Тэза с нашего двора

Снова посигналил шофёр. Тэза продолжала сидеть без движения.

Моряк подошёл и положил ей на плечо свою квадратную ладонь.

— Вас никто не осудит: живые тянутся к живым.

— Мёртвые сильней живых, — тихо произнесла Тэза.

Призывно сигналил шофёр.

Глядя сквозь открытое окно на разорённую квартиру. Броня растерянно произнесла:

— Ведь вас уже выписали.

Баба Маня продолжала сидеть, обнимая свою любимую подушку.

— А вы что скажете? — обратился к ней один из братьев Кастропуло.

И она произнесла в ответ одну-единственную фразу, которую выучила за все эти месяцы:

— Май нейм из Маня.

ПРОЛОГ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Прошли годы. Пришла перестройка. Заколебалась почва под ногами, повалились идолы с пьедесталов, невероятное стало возможным, а возможное — невероятным.

Страна напоминала дерево, которое трясёт налетевший ураган. Растерянные люди, как сорванные листья, закружились в этом вихре и, подхваченные им, понеслись в разные страны, в чужие края, за моря и океаны.

Именно о них, унесённых и разбросанных, вырванных из родной земли и пересаженных в незнакомую почву, прижившихся и отторгнутых, удовлетворённых и отчаявшихся — именно о них эта вторая часть повести, продолжение первой.

Прошли годы, возмужали мы, повзрослели дети, выросли внуки, мы всё стремительней движемся от нашего «вчера» к нашему «сегодня», поэтому в моём повествовании, рядом с прежними, полюбившимися героями, появятся новые, с которыми вам предстоит познакомиться и, я надеюсь, тоже полюбить их.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Перестройка принесла амнистию, которая прервала срок Жориной отсидки. Он вернулся ещё более худым и синим, похожим на бройлерного петуха на пенсии. Его вставная челюсть была разбита в тюремной драке, поэтому выпадала не сразу, а по частям.

Тэза освободила ему комнату Мани, а сама перешла в его бывшее «купе». Теперь у них была общая гостиная и по отдельной спальне — у Жоры появилась возможность жениться хоть каждый день. Но он не торопился.

— Надо оглядеться, — объяснял он Тэзе, просматривая газеты, заполненные сообщениями об открытии кооперативов и совместных предприятий. — Что-то мне не по душе это пиршество демократии.

— Ты же всегда жаловался на контроль прокуратуры и ревизоров, — удивлялась Тэза.

— Да. Но это лучше, чем массовый психоз неограниченных возможностей. Чем они будут неограниченней, тем их быстрее ограничат. Грабить советскую власть намного привычней при диктатуре пролетариата.

С помощью торговых друзей Жора устроился заведующим какой-то перевалочной продуктовой базы. Отправляя вагон крупы, он добывал мышей, пускал их во внутрь, оставлял им мешок перловки «на прокорм», а остальную крупу пускал «налево». Вагон приходил пустым, но там кишели мыши — было на кого списывать потери.

Потом его устроили завскладом при обувном магазине. Вскоре, после очередной реорганизации в торговле, магазин ликвидировали, а про склад забыли. Туда регулярно завозили обувь, и она тут же распродавалась — Жора прекрасно обходился без магазина. У него завелись деньги, он модно оделся, вставил новую челюсть, но с женитьбой не спешил. Его многопудовая невеста Мэри, обиженная и оскорблённая, вышла замуж за мусью Грабовского, который в первую же брачную ночь ушёл в запой и ещё не вернулся.

А город бурлил свободой. Почти ежедневно возникали всё новые и новые неформальные объединения: националисты, сионисты, анархисты, реформисты…

— Я всегда любил бардак, — ворчал Жора, — но не в государственном масштабе. Они хотят жить по-европейски, оставаясь азиатами. Посмотри вокруг: заводы стоят, бандиты грабят, банки лопаются и бесследно исчезают…

— Но на съезде приняли очень много разумных законов — они должны дать результаты, — успокаивала его Тэза.

