Каникулы Рейчел

Я знаю, что всем нравятся длинноногие мужчины, но лично я вовсе не схожу по ним с ума. Длинноногие – это, так сказать, сливки, нечто слишком изысканное. В общем, я не понимаю, почему вокруг длинных ног поднимают столько шума. А по-моему, тонконогие мужчины напоминают жирафов или балерин. Они кажутся мне женоподобными.

Кристи никак нельзя было назвать женоподобным.

Теперь-то я поняла, почему протестанты с таким упоением распевают о Теле Христовом. Увидев такое своими глазами, я бы тоже не колеблясь встала на колени… Но довольно об этом. Я вдруг почувствовала себя ужасно одинокой и поняла, что скучаю по Люку, по Бриджит, по кому-нибудь, с кем я могла себе позволить говорить пошлости.

Я усилием воли оторвала свои мысли от Люка и заставила их снова заняться Кристи и его телом. Как здорово было бы, подумала я, если бы у нас с Кристи что-нибудь получилось. Если бы мы влюбились друг в друга. И вместе вернулись бы в Нью-Йорк, и в один прекрасный день встретили там Люка. И тогда Люк понял бы, что по-настоящему любит меня, и стал бы унижаться и умолять меня порвать с Кристи. А я бы сказала ему что-нибудь ужасное, например: «Мне очень жаль. Люк, но ты оказался таким мелким… А с Кристи у нас настоящее…»

И тут Люк попытался бы ударить Кристи, но Кристи вовремя схватил бы его за руку и сказал бы с жалостью: «Послушай, ты ей не нужен, разве не видишь?» Внезапно я услышала грохот – это несколько человек бросили на стол пригоршни вилок и ножей. Кристи был в их числе, что меня весьма удивило, потому что в моем воображении он все еще разбирался с Люком.

– Пора пить чай! – жизнерадостно провозгласил толстяк Эймон.

Пора что?.. Какого черта? Что это они тут затевают? К моему изумлению, пациенты бодро накрывали на стол. Я-то подумала, что они стучали вилками для того, чтобы на кухне поняли, что они собрались и ждут еды. Но нет. Оказывается, этот стук был всего лишь прелюдией к сервировке стола. Они принесли молочники, нарезанный хлеб, расставили на столе масленки, вазочки с джемом («На-ка, передай на тот конец стола, только Эймону не давай, а то сожрет»).

– А почему вы накрываете на стол? – настороженно спросила я Майка. На мою помощь пусть не рассчитывают. Я вообще никогда не накрываю на стол, и уж тем более не собираюсь делать это на отдыхе.

– Потому что мы все – очень милые люди, – улыбнулся Майк. – Мы хотим сэкономить Клойстерсу деньги. Мы ведь так мало платим за пребывание здесь.

Ну что ж, если они не обязаны делать это, а просто так… Хотя, честно говоря, Майк не очень-то меня убедил. Возможно, потому, что за его словами последовал громовой раскат хохота.

12

Обед был чудесен, то есть совершенно отвратителен. Жареный картофель, рыбные палочки, лук, нарезанный колечками, бобы и зеленый горошек. В неограниченном количестве, как мне похвастался Кларенс.

– Можете взять, сколько хотите, – сообщил он мне доверительным шепотом. – Надо только сходить на кухню и попросить у Сейди-садистки. Теперь, когда она знает, что вы – всего лишь наркоманка, она даст вам есть, сколько захотите.

Меня неприятно резануло это «вы – наркоманка», но моя горячая любовь к жареной картошке взяла верх, и я принялась жадно поглощать обед.

– Я здесь сильно потолстел, – похвастался Кларенс.

Как будто чей-то холодный железный кулак сжал мне сердце, и моя рука с вилкой повисла в воздухе. Я так и не успела донести ее до рта. Я вовсе не собиралась толстеть, мне и так хватало.

Пока я уговаривала себя, что один раз можно поесть то, что нельзя, а уж завтра начну питаться, как полагается, я вдруг услышала слева какие-то очень неприятные звуки. Это ел Джон Джоуи!

Это было очень громко! И становилось все громче. Почему же никто не замечает? Я изо всех сил старалась не обращать внимания, но у меня не получалось. Мои уши вдруг стали работать, как сверхмощные микрофоны, которые используют телевизионщики, когда им надо записать, как дышат муравьи.

