Газета Завтра 250 (89 1998)

Я понял, к чему все идет еще десяток лет назад: из самолета я заметил, что город перестал расти и теперь, как желудок при язве, поедает самого себя. Моя жена поняла это, увидев однажды на здании заводской столовой вывеску "Казино". Город - это преобразование дикой земли в упорядоченную жизнь. Когда рост города прекращается, начинается перемалывание собственных костей.

И вот теперь этот обвал, кризис. Я старался взглянуть в беспощадные пустые глазницы его, разгадать его жуткие черты во внешних проявлениях, в людях, машинах, домах, реке. И я понял, что внешне кризис не различим: замена арабских цифр на ценниках и еле слышный сквозь общее молчание плач бедных людей в тесных квартирах приобрели лишь статистически неправдоподобный размах. Кризис таится внутри, он сожрал чрево наше, он обратился в хаос, неустроенность, страх голода и мрак растерянности перед ценами, он разъединил нас и отделил от всего мира.

Общественные институты: библиотеки, школы, поликлиники, стройки, власть и магазины - стали будто прозрачными, их плохо видно. Я библиотекарь, недавно я осознал, что мир книг стал гораздо более ярким, чем наваливающаяся на меня со всех сторон реальность, и я все чаще засиживаюсь на работе допоздна. Мои дети ходят в школу, но попадают в холодное здание-муравейник, где просто проводят время; учебников нет, питания нет, учителя заявляют, что без денег не выйдут на работу, и я их понимаю. Моя мать таскается по врачам, но лекарств нет, плохо питающиеся врачи встречают ее непонимающими взглядами, и их я тоже понимаю. Я больше не просыпаюсь по утрам от скрежета работающих кранов и бульдозеров, и уличная тишина, которая раньше меня бы порадовала, теперь стучит мне в виски. Наш мэр, верно, болен, или его нет, может, он сбежал, никого нет из власти, и мы одни. Магазины превратились в музеи, где "руками не трогать", а купить денег нет. Впрочем, хлеб покупаем, он очень вкусный, горячий запах его так и бьет в ноздри, наверное, оттого, что я понимаю: скоро не станет и его.

Тольятти - это ВАЗ. Мой отец всегда казался мне самым сильным человеком, потому что он работал на самом знаменитом заводе страны. Теперь завод, облепленный посредниками и бандитами, наверное, скоро разорится, превратится в живое гнездо для чужих личинок. Я слышал, за этот месяц у посредников сплошные праздники: завод продавал им машины по прежней цене, а они перепродали по новому курсу и, став миллионерами, пересели с "девяток" на джипы. Сейчас посредники с какой-то обреченностью веселятся, предчувствуя, что скоро придет конец и им: обвалившаяся кровля громадного завода погребет под собой всех. Посредники с непонятной поспешностью разговаривают по сотовым телефонам в засаленных чехлах и уже не въезжают в новые дома, оставаясь дожидаться в старых квартирах.

Кризис отравил весь город, заразил его раком легких и кишок, который рвется теперь наружу сквозь прогнивший кожный покров, сквозь стекла, плиты, бетон, автобусы и разбитые фонари. Пока он выплескивается только резкими вспышками отдельной беды, опасности, отчаяния: в бешеной угрозе жалкого нищего, выбрасывающего руку к твоему горлу в ожидании подаяния, в судорожном движении водителя, отказавшегося везти по прежней расценке, в отчужденности людей на остановке, каждый из которых уезжает своим автобусом по единственному темному шоссе, в болезненной страсти к бесплатным уличным таксофонам, по которым звонящие не могут наговориться, в необъяснимой жестокости уличной драки, в бессильной усталости прохожего, застывшего на месте посреди пустой улицы.

Энергии не осталось. Мне говорят, что бунт придет. Я слышал, что когда город окончательно потонет в горах и степных травах, тогда-то придет Стенька с булавой и зальет Волгу кровью. Но я не верю: для бунта нужна сила, а мы устали. Кто-то устроил летом забастовку на фабрике - их хотели выгнать, но через пять дней фабрика остановилась сама, и теперь увольняют всех. Пару месяцев назад кто-то из рабочих пошел колотить окна в директорском кабинете за то, что денег не платили, - его привлекли за хулиганку, и передачи ему носит одна только жена. В эти дни кто-то у нас собирается идти пешком на Москву, поставили палаточный городок, ждут пополнения, вот-вот двинутся. Но когда, кто, по какой дороге - никто не знает. Радио и ТВ молчат. Они всегда молчат.