Жора саркастически хмыкал.

— Со мной в камере сидел аферист старой школы, вот кто, действительно, умница, философ. Он любил повторять: «Запомни, мальчик: талон на галоши — это ещё не галоши!». Ты обратила внимание, сколько продуктовых магазинов закрылось на ремонт?.. Что это? Коллективная страсть к реконструкции?.. Нет! Это показатель отсутствия. Колбаса ещё есть, но её можно использовать только вместо мыла, которого уже нет. Я всегда доставал еду через задние проходы магазинов, да и сейчас могу, но сколько можно быть продуктовым педерастом?!

Словом, Жора не на шутку затосковал.

Однажды он посадил Тэзу на диван, сел рядом, поёрзал, вдохнул воздух и сообщил:

— Я решил: я уезжаю из этой страны.

Тэза молчала.

— Я был бы счастлив забрать тебя с собой. — продолжил Жора. — И Лёша был бы рад, и тебе было бы хорошо…

— Я не уехала даже с родной дочерью, — тихо произнесла Тэза.

— Поэтому я тебя и не уговариваю. Но знай: Мариночку и Маню я не оставлю, я буду им полезен.

Он решил ехать, не откладывая, немедленно, пока «крышка не захлопнулась».

— Но сейчас же выпускают всех и свободно.

— Кому ты веришь? Этот светофор может очень быстро поменять цвет: сегодня зелёный, завтра красный, а послезавтра — дубинкой по голове.

Самый простой путь — это был вызов в Израиль, с помощью которого можно махнуть в Америку. Но как получить этот желанный вызов — ведь в Жоре не было ни капли семитской крови.

— Может, у вас в роду завалялся какой-нибудь еврей? — пыталась заронить в него надежду Тэза. Но Жора грустно отмахивался.

— Откуда? У нас с Лёшей все предки — донские казаки, ещё те антисемиты. Когда Лёша женился на тебе, они его прокляли, а за одно и меня… Как уехать? Как?..

Отъезд становился массовым, эмиграция превращалась в эвакуацию. Если раньше ехали по убеждению или за благополучием, то теперь, удручённые всеобщим развалом, подгоняемые истерическими угрозами общества «Память», просто уносили ноги в предчувствии беды. В Одессе пустели поликлиники, конструкторские бюро, редели ряды преподавателей ВУЗов, особенно, консерватории. Поэтому никого не удивляла записка, пришпиленная каким-то шутником к дверям райкома комсомола: «Райком закрыт — все ушли в ОВИР».

Несколько недель подряд Жора давал объявления в «Вечёрке»: «Симпатичный и обеспеченный мужчина среднего возраста ищет подругу жизни еврейской национальности, любительницу путешествовать».

Но никто не откликался.

— Пока я сидел, их всех разобрали, — сетовал Жора. — Знаешь, сколько сегодня стоит фиктивный брак с еврейкой? Десять тысяч!.. И сумма с каждым днём растёт — грузины взбивают цену.

— Он стал посещать синагогу, примеряясь к принятию иудаизма.

— Мы договорились: я принимаю обряд, а они мне обеспечивают вызов, — сообщил Жора двоюродному брату Тэзы Алику Розину, пригласив его в кафе, чтобы посоветоваться.

— А если на таможне потребуют предъявить телесные доказательства? — с самым серьёзным видом спросил Алик.

— Неужели могут? — испугался Жора, которого от постоянных переживаний покинуло его природное чувство юмора.

— Это естественно, иначе все рванут. Придётся тебе делать обрезание.

— Ой! В пятьдесят лет — это больно!

— Конечно, я мог бы прийти и предъявить за тебя, — на полном серьёзе предложил Алик, — но вдруг они поставят штамп, чтоб нельзя было использовать дважды. А я ведь тоже собираюсь, тогда меня не выпустят.

Не выдержав собственных измышлений, Алик рассмеялся. Но Жора даже не улыбнулся.

