У алтаря любви

– Могу никогда больше не увидеть его.

– Но надеешься, что увидишь его.

Юлия пожала плечами.

– Судя по истории его жизни, он всегда получает то, что хочет.

– А какова история его жизни?

– Мне мало о нем известно. Знаю только, что он сын свободного фермера с Корсики.

– Чтобы подняться из самых низов и достичь такого высокого положения в армии, нужно быть очень настойчивым.

– И ты считаешь, что он так же упорно станет преследовать тебя, не так ли? – заключила Ларвия.

Юлия посмотрела на сестру и отвела взгляд.

– Для него карьера значит очень много: быть доверенным лицом Цезаря, начальником элитной императорской когорты. Невозможно представить, чтобы такой человек мог отказаться от всего этого ради преследования женщины, с которой запрещено общаться.

– Звучит невероятно, не правда ли? – вздохнула Юлия.

– Да, это так.

– Не знаю, Ларвия, но когда увидела, как он смотрит на меня во время жертвоприношения, испытала такие чувства… – она замолчала, робко улыбнувшись. – Может быть, слишком преувеличиваю, может, просто совпадение? А если захотел взглянуть на меня из простого любопытства? Возможно, это ни к ничему не приведет, – она засмеялась нервным смехом. – Очевидно, вредно слишком много времени проводить одной – долгие размышления приводят к тому, что незначительный эпизод может обернуться трагедией.

– Постараюсь навещать тебя почаще, – улыбнулась Ларвия. – Если лично обращусь к Ливии, уверена, она разрешит – тебе нужно общение. А я занята только устройством приемов, позирую для портретов и сражаюсь с новым телохранителем.

– Ты с ним сражаешься? – усмехнулась Юлия, посочувствовав анонимному рабу, у которого хватает сил противостоять капризам и железной воле Ларвии.

– Он совершенно невозможен, но Каска навязал его, и, кажется, я не избавлюсь от него.

– Расскажи о нем, – попросила Юлия, довольная, что можно сменить тему разговора, и Ларвия охотно согласилась.

* * *

Когда Ларвия вышла из атрия храма Весты, на площади уже никого не было, кроме ее носильщиков и Верига, ожидавших ее на нижних ступеньках лестницы. Попрощавшись с Юнией Дистанией, она заметила группу гуляк, появившихся из-за угла и направлявшихся в Субуру. Вериг сразу загородил собой хозяйку и стоял так, пока они не скрылись из виду.

Не взглянув даже на охранника, Ларвия села в паланкин и постучала по крыше, давая знак отправляться в путь. Задернув занавески, задумалась, глядя в одну точку перед собой. Усилившийся шум свидетельствовал о том, что тихая площадь осталась позади, они – на главной улице, запруженной многочисленными торговыми повозками: фрукты, вино, ковры перевозились по ночам, поскольку закон запрещал это делать днем. Поэтому с наступлением темноты на улицах раздавался скрип колес, ржание лошадей и крики рабов, охранявших товары своих господ. Случайные частные паланкины сливались с этим потоком, пересекая улицы, увертываясь от колес повозок и старясь попасть на посыпанные гравием дорожки, предназначенные для пешеходов.

Ее думы о сестре и о том, куда может завести ее увлечение знаменитым центурионом, прервали громкие крики, предвещавшие опасность. Выглянув из-за занавесок, она увидела скачущую на них лошадь, запряженную в повозку, полную африканских бананов. Раб, управлявший ею, отчаянно пытался остановить обезумевшее животное. Ларвия даже не успела сообразить, что происходит, как Вериг, схватив ее за обе руки, выдернул с сиденья. Ей показалось, что она летела по воздуху, пока не приземлилась мягким местом у края дороги, поросшим травой. Вериг навалился на нее всем телом.

Хозяйка и раб лежали неподвижно. Ларвия смутно слышала треск, а затем лошадь с повозкой прогромыхала мимо них. Раздавались крики людей, и только теперь она почувствовала, что не может даже пошевелиться. Вериг буквально пригвоздил ее к земле.