Голода пока еще нет, но, видя по телевизору города Приморья или северные поселки, я понимаю, что это такие же тольятти и живут там такие же люди, и что скоро голод доберется до нас и никого не пощадит. Все провинциальные города - тольятти, и у каждого есть своя Волга. Просто наша - больше, поэтому до нас пока не докатилось. Но мы все ждем его, голода, и когда он придет, моей семье придется уехать прочь из города, осесть на земле, чтобы прокормить себя.

Сейчас говорят о сепаратизме, то есть отделенности. Губернаторы, не желающие платить налоги, туземные вожди, забывающие русский язык… Я же вижу сепаратизм другого свойства: мой город в одиночестве на необъятных просторах изо всех сил карабкается вверх, чтобы не пропасть насовсем, а вокруг никого нет, все запасы иссякли, все связи порваны. Здесь, в полях средней Волги, нет родимости Русской возвышенности, когда может прокормить родная земля, здесь по ночам проступают контуры первых приграничных поселений, здесь нельзя без остальной России. А ее нет.

Мы не ощущаем, что такое Москва. С недавних пор название нашей столицы превратилось в имя собственное хищного зверя, монстра, высасывающего из нас налоги и людей, заражающего нас, как неприличными болезнями, кризисами и развратом. Монстр душит нас. Москва теперь где-то очень далеко, оторванно взирает на нас и налетает, как дракон.

Мы не знаем уже, что такое Россия. До Москвы - 1000 км, до Челябинска - 900, а до казахской границы - 200, мы одни здесь, и живем, как в скорлупке, зажатые меж боками Татарстана и Казахстана. Раньше мы чувствовали нити одного общего нашего государства, которое держало всех нас вместе, а теперь остались лишь паутины дорожных развязок и нагромождения линий электропередач, да телевизоры, где Москва для нас так же далеко, как и Киев, и Санта-Барбара. И даже Самара, которая, по слухам, лежит всего-то в сотне километрах от нас, стала недосягаема. Самара, чье революционное название кануло в воду, оставшись лишь в имени водохранилища, Самара, наша местная столица и старший брат, которого мы в душе всегда ставили ниже себя, она стала теперь таким же призраком, как и вся остальная Россия, чужим городом с местными русскими жителями, которым до наших бед дела нет. Исчезает Россия, остаются сотни тысяч тольятти. Совсем скоро жители моего города станут называть себя тольяттинцами или волжанами, но не русскими, и это будет настоящий сепаратизм.

Я устал от вида мертвого города, я жду человека, который показал бы путь к жизни. Я хочу видеть лидера - пусть он позовет меня, и я пойду за ним до победы.

Алексей САНЧЕНКО

Тольятти

СЕМЬЯ В БЛОКАДЕ

ГОСУДАРСТВО нанесло очередной удар по семье. Само по себе русское общество крепко. Но правительство, как молодой цветущий алкоголик, методичными порциями сивушных указов и постановлений насилует нервы этого общества, клетки и ячейки.

Семьи защищаются от отравы. И всякая по-своему.

Раскрываю телефонную книжку и наугад звоню старым знакомым в далекий Северодвинск.

Семья у однокурсника типичная: он - инженер на судостроительном заводе, Лариса - зубной врач. Сын - студент. Внук Артем, оставшийся от старшего сына, погибшего в автокатастрофе. Бабушка Полина Феодосьевна. Фамилия семьи - Кремлевы.

К аппарату подходит “сам”. Спрашиваю:

- Ну как вы там, Серега, в славном городе северных корабелов? Доллары все поменял?

- Только что об этом с бабой Полей говорили. Она сейчас менять пошла.

- Неужто у старушки зеленые водились?

- Какие там зеленые. Вот уже полгода, как у нее хобби появилось - бутылки собирать. А ведь она бывшая учительница, на доске почета у нее фотография висела когда-то. Куда все делось? Все лето за бутылками охотилась. Ее одна продавщица приняла за нищенку. Или просто пожалела. Приходите, говорит, ко мне в магазин, Полина Феодосьевна, я вам старую мелочь будут отдавать. Менять ее одни хлопоты, инкассаторы не берут, самой продавщице в банке толкаться некогда. Вот наша Полина Феодосьевна килограммов пять этих железок сейчас уволокла менять в банк. Она пытается оставаться все такой же гордой, независимой советской учительницей. Не желает быть нам в обузу. И вот, значит, тоже ринулась в банк, в “пункт обмена”. А меня от одного этого слова “банк” трясет…

- Чего, одна Полина Феодосьевна, дергается, что ли?

