— Долли ушла от меня. Она вернулась к родителям в Мангуз. Я живу у друзей, а этот гараж принадлежит моему двоюродному брату. Похоже, что сейчас они не разыскивают меня, но я не настолько глуп, чтобы вернуться к прежней жизни и подставиться: «Вот он я. Приходите, убивайте!»

Длинный Джозеф размышлял, стоит ли использовать бесспорную вину Дель Рея, чтобы раскрутить его еще на одну бутылку, или просто сидеть и наслаждаться тяжелым кайфом от уже выпитой «Горной розы».

— А зачем ты схватил меня? — спросил он. — Зачем ты разгуливаешь с пистолетом, как какой-нибудь мафиози? Почему не дал мне увидеть моего мальчика?

Дель Рей фыркнул:

— Ты явно свихнулся, старик. Ты не мог навестить своего сына тайно. Твое счастье, что я первым увидел тебя. Ты должен меня благодарить, если бы до тебя добрались они, ты сейчас валялся бы в канаве, облитый бензином, а над тобой держали бы зажженную спичку, выпытывая, что еще ты хочешь сказать.

Джозеф содрогнулся, представив такую сцену, впрочем, мало отличающуюся от той, в которой ему довелось поучаствовать всего час назад, но он не собирался признаваться в этом перед типом в костюме и галстуке.

— Ну и что дальше?

Глаза молодого человека загорелись, будто его попросили пересказать сюжет рассказа, который он давно хочет написать.

— Мне нужно, чтобы Рени рассказала этим людям все, что они хотят знать. Если она разговаривала с этой Мартиной, то пусть пообещает больше этого не делать. Пусть оставит эту женщину в покое! Это выводит их из себя. И тогда все будет хорошо. Тогда я снова буду жить.

Даже Длинный Джозеф, который слабо представлял, в какой переплет попала Рени, почувствовал, что Дель Рей чересчур оптимистичен. Хотя какая разница?

— Это непросто, — вслух сказал Джозеф. — Совсем непросто. Рени здесь нет. На самом деле все очень сложно, то, чем мы с ней занимаемся. Мы не можем все изменить только потому, что какие-то хулиганы-африканеры запугивают тебя. — Он глянул на обеспокоенное лицо Дель Рея и покачал головой с видом пророка, скорбящего о греховности мира. — После того как я повидаю своего мальчика, мы подумаем, что можно для тебя сделать.

— После?.. Что за чушь ты несешь, приятель? — Дель Рей выпрямился и ударился головой о полку. — Больница на карантине! И даже если бы карантина не было, стоит тебе подойти к входной двери, как эти ублюдки вырвут тебе сердце!

Джозеф был спокоен и уверен в себе.

— Тогда ты, приятель, придумаешь, как нам попасть внутрь.

— Нам? Нам?

— Именно. Потому что я шел навестить сына, и если я не увижу его, я не отведу тебя к Рени или Мартине. А ты всю жизнь будешь прятаться по сортирам. Так что лучше подумай хорошенько. — Он прислонился к стене и улыбнулся устало, как бывалый искатель приключений. — Можешь подумать над этим по дороге за еще одной бутылочкой.

ГЛАВА 3

ДОМ ЗВЕРЯ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/МОДА: Одежда высокого класса — Поцелуй Смерти — мода для улицы.

(изображение: пацан на углу улицы)

ГОЛОС: Стремление лучших домов моды создать стиль одежды для улицы не нашло отклика у потребителей. Такие сети магазинов, как «Пэкрэт» и «Клоз», сообщают, что «шуты» пылятся на полках, а молодежь предпочитает простой силуэт одежды из латекса в аэрозоле.

(изображение: Бечи Барчер в магазине «Клоз» перед витриной с аэрозолями)

БАРЧЕР: «Нам нелегко было все переиграть, но сейчас латекс везде. Молодые хотят аэрозоли — и ничего не поделаешь».

