Жаклин Уилсон

Полночь

Дорогой К. Г.!

Сегодня мама с папой идут на вечер с танцами. Я никогда в жизни не была на танцах, если не считать школьных дискотек, а они просто ужасны. Я думала, может быть, хоть Уилл подойдёт поболтать со мной. Я понимала, что танцевать со мной он не станет, хотя дома мы, бывало, отплясывали как сумасшедшие. Но в школе Уилл делает вид, будто вообще знать меня не знает. Да и дома он теперь часто ведёт себя так, словно мы с ним незнакомы. Это после того, как он узнал. С тех пор все у нас переменилось.

Интересно, Вы ходите на балы? Я просматриваю все газеты и светскую хронику в мамином журнале «Хелло!» — вдруг попадётся что-нибудь про Вас. Я так обрадовалась, когда прочитала, что Ваша «Полночь» получила приз «Книга года» на каком-то там шикарном издательском мероприятии. Целую неделю сразу после школы мчалась к книжному магазину «W.H.Smith's», надеялась увидеть Вашу фотографию. Но на снимке оказалась женщина с длинными белокурыми волосами, она держала в руках вашу книжку и приз в виде громадного золотого пера от авторучки. Это Ваша жена? Или подружка? Она очень красивая. Повезло ей.

С любовью,

Фиалка

Из книги Каспера Грёзы «Волшебный народец»

Дитя-подменыш

Феи могут похитить ребёнка у любящих родителей,

а вместо него подсунуть дитя-подменыш.

Потомки коварных, эльфов часто бывают

злобными, капризными, своенравными,

невероятно жадными и прожорливыми.

ГЛАВА 1

— Вы точно уверены, что справитесь? — спросила мама.

— Все будет нормально, — успокоил её папа. — Идём, а то сейчас таксист начнёт скандалить.

— Номер отеля не потеряли? — не унималась мама. — Я положила его у телефона, на всякий случай. Конечно, если действительно что-то случится, сразу же звоните в полицию.

Я сказала:

— А толку-то? Они все будут с вами на балу.

Папа показал зубы в дурацкой улыбке. Вместо повседневной тёмной безрукавки с брюками и белой рубашки на нем была такая же тоскливая выходная форма — костюм в мелкую фактурную полоску и плоёная сорочка. Обыкновенный пристёгивающийся галстук он заменил на обыкновенный галстук-бабочку. Прицепил и парадное выражение лица — ни дать ни взять бравый полицейский, мистер Плод[1] — розовый, жизнерадостный, с квадратной челюстью.

— Идём, Айрис, не тяни.

— Лучше было бы завезти их к твоей маме…

Она умолкла, судорожно перевела дух. Все мы знали, что к бабушке больше нельзя.

— Надо было нанять няню на сегодняшний вечер, — смущённо пробормотала мама.

Я сказала:

— Мам, мы уже не малые дети.

Она торопливо чмокнула меня в щеку. От неё непривычно пахло знойными духами «Джорджо» — мама купила их в аэропорту, в duty-free, когда мы ездили в отпуск. Вообще-то мама у нас совсем не такая, но сегодня она очень старалась соответствовать, надела «Вандербра», чтобы создать эффектную ложбинку в вырезе своего облегающего чёрного платья. Слишком облегающего. Когда она направилась к выходу, мне даже были видны очертания её трусиков. Мамочка скорее умрёт, чем наденет стринги.

Хотя мне ли говорить? Я-то ношу детское белое хлопчатобумажное бельё, а будь мамина воля, пришлось бы вообще ходить в беленьких носочках. Она со мной обращается так, будто мне не тринадцать, а три года!

— Уилл? Проводи нас, мы уходим! — позвала мама.

Уиллу пятнадцать лет, скоро будет шестнадцать. Уилл — мой брат. И не просто брат. Он мой лучший друг и мой самый страшный враг.

В первый раз я улыбнулась ему, когда мне было шесть недель от роду. В полгодика я постоянно тянулась к нему, просилась на ручки. Сама я ничего этого, конечно, не помню. Знаю по маминым рассказам, но наша мама всегда говорит только правду. То есть… Это мы так думали.

Все-таки я помню себя довольно рано. Помню, как сидела в коляске, а Уилл, присев на корточки, устраивал для меня целое кукольное представление. Мы разыгрывали сказку. Я была Златовласка, хотя волосы у меня чёрные, а медведя у нас было не три, а всего два. Большой Урчальник — медведь Уилла, и мой медведь — Маленький Урчальник.

Уилл в то время ещё не учился в школе, но он умел сочинять пьесы и готов был разыгрывать их целыми часами. Нет, на самом деле вряд ли часами и едва ли это были настоящие пьесы. Он просто заставлял Большого и Маленького Урчальников отплясывать передо мной, причём один из них урчал роскошным басом, а другой очаровательно поуркивал тоненьким голоском. Только и всего, но на ковре вдруг вырастал настоящий дремучий лес, а Большой Урчальник и Маленький Урчальник по-настоящему вышагивали вокруг меня на мягких лапах. Я протягивала руку, гладила их мохнатые бока и чувствовала их медовое дыхание.