- Куда там до нас бабушке! Мы такую операцию вчера провернули - закачаешься! Взяли последние четыреста рублей из заначки и купили Ларке туфли. Оцени! Все крупу, спички кинулись подбирать с прилавков. А мы неплохие туфли купили. И таким образом вылечились от шока. А то я смотрю на Ларку - у нее глаза, как у наркоманки со стажем. И день, и второй, и третий. Мечется по магазинам с этими несчастными четырьмястами рублями, выискивает где цены самые низкие, чтобы не прогореть. А чему там прогорать-то? Хлеба на месяц купишь, и все. А мы классные туфли купили! Теперь - весело стало. У меня на заводе последний раз в июле зарплату дали. Заказ был от шведов - сделать прогулочную подводную лодку, туристов катать по фьордам. Мы уже всю документацию слепили, стапель смонтировали. В ноябре у нас уже должны были начаться проплаты на изготовление. Инвестор был надежный. Захрустели бы и у нас грины в карманах. На Рождество я машину себе хотел новую купить. “Жигулю” моему, сам знаешь, уже тринадцать лет. Сгнил весь. Нам уже и оклады объявили. Конкурс был на инженерные вакансии - один к семи. Я контракт подписал. И вдруг этот обвал. Прихожу на завод, к руководителю группы. Он говорит: только что звонили из Стокгольма, с фирмы. Проплата откладывается до неопределенного времени. И меня, как всех, шуранули в отпуск. Ну тут я рванул, конечно, на садовый участок. Мы с мужиками раскорчевали дополнительный овраг и там картошки насадили. Потом сварили на заводе одно общее овощехранилище из нержавейки. Такой бак шесть на три, как железнодорожный контейнер. В счет зарплаты. В общем, нержавейкой с нами расплатились за два месяца. Но емкость, я тебе скажу, получилась красивая. Систему вентиляции сделали принудительную, как в бомбоубежище. И закопали все это на склоне, в сухом месте. Никакому ворью не взять наш “объект”. Нужно только взрывать. Люк задраен вертушкой от атомной подводной лодки. Сейчас как раз копать тот участок собираемся. Урожай отличный…

- А на соль, как я понял, бабушка заработает?

- А чего бабушка? Она войну пережила. Она опыт имеет. Мы воспользуемся опытом, не гордые.

- Лариса дома?

- Сейчас позову, - говорит Сергей.

Через минуту мы говорим с “самой”.

- Но у тебя-то, Лариса, вроде профессия вечная. Зубы во всякие времена у людей болят, а сейчас, наверное, еще и почаще, и посильнее. Или наоборот, меньше сладкого стали есть, и зубы здоровее стали, и зубным врачам - тоже принудительный отпуск?

- Машинка сломалась. Редуктор полетел. - В голосе женщины послышалась настоящая скорбь, и мне стало не до шуточек. Бормашинка кормила в последнее время все их семейство. В прошлом году они даже в Крым ездили, сумев скопить определенную сумму.

- Слушай, Лариса, насколько я помню, тебе эту бормашинку сделали на северодвинском заводе. По конверсии. Чего, неужели им не отремонтировать своему человеку, со скидкой или еще с какими-нибудь льготами?

- Да не в этом дело. Из цеха точной механики все разбежались давно. Оборудование распродали за границу. И специалистов нет. На всем заводе некому бормашинку отремонтировать…

В разговор вступает Сергей.

- Мы же эту туристическую подводную лодку делаем только в корпусе, Саня. Ну, ты понимаешь, как все равно то овощехранилище. Грубая, грязная сварная работа - это для нас, для русских. А начинку итальянцы подрядились монтировать. Все тонкие технологии у нас - в глубоком загоне. Я сам пытался ковыряться в Ларкином боре. Чего там - редуктор! Это же третий курс института! Но ты знаешь, оказывается, какие чудные мы редукторы умели делать! Там припуски - сотые доли микрона. Такие напрессовки могли и раньше делать только три человека в цехе. Где они? Один спился. Один челночил, потом квартиру продал, исчез с горизонта. Третий руки поморозил на охоте. Кончились наши местные левши. Других не предвидится. Валенки теперь учимся подшивать.

- Не рано вы стали к зиме-то готовиться, ребята? Я смотрю телик, бабье лето и у вас еще в самом разгаре

- Давно же ты свалил с северов. Забыл, что месяц разница между вами и нами. Вот-вот первый снег повалит. Уже ветер повернул на восток. А из мэрии пришло сообщение, что отопление включат только пятнадцатого октября. Ты хоть представляешь еще, что такое пятнадцатое октября здесь у нас? Помнишь, что к ноябрьским праздникам уже Двина вставала. А в середине октября ночью - минус пять, семь. Многое изменилось в стране, мой дорогой, но климат-то остался прежним.