— Кончай пугать, всё равно я резать не дам, не стану рисковать: ведь от обрезания до кастрации — один взмах… Придется ехать и покупать национальность.

— А где этим торгуют?

— В Махачкале. Там есть один тихий кооператив, который плодит евреев.

Назавтра он улетел. Вернулся через неделю и прибежал к Алику похвастаться своим новым паспортом.

— Смотри: я уже не Георгий Семёнович, а Георгий Соломонович!

— Пошёл вон, жидовская морда! — крикнул Алик, и Жора счастливо рассмеялся.

Через месяц он получил вызов, ушёл с работы, подал документы в ОВИР и стал готовиться к отъезду.

Отъезжающие были похожи на гончих псов: Где дают?.. Что дают?.. Когда?.. По сколько?.. И выстраивались очереди, и шла перепись, и отмечались по утра и вечерам. У каждой семьи за прожитую жизнь было что-то накоплено, плюс деньги, полученные за распродажу имущества: машины, холодильника, телевизора, табуреток… У одних — набегали тысячи рублей, у других — сотни, но всех их надо было во что-то «вложить», ибо обменивали гроши. Поэтому скупали всё подряд: упакованную мебель, которую отправляли не распаковывая, металлическую посуду, хохлому, ковры… Прошёл слух, что за границей ценится советская оптика — все ринулись скупать фотоаппараты, бинокли и даже подзорные трубы.

Следующим этапом была отправка багажа. На товарной станции стояли бесконечные очереди, чтобы получить талоны с датой отправки. Потом очереди за контейнерами, за деревянными ящиками и картонными коробками для упаковки вещей… Очереди за билетами на поезд или самолёт, очереди на обмен валюты… Когда одного из эмигрантов спросили, какое его самое яркое воспоминание о покинутой Родине, он ответил: «Затылок впереди стоящего человека».

— Завтра иду сдавать паспорт. — сообщил Жора. И добавил. — За это я должен заплатить пятьсот или шестьсот рублей. Как вам это нравится?

— Всё правильно, — резюмировал Алик. — Государство знает истинную цену наших паспортов, поэтому, чтобы оно согласилось их забрать, надо ему доплачивать.

Жора не хотел «идти за стадом», стоять в очередях и заниматься громоздким багажом. Все свои деньги он решил вложить в какую-нибудь найценейшую картину или икону. Поехал в аэропорт и стал наблюдать за проходящими таможенный досмотр. Очень огорчился, увидев, как все вещи просматривают, прощупывают, просвечивают. А на каждую картину, икону, статуэтку и даже на серебряную ложечку требовалась специальная справка из министерства Культуры о том, что это — не изделие старины, не государственная ценность. Он наблюдал, как одна семья возвращала провожающим её родственникам не пропущенные вещи: портрет в раме, бронзовую собачку и несколько расписных тарелок. Затем они прокатили сквозь электронный контроль инвалидную коляску, в которой дремал старый, дряхлый дедушка. Коляску потребовали возвратить, а дедушку пропустили, хотя он-то и был самой дорогостоящей стариной, но ценности для государства уже не представлял.

— Надо везти бриллиант, его легче спрятать, — сделал вывод Жора. — И ехать поездом — там нет просвечивающих устройств.

Он стал встречаться с какими-то «деловыми авторитетами», вёл зашифрованные переговоры по телефону, где бриллиант называли Васей, а каждую тысячу долларов — морковкой: одна тысяча — одна морковка, пять тысяч — пять морковок. Если даже кто-то эти разговоры прослушивал, то он был уверен, что это Васе дают советы, как варить суп.