Неизведанные чувства захватили ее: большой и сильный мужчина излучал тепло, уверенность и надежную защиту; от его одежды и его самого исходил сильный запах соснового мыла. Завезенное в Рим с востока, оно не пришлось по душе римской знати, презиравшей его и предпочитавшей очищать тело с помощью стригиля – банной скребницы. Но, желая избежать неприятных последствий от скученности рабов в тесных помещениях, Нестор настоял на том, чтобы они мылись мылом. Она ощутила также свежий запах, исходивший от волос и туники ее телохранителя. Ее лицо упиралось в основание его шеи, гладкой, как у ребенка.

Вдруг осознав крамольность всех мыслей и чувств, Ларвия резко произнесла:

– Убирайся от меня!

Вериг тут же вскочил, изучающе осмотрел ее и, убедившись, что женщина не пострадала, обернулся к паланкину – он лежал разломанный на обочине дороги, оба носильщика сидели на земле рядом, похоже, невредимые, но напуганные.

– Как вы себя чувствуете? – крикнул он им. Они посмотрели друг на друга, кивнули головой, осторожно поднялись, проверяя целы ли руки и ноги.

– Этот вопрос тебе следовало бы задать мне, – раздраженно заметила Ларвия, поправляя одежду и прическу. – Я чувствую себя так, как будто по мне прошлась фаланга германцев.

– Мне пришлось бросить вас на землю и закрыть собой, иначе вас сбила бы несущаяся лошадь.

– Того раба следует высечь, а его хозяина оштрафовать, – капризно заметила Ларвия. – Тому, кто не умеет управлять лошадьми, нельзя доверять животное.

– Госпожа цела и невредима, – крикнул Вериг собравшейся толпе, желавшей узнать, не пострадал ли кто-нибудь. Он протянул руку Ларвии, она взяла ее и попыталась встать, но ее левая нога подвернулась.

– Со мной что-то случилось, – огрызнулась она. – Не могу идти. Неужели сломана нога?

Он быстро опустился на корточки, приподняв край платья, прощупал стройную лодыжку ловкими загорелыми пальцами, а также сустав, – от неожиданности она не произнесла ни слова.

– Перелома нет, – уверенно заявил он. Пораженная его дерзостью, Ларвия стояла молча, открыв рот и украдкой бросая взгляд по сторонам, не видел ли кто-нибудь его фамильярное обращение? К ее облегчению, толпа рассеялась, и только несколько человек смотрели в ее сторону.

– Немедленно убери руки, – процедила сквозь зубы она.

Вериг тут же повиновался и легко поднялся на ноги. – Я только хотел проверить, цела ли кость, – мягко ответил он. – Наверное, у вас растяжение.

– Может, ты еще и врач? – саркастически спросила она и, поморщившись, попыталась опереться на поврежденную ногу.

– Во время восстания приходилось иметь дело со многими подобными случаями, – ответил он. – Наверное, разберусь, когда кость сломана. У вас нет перелома.

– И тем не менее идти не могу, – четко произнесла Ларвия, выделяя каждое слово, как будто он плохо соображал.

– Значит, я понесу вас, – откликнулся Вериг, и, прежде чем она успела что-то ответить, он подхватил ее на руки и понес по тропинке в направлении Палатинского холма.

– Оставьте паланкин прямо на улице. Когда будут убирать улицы, его унесут, – распорядился Вериг и сделал знак носильщикам. – Следуйте за мной к дому.

Они последовали за ним, и Ларвии ничего не оставалось, как позволить этому гиганту нести ее к дому Сеяна. Устремив взгляд вдаль, она держалась обеими руками за его шею, стараясь не встретиться с ним взглядами. Он нес ее легко, без всяких признаков одышки. Ларвия пыталась не думать о силе его рук, ширине плеч, но поскольку ее единственным мужчиной был старый бисексуал, она не могла не заметить разницы: ее нес на руках молодой и сильный мужчина, прикосновение к которому неожиданно взволновало ее.

Когда они дошли до дома, Вериг внес ее в гостиную и посадил на диван, затем, взяв факел из стенной ниши, еще раз обследовал поврежденную ногу.

– Оставь меня в покое! – выпалила Ларвия, когда он склонился над ее ногой. Нервы у нее были на пределе, ей не хотелось допустить, чтобы раб снова обследовал ее. – Утром пошлю за врачом.