- Так тебе, Серега, надо не валенки подшивать, а обогреватель мастерить. Возьми вольфрамовую проволоку, намотай на кирпичи - и в сеть. Я прошлой зимой был у беженцев в одном подмосковном колхозе, так они там вообще без печки зимовали благодаря таким нагревателям. Для киловаттника нужно два метра проволоки диаметром полтора миллиметра…

- Я представляю, конечно, Саня, эту технику, этот лагерь беженцев. И все-таки живут-то, наверно, не в девятиэтажках, где электрощитки под замком, а в каких-нибудь двухэтажных арболитовых домиках. Высунь руку из форточки - и вот они провода. Минуя счетчик, тягай энергию. А у нас - пробки моментом вышибет. Ты, бывший инженер, представь вообще-то, что получится, если в каждой квартире по такому “жулику” врубят. У нас в доме сто квартир. Районная подстанция отключится только от одного нашего дома. Сентябрь, октябрь пережить - полбеды. Впереди все-таки теплые батареи маячат. Но ведь мэрия еще и второе предупреждение сделала: топлива на ТЭЦ хватит только до декабря…

- Слушай, Серега, в другой раз я тебя опять бы стал подкалывать насчет твоего прошлого, твоей борьбы против Архангельской атомной станции. Но сейчас чего-то у меня язык не подворачивается издеваться над тобой. Ты знаешь что, мужик, давай-ка в декабре ко мне в Москву приезжай. Перебьемся тут как-нибудь до тепла. У нас пока Лужков вроде не собирается отключать отопление…

- Спасибо, конечно. Видно будет. Я не отказываюсь. Вдруг придется воспользоваться. У нас ведь Артемка. Его жалко. Болезненный парнишка растет. Мы-то как-нибудь переживем, а вот с ним будет сложно. Ну а в общем-то мы тут еще один вариант проработали. Лешка у нас уже на третий курс перешел и устроился подрабатывать в котельную учебного корпуса. Помнишь, в лесотехническим была военная кафедра, отдельный дом такой, кирпичный, двухэтажный. Теперь там бизнес-курс. А котельная как была отдельная, так и теперь дымит. Уголь дорого покупать, так институт со своих учебных делянок лес вывез. Студенты - Лешка их возглавлял - распилили, раскололи на чистом энтузиазме: хотят ребята учиться. Так что тепло обеспечено. И там, в котельне, есть две комнатки, где можно всей семьей разместиться во время морозов.

- Помнишь, а ведь и мы с тобой когда-то подрабатывали в этой котельной. И девок туда водили. Лариса по параллельному не слушает, надеюсь. Как она у тебя, не ревнивая, надеюсь. Дело-то прошлое.

- Она Артемку укладывает. Бабушка дедушку давно уже не ревнует. А насчет котельных, так тогда это было естественно как-то. Тогда почти весь Северодвинск дровами отапливался. Теперь, считай, лет на тридцать нас откинули в пошлое господа банкиры, мистеры-монетаристы.

- У сына своего учись. Смотри, какой герой у тебя Лешка! Вот так и нам надо.

- Знаешь, это после смерти Геры (старшего сына) он таким стал. Эта смерть потрясла его. Я тогда был развалина моральный. Года полтора-два в себя приходил и на младшего внимания не обращал. Мне все равно было. Пил по-черному. Бросил парня на произвол судьбы. И он какую-то жизнь там начал, дома редко показывался. Мне казалось, станет уличным. А он в институт поступил. Какой-то торговлей промышлял. Короче - сам себя содержал. А нынче летом с другом взял подряд у городских властей на рубку сухостоя. После урагана предписание вышло из Москвы строжайшее - весь оставшийся на корню сухостой срубить. Желающих было много. Но мой парень как-то вырвал этот кусок хлеба с маслом. Дали им хорошую бензопилу - и они не разгибались, без выходных весь город очистили. Втихаря спиленные стволы на дрова продавали. То есть на карманные расходы имели сразу же, независимо от окончательного расчета. Ну вот, свалили последнюю лесину, пошли за расчетом в мэрию. По шесть тысяч им полагалось в руки. Начальнички сказали - ставим вас в очередь. Года через два получите. Или есть другой вариант. И направили их в подставную фирму. Там такое условие: сейчас - по две тысячи в руки, а от остальных отказываетесь. Оцени замашки отечественных кровопийц! Ну, правда, потом они еще ребятам билеты до Питера и обратно дали. Железнодорожники по взаиморасчетам так с мэрией расплачиваются. И наш парень повез с кафедры на какой-то молодежный лесной симпозиум в Питер образцы саженцев лиственниц - уникальной какой-то породы. Она только в наших краях водится и великолепно приживается в городах. Питерские новые власти отказались от финских саженцев и заключили договор с нашими пацанами…

- Я же говорю, парень у тебя гениальный растет. Отколется отцу на старости кусок хлеба.