Вечер в пустыне был мягким, пески лежали неподвижные и безжизненные, но Орландо Гардинера что-то тянуло вперед с силой ураганного ветра. Его друг Фредерикс оказался на удивление сильным и выносливым, но после того как погребальная урна была разбита, его силы начали иссякать, он тоже не мог сопротивляться тому, что тащило их обоих к замку, видневшемуся вдали, в котором спало нечто жуткое.

Неясно, замок ли притягивал их или что-то другое, но маленькие желтые дети-обезьяны из Дикого племени явно что-то чувствовали, выражая беспокойство пронзительными криками. Они цеплялись за Орландо, как маленькие летучие мыши. В наряде Таргора было так мало одежды, что мелюзга цеплялась прямо за его тело, образуя живую накидку из крошечных колючих пальчиков, но Орландо не обращал внимания на такие, по сравнению с его прошлыми похождениями, мелочи.

«Внутри что-то ужасное, и оно нас притягивает. Я просил богиню о помощи, но все, что я получил, — это глупые обезьяны. Чушь какая-то!»

Но в Иноземье чуши не бывает.

«А какая разница, мне все равно недолго жить, с чудовищем… или без него».

Он сделал шаг, потом второй. Обезьяны все перебрались к нему на спину и образовали колючую массу, стараясь закрыться от замка его телом. Они смертельно боялись этого места, что неудивительно, однако непонятно, почему богиня решила, будто они могут помочь?

— Спасайся бегством, Ландогарнер! — пискнул один из племени ему в ухо. — Там прячется Большое Страшное Ничто. Вся аппаратура сошла с ума. Удирай!

Орландо пытался сдержаться и не тратить время на объяснения, что для него бежать не легче, чем сочинить оперу на турецком языке. Но тут он понял, что малявка употребила слово «аппаратура», напомнив, что за этим безумием стоят машины. Он споткнулся обо что-то, торчащее из песка. Это был черепок от горшка, в котором в свое время были заперты обезьяны Дикого племени, на нем виднелся резной узор: перо в закругленном прямоугольнике.

«Войди во тьму, — говорила ему богиня Маат. [6] — Ты увидишь мой знак».

Но пока ее знак дал ему только миниатюрных обезьянок — сомнительный дар. Орландо заставил себя остановиться, сопротивляясь силе, похожей на вихрь в реактивном самолете, летящем на большой высоте с разбитым окном. Ему удалось схватить глиняный осколок прежде, чем замок притянул его ближе.

— Что ты делаешь с ним? — спросила ближайшая к его уху обезьянка. — Это от хозяйки.

— Ты… ты знаешь ее? — Орландо тормозил изо всех сил, но это лишь означало, что Фредерикс сейчас на несколько шагов впереди него, и расстояние между ними увеличивается.

— Она разговаривает с нами в темноте. Рассказывает нам истории! — Обезьянка перебралась в волосы Таргора. — Правда, тебе лучше повернуть назад, Ландогарнер.

— Проклятье! — по-итальянски взвизгнула другая обезьянка, объятая ужасом. — Хозяйка говорила, чтобы мы держались отсюда подальше.

— Я бы… хотел… держаться подальше, — сквозь стиснутые зубы пробормотал Орландо.

В голове стучало так сильно, что казалось, какой-нибудь сосуд в голове сейчас взорвется, как засорившаяся труба.

— Я… я не могу. Оно притягивает нас к себе. — Он с трудом сделал глубокий вздох. Орландо видел только спину несчастного Фредерикса, который, согнувшись, медленно продвигался вперед. — Ты сказала… «аппаратура»?

— Вся аппаратура вышла из строя, — сказала обезьянка, оседлавшая его голову. Он предположил, что это Зунни, хотя от такого шума в голове думалось плохо. — Как большая — как это называется? — сиголярность.

— Сингулярность? — Если бы он не был на грани срыва, он бы рассмеялся. — Как черное блокирующее отверстие? Ты это хочешь сказать? Это же виртуальность, черт возьми! — его голос прозвучал настолько резко, что несколько обезьянок свалились с него.