После того, как Уилл пошёл в школу, мама иногда пробовала играть со мной. Это была банальная игра: «Смотри, вот Большой Урчальник, а вот Маленький Урчальник». Мишки оставались обыкновенными потёртыми плюшевыми игрушками с выпученными стеклянными глазами и вышитыми ротиками. Но стоило Уиллу вернуться домой, как они дружно поводили носами и начинали приветливо урчать. Совершенно очевидно — дело было в магии.

Ещё в раннем детстве Уилл владел не только белой, но и чёрной магией.

— Вот погоди у меня, Филька, — говорил он, если подозревал, что я оттяпала себе самый большой кусок пирога или не в свою очередь покаталась на наших общих качелях.

Ожидание — вот что было страшнее всего. Уилл всегда умел точно рассчитать момент. Обычно он выжидал, пока нас не уложат спать, а после пробирался в мою комнату.

— Большой Урчальник очень рассердился на тебя, — шептал мне брат в самое ухо. — Сейчас он откусит тебе нос! — И Уилл больно щипал меня за нос. — Он разорвёт тебя на кусочки своими острыми когтями! — Уилл царапал мне руки. — Он раздавит тебя своей толстой попой!

И Уилл плюхал Большого Урчальника мне на голову, изо всех сил придавливал игрушечного медведя к моему лицу.

Я вырывалась и пронзительно кричала. Прибегала мама.

— Бедненькой Фиалке опять приснился страшный сон. Я принёс Большого Урчальника, чтобы ей было уютнее, — как ни в чем не бывало заявлял Уилл.

Можно было бы показать маме распухший нос и расцарапанные руки, но я не осмеливалась. Мама так ничего и не узнала.

Папа часто поглядывал искоса на Уилла, но подозрительность — это у него профессиональное. Он уже тогда недолюбливал Уилла. Мы все совершенно точно это знали, только вслух никогда не произносили.

У нас в семье о многом не говорили вслух.

А теперь Уилл с нами почти не разговаривает. Приходит домой из школы, делает громадный бутерброд и уходит наверх, к себе в комнату. И сидит там весь вечер. Сначала мама приносила ему ужин на подносе, но папа заявил как-то, разве она служанка собственному сыну? Сам-то он обращается с ней как со служанкой, но это же совсем другое дело. Так что Уилл дожидается, пока они усядутся смотреть десятичасовые новости, тихонько прокрадывается на кухню и разогревает себе здоровенную пиццу или целый пакет замороженных картофельных чипсов.

Я пробовала приходить в это время на кухню, но он и со мной не разговаривает. Спросишь о чем-нибудь — буркнет «да» или «нет», но сам разговор ни за что не начнёт.

Я так больше не могу! Однажды я попробовала взять его за руку. Он не шарахнулся от меня. Просто как-то странно посмотрел на наши соединённые руки, будто на посторонний предмет. У меня рука так и упала, словно дохлая рыба, и я поскорее отодвинулась от него.

— Уилл! — надрывалась мама. — Уилл, пожалуйста, спустись!

Она чуть ли не умоляла его.

Я думала, он так и будет сидеть в своей комнате, но тут на лестнице прозвучали его шаги. Медленно, не спеша, он все-таки спустился, пересёк холл, вошёл в гостиную.

— Ах, вот и ты, — бодро сказала мама. — Присмотришь за сестрой, хорошо?

Уилл молча уставился на неё. Он успел снять школьную форму и теперь был в просторной серой рубашке, мягкой чёрной безрукавке, джинсах и босиком. На шее — нитка мелких серебряных бус. Чёрные волосы торчат дыбом, будто он нарочно их растрепал. Лицо бледнее обычного — белая кожа кажется даже чуть-чуть зеленоватой.

Большинство девчонок в школе влюблены в Уилла. И даже некоторые мальчишки.

— Вот как, мы теперь и бусы носим? — съязвил папа.

Уилл и ухом не повёл. Смотрел только на маму.

— Сейчас у мальчиков такая мода, — быстро проговорила мама. — Уилл, ты сегодня остаёшься за главного.

— О'кей, — кивнул Уилл.

Вздох облегчения всколыхнул мамин бюст, подпёртый парадным лифчиком. Она улыбнулась Уиллу:

— Присмотришь за Фиалкой?

— Не волнуйся, все будет хорошо.

— Умница, мальчик мой, — сказала мама.

Раньше она постоянно говорила это Уиллу. Но уже давно мы такого не слышали. Уилл дождался, пока родители окажутся у входной двери, и буркнул:

— Я не твой мальчик.

Он произнёс это тихо, но мама услышала, я знаю. Наступила долгая пауза. Потом она ещё раз повторила: «До свидания!» Её голос звучал грустно и потерянно. Мне стало её жалко.

— До свидания, мам! — крикнула я ей вслед.