- Ну поехали, значит, они в почтовом вагоне. То есть железная дорога расплачивается отнюдь не купейными местами. Везли пятьдесят саженцев в деревянных ящиках. Первая посадка намечалась в районе Аничкова моста. Было это в конце августа. Они попадают в самый кризис. Питерская мэрия отказывается от всех договоров, зеленое хозяйство сворачивается в городе. И все саженцы полетели в мусорный контейнер. Обратно в багажном вагоне на тюках вернулся наш студентик. Но что поразительно - учебу опять не собирается бросать. Такой упертый оказался. И не пьет. В рот не берет. Вот бабушка из банка пришла. Улыбается. “Провернула операцию, Полина Феодосьевна?” Похоже, всю мелочь деноминировала. А вчера Ларка ходила за детским пособием для Артема, так знаешь, чем с ней расплатились? Водкой. Три бутылки дали. Хоть развязывай, ты прикинь. Как хорошо бы сейчас запить месячишка на два, на три. Очухаться - кризис позади. Зюганов президент. Завод пашет. Дворником-то меня туда всяко бы взяли, как я ни запей. Такими кадрами не бросаются…

Разговор по телефону затянулся. Наконец, мы распрощались. В трубке загудело. Разъединились души, устремились каждая в свой полет. Доведется ли свидеться-сговориться по телефону еще раз? Когда? Вот-вот вслед за бензином вздорожает и междугородка. Опять семьи русских людей останутся один на один со взбесившимся государством. Будут держать оборону до последнего, а потом, конечно, уже по логике военного времени, перейдут в решительное наступление.

Александр СИНЦОВ

СМЕРТЬ ГОРНИЗОНА

С ДЕТСТВА люблю копать картошку. Жили мы тогда скромно. Отца у меня не было - он нас с матерью бросил сразу после моего рождения. Мать учительствовала в поселковой школе, и ее зарплаты хватало лишь на то, чтобы заплатить за комнату, которую она снимала, да на продукты в местном сельмаге. Поэтому колхоз каждую осень выделял нам несколько грядок на одном из своих полей. Копать картошку мы отправлялись обычно со всем ее классом.. Ребята с удовольствием помогали нам. Было весело и интересно. После того как последний мешок был наполнен, мы всегда разводили костер и пекли в нем картошку. С тех пор в сознании копка картошки навсегда осталась связанной с запахами костра и угольным привкусом на языке…

…Урожай в этом году плохой. Весна была холодной и дождливой. Поэтому отсадились поздно. А в июне ударила небывалая жара. Даже наши калининские болота высохли, над полями дрожало жаркое сухое марево. В июле опять пришли холода и дожди. В общем три мешка посадил, а сейчас, выкопав пол-огорода, едва набрал шесть…

Когда-то, еще в училище, к нам приехали ветераны авиации. И один из них - совсем старенький дед, рассказывал нам, как еще в девятнадцатом его, красного "военлета", за храбрость наградили кожаным регланом и двумя мешками картошки… Дело было осенью и мы как раз готовились выезжать в поля на уборку урожая. Наш комэска все шутил: мол, запоминайте, как картошка в поле выглядит, а то теперь до пенсии ее только под плоскостями и увидите… Знал бы он тогда, как ошибался.

Я, подполковник российских ВВС, командир эскадрильи, на восемнадцатом году службы и тридцать втором выслуги копаю сегодня картошку и считаю это одним из самых главных своих дел в году. Последний раз зарплату получал в мае. С тех пор ни копейки из полковой кассы я не получил. Ни отпускных, ни курортных - ничего. Поэтому отпуск свой я, как обычно в последние годы, провел "при части" - сидел дома. Ходил на рыбалку - насушил килограммов десять лещей и плотвы. За грибами - жена целую наволочку боровиков насушила да еще кадушку в гараже засолили. Съездил два раза в Москву - попробовал "таксовать", да только когда посчитал - получились слезы. За вычетом бензина и ремонтов моей старушки "шестерки" едва полсотни наскреб. А надо только за долги отдать полтора "лимона". Одолжил у моего бывшего "прапора" из ИАС. Тот после увольнения подался в "челноки", вместе с женой в Твери на рынке стоит. Турецким шмотьем торгует. Спасибо ему - по старой памяти выручает. Да только как теперь этот долг отдавать - не представляю. Брал-то долларами, а они теперь в три раза прыгнули. Если и выдадут скоро получку, то вся она за долги сразу и уйдет. По майскому курсу было семьсот долларов, а теперь - двести…