Наконец, вложив все свои оставшиеся деньги, Жора добыл самый популярный в Америке бриллиант — якутский… Но как эту драгоценную покупку провезти сквозь таможню?.. Жора думал днём, думал ночью и, наконец, придумал. Закрывшись в комнате, он долго изучал электросхему своего портативного телевизора «Юность». Затем снял заднюю стенку, что-то раздвинул внутри, что-то расковырял и в образовавшуюся щель затолкал свой бриллиант, зашпаклевал его и запаял. Затем, с замиранием сердца, включил — телевизор, как показалось Жоре, работал ещё лучше, чем прежде. Счастливый и гордый собой, Жора не спал до утра, обдумывая возможности, которые перед ним откроются «там» после продажи бриллианта.

Алик Розин, один из новых героев этой повести, родился в семье злокачественного коммуниста. Его отец, Ефрем, был постоянным парторгом во всех организациях, куда его направляла партия: и на угольной шахте в Донбассе, куда он пошёл по призыву, и в Университете, где потом учился, и во всех редакциях газет, в которых служил, и в обществе «Знания», где к концу жизни заведовал лекторским отделом… Добровольцем пошёл на войну, все четыре года был редактором фронтовых газет, попадал в окружение, получил три ранения, дошёл до звания майора и вернулся с кучей всевозможных орденов и медалей. Все эти награды он прикрепил к своему дважды перелицованному выходному пиджаку, который надевал только в день рождения и в день Победы. Всё остальное время орденоносный пиджак томился в целлофановом мешке. Ефрем не разрешал его прятать в шкаф — мешок с пиджаком самостоятельно висел на гвозде, вбитом в стенку, и являлся главным украшением комнаты.

Спустя два года после возвращения с фронта Ефрем получил однокомнатную квартиру в доме «Коммунист», где жили известные журналисты, писатели и средняя руководящая партийная прослойка. В то время, когда народ ютился в коммунальных квартирах и бараках, такая жилплощадь была великим благом, тем более что, ещё живя в коммуналке. Ефрем женился на молоденькой учительнице, обаятельной хохотушке Тане, которую все звали — Танюра. Она была активной комсомолкой, но сразу после женитьбы Ефрем потребовал, чтобы жена немедленно вступила в партию и родила ему сына. Танюра выполнила оба его требования, и через год в доме появился ещё один партбилет и большеглазый, горластый ребёнок — это и был Алик.

В то тяжёлое послевоенное время семья нуждалась во всём, но Ефрем убеждал жену, что это временные трудности на пути к коммунизму, а пока — надо, не щадя себя, помогать партии, и регулярно, на половину своих мизерных окладов, они покупали облигации Государственных займов. В комнате стоял шкаф, на полу лежал матрац, а на стене пиджак в целлофане — это и была вся мебель. Стола не было, ели на двух составленных табуретках, в основном, картошку, варенную, печённую или пюре. Но настал день, и Ефрема «прикрепили» к партийным пайкам, которыми партия подкармливала своих верноподданных. После первого похода в «распределитель», гордый Ефрем, вернувшись домой, вынул из пакета и протянул каждому члену семьи по белому кубику сахара-рафинада. Счастливый Алик немедленно его разгрыз и с надеждой спросил у отца:

— А коммунизм — это один кусочек сахара или два?

В доме не было не только мебели — не хватало одежды, подушек, наволочек, полотенец… Маленького Алика после купания в тазике, заворачивали в единственную простыню, на которой они все спали. После этого Танюра поспешно сушила её на батарее, чтобы она высохла до вечера. Если простыня не успевала просохнуть, Алика промокали газетами, после чего у него на животике отпечатывались фельетоны, а на попке — передовицы. Это дало Алику повод, спустя годы, ругаясь с отцом, кричать: «Мне с детства вся ваша пропаганда была до жопы!»

Ефрем пытался воспитывать сына в духе марксизма-ленинизма, но Алик яростно сопротивлялся. С малых лет он возненавидел Ленина. Дело в том, что во время майских и октябрьских праздников, на фасад их дома вешали огромное полотно с изображением вождя. Их окно получалось завешенным, в комнате становилось темно — Ленин закрывал солнце. Алик не мог видеть улицу, поэтому он проделал в Ленине дырку, там, где был зрачок, и смотрел на мир сквозь Ленина. После этой глазной операции вождь мирового пролетариата окосел, но на их счастье, они жили на пятом этаже, и снизу этого никто не заметил.