– Нужно подержать ногу в холодной воде, – упрямо посоветовал Вериг. – Иначе будет сильная опухоль.

– Тогда пошли Нестора принести воду, – устало согласилась Ларвия, чувствуя себя совсем измученной. Лодыжку дергало, а Вериг выглядел так, будто и не нес ее вверх на холм больше мили.

Он вышел в зал, с кем-то переговорил и вскоре вернулся с тазиком в руках: подняв ее ступню на маленький стульчик, опустил в воду.

– Ой! – вскрикнула женщина, выдернула ногу, расплескав воду на кафельный пол. – Она же ледяная!

– Да, знаю, – ответил он и, схватив ногу, снова опустил в воду. – Если не хотите, чтобы завтра ваша нога напоминала иерихонский апельсин, подержите в холодной воде.

Ларвия неохотно повиновалась, хотя ее лицо выражало протест.

– Тебе все это очень нравится, – сорвалось у нее. – Возмущенное выражение лица телохранителя говорило о многом, и больше всего – как он относится к ее высказыванию.

– И во всем виноват только ты, – добавила она капризно. Он молча смотрел на нее. – Если бы ты хорошо следил за дорогой, этого бы не случилось.

– Лошадь появилась на дороге из-за поворота: существует ли способ видеть сквозь здания, хотелось бы, чтобы вы научили меня этому, – парировал Вериг.

– Ты обязан заботиться обо мне!

– Именно этим я и занимаюсь, – спокойно ответил он. – Вы прожили в Риме гораздо больше меня и должны знать, что нельзя появляться на улицах поздно вечером, когда идет доставка продуктов и товаров, а город полон бандитов.

– Не собираюсь сидеть всю жизнь в этом доме, словно в могиле! – взорвалась Ларвия и сердито отвернулась от него.

– Значит, навещайте сестру днем, – рассудительно ответил Вериг.

– Днем она занята. Не спрашивай чем, но они умудряются быть занятыми весь день.

– Кажется, у вас тоже много дел, – ответил Вериг. – Дела вашего умершего мужа так сложны.

Ларвия презрительно фыркнула.

– Если вам одиноко… – начал Вериг.

– Не смей разговаривать со мной таким тоном! – строго оборвала его Ларвия, внезапно поняв, что слишком откровенна со слугой. – Меня не волнует, что твой дядя был царем, а дед – богом. Ты должен научиться держать язык за зубами, когда разговариваешь со мной.

Лицо Верига сразу окаменело, как это всегда случалось, когда ему напоминали, что он – раб. Его лицо не выражало никаких чувств, но сразу же стало испуганным, когда Ларвия разразилась слезами. Он долго стоял молча, а затем произнес:

– Могу я что-нибудь сделать для вас?

Она отвела взгляд.

– Можешь идти.

Он помедлил еще.

– Вы, действительно, хотите, чтобы я ушел?

– Да, и пришли Нестора.

Вериг, выйдя из гостиной, направился в ту часть дома, где размещались рабы. По распоряжению Нестора, они проветривали постели: выносили соломенные матрацы и шерстяные одеяла, матрацы менялись на свежие, а одеяла стирались. Нестор следил, чтобы это проводилось регулярно, гордясь тем, что в комнатах для рабов царила чистота. Уборка всегда проводилась только ночью, потому что он считал плохой приметой менять постели днем.

Нестор нетерпеливо взглянул на появившегося в дверях высокого галла.

– В чем дело? – спросил он.

– Госпожа желает видеть тебя, – ответил Вериг.

– Где она?

– В гостиной. На улице произошел неприятный инцидент, она повредила ногу.

– Инцидент? – Нестор удивленно приподнял бровь, губы его скривились.

– Потерявшая управление лошадь разбила ее паланкин, но госпожа не пострадала. Я принес ее домой.

Нестор внимательно посмотрел на молодого человека.

– Иди помоги выносить старые матрацы. Я пойду к госпоже.

Вериг повиновался, а Нестор поспешил по коридору, ведущему в переднюю часть дома. Войдя в гостиную, он заметил, как Ларвия вытирала слезы краем шарфа, и нахмурился, увидев приподнятую ногу.