— До свидания, Фиалка. До свидания, Уилл. До свидания, мои дорогие.

— Черт побери, что за трогательное прощание, — сказал папа. — Пока, дети. Ложитесь спать пораньше. Незачем сидеть до полуночи. Мы вернёмся очень поздно. Танцы закончатся в час, но, наверное, разговоры затянутся ещё на какое-то время.

— Ага, и ещё ты с дружками раздавишь бутылочку-другую виски, — чуть слышно произнёс Уилл.

Они уже вышли за порог. Мама снова крикнула: «До свидания!» — словно печальная птица, которая знает одну-единственную песню.

Дверь захлопнулась. Мы остались одни. Я посмотрела на Уилла. Он — на меня своими блестящими темно-зелёными глазами. Я думала, он сразу направится к себе, но он стоял на месте и не сводил с меня глаз. Я попробовала его пересмотреть, но первой отвела взгляд. Принялась, как дурочка, рассматривать нашу скучную гостиную в бежевых тонах, потом снова взглянула на Уилла.

— Что такое? — Сердце у меня гулко застучало.

— Я просто стараюсь подчинить тебя своей воле, — сказал он.

Я хихикнула:

— Да ну тебя!

— Ничего не «да ну», крошка Фиалка. Я нынче за главного, ты забыла?

Уилл подошёл к дивану, обитому коричневым вельветом. С той стороны, где обычно сидит мама, чистенько, рядом с подушкой аккуратной стопочкой сложены несколько журналов, программа радиопередач и книжка Мейв Винчи. С папиной же — обивка протёрлась до блеска, на сиденье вмятина от его увесистого зада. Уилл скривил губы:

— Я рад, что он не мой отец.

— Уилл, мне очень жаль. Бабушка такого наговорила… Она ненормальная. И дура. Зачем только родители скрывали от тебя? Они тоже ненормальные.

— Что ты понимаешь! Это же здорово. Самый лучший подарок: я не принадлежу к этой поганой семье.

— Нет, принадлежишь. Все равно ты мне брат.

— Ничего подобного, тупица! — Он схватил меня за руку, перевернул, чтобы стали видны жилки. Приложил к ней своё запястье. У него вены были значительно ближе к поверхности, нежные, голубоватые. — Другая кровь!

— Голубая кровь.

— Дурная кровь!

— Ненавижу бабушку!

— А я её обожаю! Полоумная старушенция перевернула всю мою жизнь. Только дождусь, когда мне исполнится восемнадцать, и свалю отсюда на фиг.

— Будешь разыскивать свою настоящую маму?

— Какая мне от неё радость? Несчастная наркоманка, которая отказалась от собственного ребёнка. Нет уж, спасибо! Не надо мне больше никаких родителей. Я и один прекрасно обойдусь.

Я сказала:

— Ты не один. Я от тебя не отстану, буду везде с тобой, как приклеенная.

Уилл посмотрел на меня и вдруг засмеялся.

— Отлично, маленькая мисс Притт![2] Ладно, пошли поедим.

— Вместе?

— Если хочешь, можешь отнести свою порцию на улицу и поужинать за углом, а я устроюсь вот тут.

Уилл сел в мамино кресло, перекинул ногу через подлокотник.

— Тут что-то вроде пирога с рыбой — мама достала из морозильника. Будешь? Ещё есть овощи, ну и тому подобное. Пойду приготовлю?

— Зачем нам эта гадость? Будем есть пиццу! — сказал Уилл.

— По-моему, пицца кончилась.

— А доставка на что?

Уилл снял телефонную трубку и заказал большую пиццу «Палас» с полным набором приправ, две порции чесночного хлеба, две большие кока-колы и целую коробку мороженого — шоколадного, клубничного и ванильного.

Я только рот раскрыла. У него же нет денег! Вот уже несколько недель папа не давал ему наличных на карманные расходы и даже конфисковал социальную книжку, на которую откладывались деньги в строительный фонд. Я попыталась прикинуть, сколько осталось в кошельке у меня. Даже и пяти фунтов не наберётся. В портфеле ещё бренчало по углам мелочи приблизительно на один фунт, но это и все.

— Номер кредитной карты? Конечно, конечно. — Уилл без запинки отбарабанил номер и срок действия. Потом положил трубку на рычаг и улыбнулся во весь рот. — Ужин прибудет через двадцать минут, Фиалочка.

— Ты что, назвал выдуманный номер?

— Да нет, это номер отцовской карточки. Он как-то оставил бумажник на кухонном столе. Там было полным-полно двадцатифунтовых бумажек, но ведь надо знать нашего папочку — они у него небось все сосчитаны, да ещё и помечены специальными невидимыми чернилами. Стащить кредитку — заметит. А вот номер запомнить — пара пустяков.

— Так потом все равно узнает, когда будет подводить баланс.

— Через месяц, а то и позже. Кого волнует такое далёкое будущее? Давай, Фиалка, жить сегодня и сейчас.