В военторге теперь одни пустые полки. Все размели. Причем не столько наши, гарнизонные, сколько чужие… У наших в кармане - шиш. В два дня весь военторг размели. Крупы, консервы, мыло, сахар, муку. Наши повозмущались было, да только куда там. Продавщицам все равно, кому продавать, они и так последние месяцы без выручки сидели. А тут такой наплыв. Но я-то еще ничего - у меня огород, жена в зверосовхозе секретарем работает. Хоть и за четыреста тысяч с двумя институтами, при хаме и пьянице директоре, а все же за "живые" деньги. А вот лейтенантам нашим - вообще "труба". Из моих эскадрильских только у одного жена работу нашла в городе. Да и то в поликлинике, а там тоже два месяца как не платят. У троих - дети маленькие. Больно видеть - ведь просто голодают. Лейтенанты домой в термосах обеды и ужины таскают. На троих делят.

…Плохая в этом году картошка. В прошлом еще ничего была. И нам хватало, и лейтенантам мешок в месяц получалось привозить. А в этом - дай Бог, самим прокормиться. Юлька с Вовкой растут не по дням, а по часам. Полгода назад обоим джинсы купил, а теперь совсем малы стали. Третью зиму в китайских пуховиках ходят. Перья, как с кур, сыпятся. Руки скоро по локоть из рукавов вылезут. Думал, деньги получу - куплю новые. Да только теперь все за долги уйдет…

Марина что-то совсем в этом году сдала. Почки на здешней воде посадила. Две недели в больнице пролежала. Хорошо, Николаев на лекарства одолжил. Подняли на ноги. Да только это все временно. Лечиться надо по-настоящему, ехать в санаторий. А это опять деньги…

За восемь месяцев я налетал двадцать шесть часов. Три с минутами - за месяц. Смешно! Летчик 1-го класса. Недавно заметил, что боюсь садиться в кабину - нет уверенности в себе. В соседнем полку недавно один ас вообще "на брюхо" сел. Шасси забыл выпустить. И ведь не какой-нибудь там лейтенант-первогодок, а целый "замкомэска", первоклассный летчик. Когда-то нам рассказывали, как ужастик, о том, что на Кубе из-за блокады летчики по сорок часов в год летают. Нам бы этот налет! Были же годы, когда я по сто двадцать часов имел… А теперь ИАС - инженерно-авиационная служба - на смену выставляет четыре машины. И не потому, что топлива мало - это само собой. А потому, что "БГ" машин больше нет - боеготовых. С трех эскадрилий мы ужались за три года до двух. С тридцати шести до двадцати. Да и из оставшихся на полеты из трех одна кое-как собирается. Многих запчастей нет и уже никогда не будет - заводы, их производившие, давно закрыты. Еще год - и из двадцати самолетов пяти не останется. Почти у всех двигателей осталось по двадцать-тридцать часов ресурса. Добьем их, и все. Можно распускать полк по домам.

…Я еще ничего - держусь. А вот заехал на прошлой неделе к Игорю Матюшенко - однокашнику по училищу. Его в прошлом году в Москву забрали в службу безопасности полетов. Так у него вообще - мрак. Живет в каком-то бараке. Комната полуподвальная, на стенах подтеки, сыро. Игорь на службе был, встретила жена. Увидела меня - застыла, как вкопанная, в дверях. Я думал, может, не вовремя, или обиду за что на меня затаила. А она вдруг разревелась как белуга. Прости, говорит, Андрей, у нас даже хлеба дома нет. Вчера последний стакан гречки сварила. Месяц без масла сидим, детей к старикам в Ярославль отправили… Был у меня полтинник - Марина дала детям тетрадки купить. В общем, я на него купила им ведро картошки, хлеба, лука и полкило сахара. Еду домой и думаю: до чего же нас этот беспалый довел. Если полковник-летчик с голодухи пухнет!