Я попробовала сосредоточиться на своей жареной картошке, но все равно слышала, как Джон Джоуи чавкает, фыркает и отдувается, словно какой-нибудь носорог. Я все больше и больше напрягалась, пока наконец не обнаружила, что мои плечи поднялись до уровня ушей. А чмоканье и чавканье все усиливалось и усиливалось. Я не могла больше этого выносить. Это было отвратительно. Во мне закипала дикая ярость. «Так скажи ему об этом, – убеждала себя я. – Попроси его хоть немного умерить свой пыл».

Но воображение рисовало мне совсем другую картину: я поворачиваюсь и изо всех сил бью его в грудь, чтобы навсегда отбить у него охоту издавать эти мерзкие хлюпающие звуки.

Не удивительно, что никто не захотел выйти за него замуж. И правильно, что не нашлось охотниц лишить его девственности. Поделом ему! Да кто же станет спать с парнем, который издает подобные звуки три раза в день?

Тут до меня донеслось особенно смачное чавканье. Это было непереносимо! Я с грохотом швырнула на тарелку свой нож и вилку. Я больше ни кусочка не съем в таких условиях.

Никто не обратил ни малейшего внимания на то, что я перестала есть, и это разозлило меня еще больше. Я-то ожидала хоть какого-то сочувствия: «Что с вами, Рейчел? Почему вы не едите?» Но никто не вымолвил ни слова. И уж меньше всех озаботился этот старый пентюх Джон Джоуи.

Я и сама не понимала, почему так разозлилась. Весь день гнев то накатывал, то отпускал. И еще временами очень хотелось заплакать. Все это было совсем на меня не похоже. У меня обычно большую часть времени было ровное хорошее настроение. И вообще, следовало бы радоваться: ведь я сама хотела в Клойстерс. Да нет, я радовалась, конечно… Может, я обрадовалась бы еще больше, если бы увидела тут хотя бы парочку знаменитостей и перекинулась с ними хоть словом.

После жареной картошки и всего остального был кекс. Джон Джоуи отдал ему должное. Наверно, его было слышно даже в Перу.

Я сидела, сжавшись в комок, и дрожала от злости, утешаясь воображаемыми картинами истязаний Джона Джоуи. И тут коричневый джемпер, который сидел слева от меня, встал, а на его место тут же сел Кристи. Пока я выходила из своего транса, он крикнул коричневому джемперу: «Коричневый Джемпер (или как там его звали), ты уже поел? Ничего, если я здесь немного посижу? А то мне никак не поговорить с Рейчел». И он преспокойно уселся рядом со мной, как будто так и надо. Я немедленно стерла Джона Джоуи и его мерзкое чавканье из своего сознания и заставила себя радостно улыбнуться.

– Привет, меня зовут Крис.

Его «хлорированные» глаза были такими голубыми, что, казалось, им вреден дневной свет.

– А я думала, тебя зовут Кристи. – Я изобразила нечто, напоминающее, как мне казалось, интимную дружескую улыбку. (Я так хочу тебе понравиться!)

– Да нет, это все Оливер виноват (кажется, Оливер – это Сталин). Он просто не может произнести имя, не присобачив к нему окончание «и».

Я, как завороженная, следила за его подвижным красивым ртом. А он задавал обычные вопросы. Где я родилась, сколько мне лет и так далее, и тому подобное. Но отвечала я гораздо охотнее, чем всем остальным (Да, ты прав: очень красивый город. Нет, там все можно купить. Ну, разумеется, ха-ха, не Керриголд, ха-ха-ха).

Он расточал мне улыбки. Он был просто великолепен – такой приветливый, такой ироничный. Он гораздо круче Люка, думала я с восхищением. Это Люку только так казалось, что он крутой, что он такой отвязный, рисковый, экстравагантный. Куда ему до Криса! Крис – наркоман. Куда тебе до него. Люк!

Несмотря на то, что мне нравились крутые мужчины, пусть и наркоманы, я все-таки была достаточно буржуазна для того, чтобы порадоваться, что у Криса внятная и правильная речь. Оказалось, что он жил в десяти минутах езды от того места, где я выросла.

– Нью-Йорк, наверно, потрясающий город, – сказал он. – Столько всего. Театры, музеи, спектакли…

Все перечисленное почти не занимало меня, но мне хотелось быть на него во всем похожей.