Он с удивлением отметил, что обезьянки летают кругами, тогда как его будто засасывает гигантская труба. Орландо не мог понять, почему их не тащит к замку.

— О-о-ох, — ему все труднее было говорить. — А вас что, не засасывает?

А Зунни, если это была она, продолжала, будто ничего не слышала:

— Сингулярность? Все стрелки указывают в одну сторону? Так ведь?

— Слишком запутано, — прочирикала другая обезьянка. — Такой маленький не получится.

Орландо не мог понять, о чем речь, у него не было сил даже попытаться. Он вдруг обнаружил, что сжимает черепок с такой силой, что пальцы побелели.

— Ты идешь туда, но не хочешь идти? — Крошечное желтое существо было слишком близко, чтобы его разглядеть. Оно порхало перед лицом, смутное и бестелесное, как видение ангела. — Тогда тебе нужно прорваться через него, перепрыгнуть.

— Хо-хо, Зунни, — сказала другая малявка. — Не пелеплыгнуть. — Голос у нее был таким тоненьким, почти неслышным и шепелявым, как у очень маленького ребенка. — Мозя дойти воклуг. Сделать гави колодец.

— Она хочет сказать — «гравитационный колодец», — пояснила Зунни. — Понял мысль?

Фасад замка из красного камня высился перед Орландо, как скала — невероятно высокий, невероятно твердый и внушительный, а обезьянки продолжали щебетать между собой.

«Фредерикс был прав, — с отчаянием подумал Орландо. — Это все равно что разговаривать со своим завтраком».

— Давай, беги со всей мочи, Ландогарнер, — обратился к нему один из мелюзги. — Это лучшее, что можно сделать.

— Не самое лучшее, — сказал другой. — Мистерьозо фобулозо. Требуется что-то получше.

— Я… не могу бежать, — сказал он сквозь зубы. — Я же сказал вам. Оно… оно меня захватило.

Зунни спустилась по пряди волос ему на лоб, царапнув щеку.

— Да нет же. Беги вперед к замку. Беги быстро. И быстро прокручивай мысли.

— Зунни, глухая итипоти, — взвизгнула другая обезьянка. — Это никогда не помогает, пусть просто быстро бежит.

— Все-таки попробуй быстро думать, — шепнула Зунни, маленькая цепкая заговорщица. — Большое Страшное Ничто спит — может, ты обманешь его.

Орландо чуть не плакал от усилия замедлить свое движение. Перед ним уже появился темный вход в замок — черное широкое пятно в стене, похожее на дыру от вырванного зуба. Фредерикс смутно маячил в нескольких метрах впереди, почти скрытый темнотой.

— Я не понял, — выдавил Фредерикс задыхаясь. — Бежать вперед? Бежать?

— Мы поможем, — пообещала Зунни. Она перебралась к нему на плечо, потом на спину, теперь он ее не видел, только слышал. — Мы поможем быстро вырваться, как через гравитационный колодец. Давай, мы толкаем!

Неожиданно вся шевелящаяся команда обезьянок собралась у него между лопаток и толкнула его на удивление сильно. Он полетел вперед среди мелькающих рук и ног, стараясь только удержаться головой вверх. Все вокруг завертелось, впервые Орландо не владел своим телом, но потом понял, что это еще не все: дверной проем, стены из огромных глыб песчаника, даже Фредерикс, странно медленно поворачивающийся к нему, — все было плоским и вытянутым и закручивалось в туннель, в который его швырнуло. Проносясь мимо Фредерикса, Орландо схватил его. В какой-то момент он почувствовал зажатый в руке, как щит, черепок с нацарапанным узором. Пальцы друга ухватились за другую руку, а потом все физические ощущения исчезли, остались только зрение и слух: он летел в бесконечный колодец и слышал только свист ветра.

«Я внутри», — только и успел подумать он.

Вдруг над Орландо возник образ, неожиданный и живой, картинка, скорее отпечатанная в мозгу, чем на сетчатке глаза. Он почему-то точно знал, что находится внутри замка и каким-то образом окружает его, словно тень, которая может быть больше отбрасывающего ее предмета, там прячется чудовищная черная пирамида, которая виделась ему в пустыне.