Гарнизон медленно вымирает. Люди разъезжаются кто куда. За год в полку двадцать офицеров уволились. Из десяти лейтенантов пять осталось. Все, кому есть куда уйти, кто работу "на гражданке" находит - все уходят. Остаются такие вот, как я, "старики". У кого по России ни родных, ни квартир. Матушка моя в поселке под Псковом. Хочет продать квартиру и ко мне перебраться. У них в прошлую зиму даже не топили. Завод, при котором поселок жил, закрылся, все оборудование, а заодно и котельную, хозяева продали в Эстонию на металлолом. "Буржуйкой", оставшейся с войны, грелась, на ней же и готовила. Газ им тоже перекрыли. Школа ее еще в прошлом году закрылась. А у меня все же три комнаты, участок земли в деревне. Марина, вообще, говорит, давай, пока гарнизон совсем не разогнали, продадим или поменяем квартиру на дом в деревне. Там в советские времена коттеджи понастроили для колхозников. Их чеченцы потом позанимали, да только теперь они уезжают, продают.

Что ж, может быть, она и права. Побыл летчиком, подполковником - пора и в крестьяне. Земля всегда прокормит. А тем более с военной пенсией в придачу.

…Эх, плохая нынче картошка. Хорошо, что поросенка не взял. Марине предложила бухгалтерша на работе. Мол, бери, выкормишь. Я даже хотел, было, в гараже загородку для него сделать. А потом сомнение взяло. Чем кормить? Была надежда на картошку, да только куда теперь. Ну да ничего, перезимуем. Капусты наквасили, огурцов сорок банок закрыли, грибы, варенье, клюква…

Говорят, должны керосин завезти. Так что на той неделе, может быть, пару летных смен отработаем. У меня "ночные" допуски вот закончатся. Еще хотя бы часов десять до нового года налетать - и можно дальше жить. Ты уж, Влад, извини, что в поле тебя встречаю. Такие нынче времена. Это раньше ты к нам приезжал собирать материал о новых методиках боевой подготовки, об учениях, о лучшем авиагарнизоне округа. А теперь, сам видишь, - все больше о картошке…

Сейчас гряду закончим, костерок разведем, напечем картошки! Соль у меня пока есть. Тогда твою бутылку и устаканим во славу российских ВВС…

Записал Владислав ШУРЫГИН

Тверская область, Н-ский авиационный полк

РАЗОРИЛИСЬ

В ПЕРИОД нового кризиса, потрясшего Россию, в потоке зловещих слухов о предстоящем голоде, в ожидании повышения уже и так взлетевших цен на товары первой необходимости - все чаще слышу от замордованных "реформами" людей: "Ничего и никого уже не жалко… " Кто так говорит, тот обычно предрекает (вернее, обещает) гражданскую войну - кровавую баню в одну шестую часть суши и поболе… Чтоб всему миру ударил в нос селитровый запашок рассейской демократии…

Иные говорят: "Никого не жаль, кроме детишек. Все они такие беззащитные и ни в чем, собственно, неповинные."

Третьи говорят, горько вздыхая: "Э-эх, измываются над нашим народом. Русских жалко".

- А не жалко вам "новых русских”? - спрашиваю.

Многие не понимают, о чем это я. Хотя нынешний кризис характерен именно тем, что под откос отправились тысячи накопленных за последние годы состояний. За этим - личные трагедии, но за этим социальная тенденция. Обвал рубля, банковская неразбериха страшно ударили по русским предпринимателям, классу средних собственников, которые связали свой бизнес с производством или другой деятельностью в России. Не о крупных банковских спекулянтах и их обслуге идет речь, но именно о людях, пытавшихся в современных условиях формировать в России собственное дело.

Многие из тех, кто за последние годы в деловом и финансовом отношении "встал на ноги", - сегодня брошены в грязь.

Есть среди них разные люди - каждый встречает трудности по-своему.

Один знакомый предприниматель интеллигентно и цинично рассуждал о потерях, кризисе и своей собственной судьбе.

- Ничего я не боюсь. В крайнем случае, стану жить, как раньше - был же я бедным студентом, ездил в стройотряды - кстати, неплохо себя чувствовал. В любой момент все брошу и начну, как раньше, пешком ходить, книжечки читать, театры посещать. Ведь бизнесом заниматься - это значит все 24 часа в сутки думать только о своем деле.

Другие, напротив, рассуждают так:

- За моей спиной стоят моя семья и моя фирма - это значит, есть люди, за которых я отвечаю. Есть огромный, накопленный в бизнесе опыт (ничем другим заниматься уже не умею). Объявлю в коллективе мобилизацию всех сил, урежу зарплату и еще побарахтаюсь…

По поводу перспективы отчалить за границу представители малого русского бизнеса все как один качают головой. Мол, у них не так много денег, чтобы существовать там на проценты. А шансов заняться на Западе делом - никаких.