– Что случилось, госпожа? – спросил он, хотя ответ был ясен.

– Ничего особенного. Завтра утром ты первым делом вызови врача-грека, который живет на улице Сакра, рядом с фонтаном Дианы. Как его зовут?

– Парис, госпожа. Он был рабом сенатора Пилата Долабелла, но получил свободу согласно завещанию после смерти сенатора.

– Да-да, именно. Помню, что он лечил моего отца, когда тот сломал руку.

– Очень опытный врач, госпожа. Как только рассветет, пошлю за ним. Какие буду еще распоряжения?

– Мне нужно помочь добраться до спальни. Я не смогу дойти без посторонней помощи.

– Вызвать Верига? – спросил Нестор.

– Нет! – резко ответила Ларвия, а затем добавила более мягким тоном. – Я не тяжелая. Думаю, ты справишься.

– Не оскорбил ли вас Вериг каким-то образом, госпожа? – задал вопрос Нестор. – Поговорить с ним?

– Нет никакой необходимости говорить, Нестор, все равно не поможет, – сухо ответила Ларвия, с трудом поднимаясь с дивана. Она оперлась на старые плечи старика. – Вериг любит всеми распоряжаться, а я не хочу, чтобы он командовал мною сегодня.

Она похромала к двери, слуга помогал ей. Так вдвоем они добрались до ее комнаты.

* * *

Вериг закончил порученную работу, вернулся к себе, лег на постель, такую же, как в комнатах для рабов, и стал смотреть через маленькое окно па звезды, сверкающие на темном небе.

Ему плохо спалось в этом доме. Часто снилось, что он снова в Галлии со своим племенем, купается в ледяных реках, устраивается лагерем на ночлег в открытом поле, переезжает с племенем с места на место, подчиняясь свободному духу и времени сбора урожая. Когда же просыпается в своей каморке, то все становится на свои места: он – раб, совершенно одинок в своей горькой судьбе.

Он ненавидел свое подчиненное положение, когда каждый мог им распоряжаться. Но Вериг начал испытывать сочувствие к Ларвии, вдове Сеяна: рано лишилась матери, скупой отец девочкой выдал замуж, старый муж мало уделял ей внимания и часто отсутствовал, и в результате Ларвия чувствовала себя такой потерянной и несчастной. Он многое узнал о ней, прислушиваясь к разговорам слуг; еще больше понял благодаря собственным наблюдениям: она не проходила мимо нищего, не бросив ему монеты, покровительствовала старому суетливому Нестору, как будто тот ее отец, а тем вечером, когда они направлялись в атрий храма Весты, уступила свой паланкин больному ребенку, которого нужно было доставить домой. Конечно, это не делало ее богиней, но и не такой капризной матроной, как ему представлялось на первый взгляд.

Вериг перевернулся, прижался щекой к грубому шерстяному одеялу и закрыл глаза – не ожидал, что у него возникнет чувство симпатии к Ларвии. Несмотря ни на что, она – одинока, а ему прекрасно известно, что такое одиночество. Красивая молодая женщина и такая одинокая в этом мире, которым управляют мужчины. Но он не мог позволить себе проявлять нежные чувства к хозяйке этого дома – это может обернуться бедой.

Как постоянно напоминала Ларвия, в этом доме он – раб. Ему было известно, что в патриархальном римском обществе мужчины могли спать с кем угодно и когда угодно и оставаться безнаказанными, но женщины Рима с самого рождения воспитывались строго и должны были всегда оставаться чистыми и верными, храня свое положение в обществе. Типичная римская матрона скорее заберется в ванную и вскроет себе вены, чем перенесет позор, если станет известно о ее связи с рабом.

Но, конечно, Ларвию нельзя назвать типичной римской матроной, не так ли?

Вериг сел и скрестил руки на коленях. О чем он только думает? Какой она оказалась нежной и покорной в его руках, от нее пахло гвоздиками и ветками вербены; прильнула к нему, словно к спасительному плоту в бушующем море. Но это совсем не значило, что у нее пробудились к нему чувства, как к мужчине, разве испытывают что-то к средствам передвижения?

Об этом следует постоянно помнить.