«Пирамида… дом зверя…»

И тут последовал удар, как от взрыва бомбы или от мощного падения молота на титановую наковальню, низкий вибрирующий звук, будто рождался мир… или умирал…

Думы!

Туннель завибрировал и рассыпался на переливчатые пятна.

«Первая ступень, — эта мысль пролетела как далекие неясные голоса пролетающей стаи перелетных птиц, невидимых во тьме ночи. — Я сделал первый шаг внутрь храма… в темноту».

Громовой раскат затихал. Стал пробиваться неясный, мигающий свет. Он снова был ребенком, он шел с мамой домой от колодца, он видел, как покачиваются ее бедра, видел канистру, которую она несла на голове. Что-то зашуршало в сухой траве, и появилась красно-коричневая шкура змеи, выползающей на тропинку прямо перед ним. Мама повернулась — глаза огромные от ужаса, — а змея была между ними…

А теперь он увидел себя на заднем сиденье автомобиля, они ехали вдоль побережья: родители ссорились на переднем сиденье, сестра сидела рядом с ним, ухмыляясь и тыча в него шеей своей безголовой куклы. Он попытался ударить ее, но не достал, он кричал родителям, но те были заняты спором. На повороте дороги солнечные лучи отразились от воды, и он почти ослеп, видя лишь черный силуэт родителей на фоне яркого света.

Двое его младших братьев выползли из палатки. Мама закричала, продолжая укачивать больного ребенка, которого она держала на руках. Самое страшное, что мама всерьез испугалась, потому что была уже ночь, темно, а отец еще не вернулся домой. Он вышел из палатки, прошел мимо беспокоящихся коз, звеневших колокольчиками и блеющих. Ночное небо было огромным и бездонным, ярко горели звезды, он снова и снова звал братьев по именам…

«Но у меня нет братьев, — подумалось ему. — Да и не мои это родители».

Все стало происходить одновременно.

Хижина в долине между холмами, велосипед в канаве у дорожки, весь проржавевший, потому что он бросил его там на всю зиму, чтобы выиграть спор с отцом, о котором тот и не подозревал…

Уголок в длинной передней, где на столе лежали рисунки мамы и старшей сестры, посередине стояла ваза с цветами. Там в дни святых праздников бабушка зажигала свечу…

Он играет в реке до начала сезона дождей, вдоль берегов ничего, кроме грязи. Двоюродный брат и парнишка из деревни боролись, вдруг они поскользнулись и свалились в илистую воду, скрывшую их с головой. Он испугался, но они вылезли, все коричневые от грязи, сверкая глазами и зубами и хохоча…

Они снимали флаг с крыши дяди, как всегда по вечерам, и он внимательно следил, заметит ли дядя, как прямо он стоит…

Думм…

Вторая ступень. Переливчатые пятна света стали маленькими твердыми кусочками, фрагментами жизней, тысячами ярких неровных окошек-осколков. Караван высоко в горах, он идет за лошадьми, видит кисточки на попонах… резкий лай его собаки, почуявшей что-то в квартире рядом, где никого не должно быть… Лицо его брата, заплаканное, толстое и красное, не понимающее, зачем его засунули в песочницу… пара новых ботинок на его новеньком, аккуратно сложенном костюме для причастия…

И все время под мерцающими кусочками двигалось что-то огромное и темное, как будто Орландо был пловцом, плывущим под поверхностью, а на огромной глубине прямо под ним медленно-медленно плавало нечто необъятное. Оно не знало о его присутствии, и восхищение Орландо было не меньше объявшего его неодолимого ужаса. Но не было во вселенной более незащищенного существа, чем Орландо, — червяк даже без крючка, плавающий над гигантской тенью…

Думм…

Третья ступень привела в темноту, мелькнула мысль, что Огромное Ничто, проходя под ним, случайно заглотило его целиком. Темнота пронизывала, это была раскаленная темнота, как темнота внутри печи при закрытой дверце.