– О да, это великолепно! – воскликнула я с поддельным энтузиазмом.

По счастью, пару месяцев назад я ходила с Люком и Бриджит на одну из этих ужасных «интерактивных инсталляций». Что-то вроде представления в заброшенном гараже. Прямо на сцене они делали рисунки на теле и пирсинг. Под сценой я подразумеваю кусок грязного пола, на который не допускались зрители.

Мы туда пришли только потому, что у Бриджит был роман с парнем по имени Хосе (мы с Люком нарочно называли его Джоузи, чтобы позлить Бриджит). Сестра Джоузи участвовала в представлении, и Бриджит хотелось сделать ему приятное. Она уговорила нас с Люком прийти и оказать моральную поддержку. Она даже предложила купить нам билеты. Но все это было так ужасно, что мы ушли через полчаса, и Бриджит тоже. Мы отправились в ближайший бар и там, за выпивкой, обменялись впечатлениями («Кусок дерьма!», «Капельдинерше хотелось одолжить что-нибудь – чтобы прикрылась!»).

Я решительно отбросила неприятное воспоминание о потерянном зря вечере. Вместо этого я выдала Крису восторженное описание представления, щедро рассыпая слова «потрясающе» и «поразительно» (в каком-то смысле это было правдой).

Я все еще разливалась соловьем, когда он поднялся и сказал:

– Мне пора убирать посуду. Нельзя подводить ребят.

Я ошалело огляделась. Пациенты собирали тарелки со стола и грузили их на каталку. Один из них подметал шваброй пол. Я все не могла взять в толк, почему они это делают! Почему в Клойстерсе нет уборщиков, нет людей, которые бы накрывали на стол? Пациенты действительно занимаются этим из любезности? А, собственно, почему бы и нет? Люди иногда делают друг другу любезности. И я пожурила себя за неверие в доброе начало в человеке. Должно быть, ты слишком долго прожила в Нью-Йорке, сказала я себе.

– Могу я чем-нибудь помочь? – вежливо спросила я.

На самом деле я вовсе не желала помогать, и была бы даже раздосадована, если бы они согласились. Но я знала, что они не согласятся. Так и вышло. Послышался целый хор «нет» и «ну что вы!». Отрадно, что они все-таки понимают, что я не такая, как они.

Направляясь в свою комнату, чтобы подкраситься в честь знакомства с Кристи, я проскочила мимо кухни. К своему огромному удивлению, я увидела там Мисти О'Мэлли, чистящую огромный котел. Ей пришлось взобраться на стул. Я была уверена, что она бы и так справилась, а на стул залезла, чтобы повыпендриваться и лишний раз продемонстрировать, какая она хрупкая.

Я немедленно пожалела, что не настояла на том, чтобы помочь с уборкой. Вечно не знаешь, как поступить. Если бы я вкалывала, а Мисти ничего не делала, я бы, по крайней мере, не чувствовала себя тунеядкой. А теперь, когда Мисти работает, а я гуляю, получается, что я – ленивая и бесполезная тварь.

Итак, я вернулась в столовую, взяла со стола масленку и начала бестолково слоняться с ней по комнате. Один из работавших остановил меня:

– Вам не надо этого делать, – и он осторожно взял из моих рук масленку.

Я торжествовала! Вот тебе. Мисти О'Мэлли!

– Вы в группе Дона, – продолжал мой избавитель.

Интересно, что он имел в виду. Что еще за группа Дона? Что-то вроде группы Джозефины?

– Вам завтра утром накрывать. Надеюсь, вы утром легко встаете. В семь надо начинать.

Подкалывает.

– Ха-ха! – я весело подмигнула ему. – Хорошая шутка.

13

Я околачивалась в столовой, пока не убрали всю посуду после обеда. Когда я ничем не была занята, меня одолевали мысли о Люке. На фоне постоянной боли из-за нашего разрыва, постепенно разрастаясь, возникло чувство острого унижения, мне нужно было отвлечься, и поскорее. Ну должно же хоть какое-то время отводиться на массаж, спортзал и тому подобное. Должно! Я больше не в состоянии сидеть на одном месте, пить чай и думать о том, что Люк меня бросил!

Истерика зарождалась где-то в желудке, поднималась вверх и сводила судорогой горло. Я даже вспотела. Вдруг я обнаружила, что уже давно на ногах и разыскиваю Майка. Забыв о своем нежелании вступать с ним в приятельские отношения, я подлетела к нему и воинственно спросила:

– Ну, а что теперь?