Алик с детства не был подарком для родителей. Его необузданный нрав и острый язык вызывали постоянные скандалы во всех школах, где он учился. Однажды, во время урока астрономии, на вопрос учителя «Кто спутник Венеры?», Алик ответил: «Триппер». Класс грохнул, вызвали родителей, и Ефрем в очередной раз вынужден был перевести сына в другую школу, но и здесь Алик не давал отцу передышки.

Когда классу задали сочинение на тему «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», Алик написал о своём соседе-капитане милиции, который днём учил дворовых пацанов, как надо правильно жить, а по ночам напивался и материл жену и детей. И название сочинения он перефразировал: «Мы рождены, чтоб сказку сделать быдлу». Молодой учитель литературы оказался нормальным парнем: он скрыл «крамолу» от дирекции, но отдал её Ефрему. Прочитав это сочинение, Ефрем порвал его на клочки и устроил сыну такой разнос, после которого Алик сутки ночевал у одноклассника, а у Танюры был сердечный приступ.

Ефрем постоянно пытался воспитывать в сыне патриотические чувства. Как-то проезжая в автобусе мимо танка, стоящего на пьедестале, он с гордостью пояснил:

— Такие памятники — по всей стране. Но это не просто памятники — эти танки боеспособны, только заправить горючим и вперёд. Представляешь, сколько у нас неучтённой боевой силы!

— А памятники Ленину? — издеваясь, подхватил Алик. — Если их снять с пьедесталов и пустить на врагов? Это же миллионы пуленепробиваемых бойцов!

Аликрос с удивительным для того времени полным отсутствием страха и с каждым годом в нём формировался и крепчал внутренний протест против процветающего вокруг социдиотизма…

— Почему нас и студентов посылают собирать урожай вместо колхозников?.. Пусть тогда колхозники приезжают и сдают вместо нас экзамены!.. — кричал он на открытом родительском собрании, к ужасу своего классного руководителя.

А однажды, в годовщину смерти Ленина, учитель истории два урока подряд читал им письма вождя к съезду, к Надежде Константиновне Крупской, к деревенской бедноте, к питерским рабочим… После долгожданного звонка усталый Алик со вздохом подвёл итог: «Ленин умер, но почта его живёт!».

В каждом табеле Алика Розина стояли пятёрки и четвёрки по всем предметам и непременная тройка по поведению. Ефрем и Танюра перетаскивали сына из школы в школу, дотянули до аттестата зрелости и уговорили поступать в Университет. Но, несмотря на хорошие оценки на вступительных экзаменах, Алика второй год подряд туда не принимали. Он подавал на филологический факультет, на юридический, на философский — тот же результат. После очередного отказа он записался на приём к проректору, требуя объяснений. Их беседа закончилась скандалом.

Алик схватил стоящую на столе чернильницу и швырнул её в хозяина кабинета. Пришлось Ефрему идти на поклон к своим друзьям в МВД, чтобы освободить сына из милиции.

Дома он устроил Алику очередную проработку, но тот даже не стал оправдываться.

— Да, я пульнул в него чернильницу, потому что он — махровый антисемит!.. И государство поощряет его, ведь у нас государственный антисемитизм! И не делай вид, что ты этого не знаешь.

— Но я же столько лет работаю заведующим отделом в газете обкома партии! — пытался возразить Ефрем.

— А знаешь почему? Ты им нужен для показухи. И тебя не снимают с этой должности, потому что ты попал в номенклатуру. Вы, как вареники в макитре: вас трясут, перетряхивают, то вверх, то вниз, но из макитры ты уже не выпадешь. В Советском Союзе есть такая должность: номенклатурный еврей, вот ты им и работаешь!

— Ты несёшь антисоветскую чушь — партия давно решила национальный вопрос.