- У них все давно поделено. Никаких не осталось зазоров.

- Жизнь там красивая, но очень тяжелая. К тому же совсем все другое… Менталитет, знаешь ли, гаденький. Только если начнут здесь убивать, рвану туда на жительство. Впрочем, еще сто раз подумаю, прежде чем решусь.

Обращает на себя внимание то, что так называемые "новые русские", изрядно поколесившие по миру, не питают никаких иллюзий в отношении Запада. Те, кому "посчастливилось" некоторое время пожить там (не по путевке), Запад просто-таки ненавидят.

- Банкиры, сыночки начальников, те, конечно, потянутся в эмиграцию. Начнись что, им здесь первым башку скрутят. К тому же денег у них навалом - можно поселиться на Канарах. А мне и таким, как я, место в России.

Характерно то, что представители "нового класса", теряя огромные суммы, в большинстве своем не подвержены апокалипсическим настроениям и нехорошим предчувствиям большинства. То ли суровые будни "русского бизнеса" выковали из них оптимистов, то ли долларовая заначка создает иллюзию защищенности…

На мой вопрос о сокращении потребностей, многие говорят, что личные потребности - ерунда, главное - найти деньги для дела. Впрочем, менять сорта сигарет на более дешевые никто не собирается.

В разговорах о приближающемся голоде и необходимости запастись продуктами на зиму - все как один демонстрируют веру в "торжество разума".

Один такой оптимист-прагматик на прошлой неделе говорил мне следующее:

- Я вчера побывал на продовольственных складах. Продуктов скопилось - море. Даже для такого города, как Москва, хватит месяца на четыре.

Я ему сказал на это, что пресловутые "полные склады" не страхуют от голода, особенно если эти склады находятся в руках идиотов или подонков.

Обзвонив знакомых "новых русских", я не нашел людей, "наваривших" на кризисе. При этом все матерят власть на чем свет стоит, однако никто не рыдает и в петлю не лезет.

- Капут полнейший… Народ свой отправил в отпуска. Сижу, ничего не делаю - жду у моря погоды. Пить, что ли, начать? - говорит мне по телефону один простодушный "деловар" - разорившийся владелец магазинчика…

Детали, сопровождающие поражение, которое терпит едва обозначивший себя класс русской буржуазии, весьма разнообразны и порой экзотичны. Так, по рассказам, некий бизнесмен, узнав о крахе близкого ему банка, напился с друзьями в пивном ресторанчике, что на Суворовском бульваре в Москве. На Пушкинской площади на пути компании встретились девушки с ипподрома, которые за небольшую плату предлагали покататься на пегой лошадке (обычно, ведя под уздцы, на ней катали детей). Поторговавшись, наш герой получил лошадь за 10 долларов США, вскочил на лошадь, дал шанкилей и ускакал в сторону Тверского бульвара. Больше ни лошади, ни его самого никто не видел…

Однако, если обойтись без баек, то речь идет о судьбе самого активного, на сегодня, слоя русских людей. Теперь, когда буржуазная реформа начала пожирать собственных детей, возникает вопрос: следует ли ждать от "опущенного" властью среднего класса протестных действий? Или миф о национал-капиталистической революции так и останется мифом?

Задавая себе этот вопрос, я вспоминаю своего знакомого - из "новых". Человек с острым выражением глаз и острым лицом (острота черт вовсе не восточная, подобный тип людей, скорее, встретишь на русском Севере).

Насколько мне известно, в молодости он много читал и занимался спортом. Школу закончил с серебряной медалью и, будучи фанатом армии, пошел в военное училище.

Служба офицером в строительных частях принесла разочарование во всем, что было связано с военной службой. Вместо романтики, он встретил бюрократизм и хамство. Как я понял, потихоньку стал гонять технику "налево", на строительство каких-то заводских дач. На этом погорел и сел.

Как ни странно, именно тюрьма окунула его в среду людей неординарных, не укладывающихся в общепринятый стандарт.

Уголовный мир, живший по своим законам и резко контрастировавший с позднесоветскими реалиями, импонировал нашему герою. Именно здесь закладывались связи и отношения, пригодившиеся в новом периоде.

Спортсмены - самый сбитый и организованный слой в Советском Союзе. С началом буржуазной реформы именно они активно кинулись осваивать новый уклад. В плазме первоначального рыночного хаоса и наш герой пригодился как организатор нескольких охранных фирм, состоящих из бывших спортсменов.