Он закричал, но не слова. Он забыл все слова. Вокруг возникали вспышки света, но они ничего не значили, это вспыхивала раскаленная темнота. Он лишился не только тела, но и имени. У него не было ни братьев, ни сестер, ни матерей, ни отцов, только боль и смятение. Он стал сингулярностью — бесконечной точкой в центре всего, а окружающее его было конечным.

Вибрация стала сильней, становилось еще жарче, сильней и жарче, а он ничего не мог поделать — ничего не видно, не слышно, только вибрация и жар.

«Быстрее горячее быстрее горячее сломана спина колючие царапающие иголки белый жар не остановить нет нет нет остановите жар прекратите пусть жар прекратится пусть прекратится тряска сильно жжет внутри жжет снаружи прекратите».

«Прекратитеэтопрекратитепочемунепрекращается».

И вдруг все прекратилось. Что-то голубое, что-то тихое, прохладное разлилось и заставило вертящийся мир двигаться тише, еще тише. Благословенный, густой, как сироп, медленный холод взял его в свои объятия, покрыл его, заставив черное пустое сердце биться медленно, очень медленно. Раз в сто лет, раз в вечность, один удар, когда мир родился, второй удар, когда жизнь уже прекратилась…

Думм… Четвертая ступень.

И вместе с этим мощным ударом наступило небытие. И оно было долгожданным.

Он очнулся все еще безымянным и из первозданного мрака попал в место, где мрак был менее густым, где было тихо, где не существовало другого времени, кроме «сейчас». Он воспринимал это как место только потому, что воспринимал себя как нечто обособленное, а он почему-то предполагал, что все существующее должно находиться в каком-нибудь месте. Но он не торопился узнавать, где он или хотя бы кто он такой. Признав свое существование, он обрел некоторую уверенность. Он знал, что пока не хочет ничего, требующего усилий, ничего постоянного.

Окутавшая все вокруг темнота тем не менее имела форму, которую ему доводилось видеть, — широкая внизу, узкая наверху, — гора, чаша, из которой пили, а потом перевернули, пирамида… Он находился во тьме, сотканной из мрака, и ощущал немыслимую правильность ее формы: обе вершины сходились, но при этом они были параллельны и тянулись вверх бесконечно.

Он находился в самом центре пирамиды, живой, очень маленький и пока незамеченный. И вдруг в окружающей его пустоте что-то зашипело. Увидев, что рваное пространство вокруг зашевелилось, он понял, что это свет разрывал темноту, шипящее, неровное свечение, как бенгальский огонь на четвертое июля…

…Балкон его родителей, он сам тяжело болен инфекционным респираторным заболеванием и не может идти смотреть фейерверк, даже около дома на лужайке, но родители устроили представление специально для него на балконе, чтобы он видел прямо с кровати…

Изорванное пространство еще больше порвалось, а свет выливался наружу. На какое-то мгновение — лишь на мгновение — он огорчился, как легко и беспечно сдается прекрасная темнота. Но, плывя в этой темноте, он не мог оторвать глаз от света, который простирался перед ним, образуя поле из правильных фигур и линий, решетку, которая была то белой на черном фоне, то черной на белом…

Потолок…

А теперь он лежал на спине, глядя в потолок какой-то комнаты, отделанной звуконепроницаемой плиткой из легко моющегося материала.

Больница. Он не сразу вспомнил слово, но после этого стало просыпаться сознание: он, должно быть, проснулся, его, по-видимому, выбросило из Сети, и он вернулся в свое тело. Позже пришла еще одна мысль, и он начал прислушиваться к себе, нет ли боли, которую… (название, наконец, всплыло), которую описывал Фредерикс. Время шло, он рассматривал звукоизолирующие плитки, а боли не было. Затем он обнаружил чье-то присутствие по бокам кровати, это могли быть только мама и отец. Когда он открыл глаза, его переполняла тихая радость.