Хорошо, что я еще удержалась и не схватила его за джемпер и, дико выпучив глаза, не заорала: «Я больше не в состоянии пить этот ваш чертов чай!»

Сначала он инстинктивно отшатнулся, заметив мою боевую стойку, но через мгновение овладел собой. Он непринужденно улыбнулся и сказал:

– Все, что угодно. По пятницам вечером у нас нет лекций и собраний. Свободное время. Делай, что хочешь.

– Например? – спросила я. Удивительно, но, кажется, от злости я даже стала задыхаться.

– Пойдем, я проведу для тебя маленькую экскурсию.

Я разрывалась между любопытством и нежеланием показываться с Майком на людях. Но он уже устремился прочь из комнаты, и я, все еще задыхаясь, последовала за ним.

Первая остановка была в гостиной. Как и все здесь, она, видимо, находилась в состоянии ремонта. Из этой комнаты вынесли всю мебель. Остались только продавленные диванчики. На полу валялись куски штукатурки. Видимо, упали с потолка. Стекла, похоже, собирались менять, а пока по комнате гулял холодный ветер. В комнате находился человек, чему я очень удивилась, учитывая царивший здесь сибирский холод. Подойдя поближе, я поняла, что это Дейви, одинокий игрок. Я не узнала его сразу, потому что на нем было пальто и шапка с ушами. Он сидел на краешке диванчика и напряженно смотрел по телевизору «Ставка – жизнь».

– Давай! – шептал он. – Ставь все! Не упусти свой шанс!

– Что показывают, Дейви? – пропел Майк. Дейви подскочил, буквально подскочил на месте и немедленно выключил телевизор.

– Не говори никому, ладно? – взмолился он.

– Ладно, так и быть, на этот раз не скажу, – пообещал Майк. – Но будь осторожен, недотепа.

Я не имела ни малейшего представления, о чем это они.

Следующая остановка – читальня.

Ее, видимо, тоже собирались переоборудовать. Здесь народу было довольно много. Хотя комната и называлась читальней, все они… писали. Что это они пишут, интересно. Письма? Тогда почему время от времени они вдруг в отчаянии стучат по столу кулаками и кричат: «Не могу!»? А именно так они и делали. За те три секунды, что я провела в этой комнате, трое из них стукнули кулаком по столу. Другие скатывали из своих листков шарики и бросали их в стену. Воздух был тяжелым от сигаретного дыма и отчаяния. Я испытала облегчение, покинув эту комнату.

– Ну а на десерт, – сказал Майк, – сладкое! Мое сердце учащенно забилось, выталкивая в кровь сгустки злости. Что он мне покажет? Спортзал? Апартаменты знаменитостей? Бассейн? Нет. Это была его комната. Он протащил меня вверх по лестнице и распахнул дверь в комнату со словами «pièce de résistance». Он даже не попытался изобразить французский акцент. Не такой он был человек.

Теперь, когда мой гнев утих, осталось лишь чувство стыда и желание быть вежливой и милой. Вот этим все обычно и кончается. Итак, если я буду вынуждена врезать ему, если он для этого затащил меня сюда, совесть не будет слишком меня мучить – ведь я была готова заглянуть внутрь и похвалить его комнату.

Я не поверила своим глазам! Как будто кто-то задался целью уместить в одной маленькой комнатке как можно больше односпальных кроватей. Спальня была просто забита кроватями! Они стояли так тесно, что одна соприкасалась с другой.

– Правда, мило и очень уютно? – сухо спросил Майк.

Я рассмеялась. Он уже казался мне забавным. Правда, я засмеялась бы, даже если бы не казался.

– Ладно, пошли вниз, – сказал Майк, когда я истощила весь запас комплиментов его комнате.

– Нет, покажи мне все, – настаивала я.

– Завтра, – покачал головой Майк. – А то сейчас уже темно и холодно.

Должно быть, сауна и спортзал – в другом здании, сообразила я. Итак, мы отправились в обратный путь. В столовую, где все еще сидело человек десять. Они по-прежнему пили чай, по-прежнему насыпали в чашки полные ложки сахарного песка, по-прежнему курили сигарету за сигаретой.

По-видимому, они любили эту столовую, это был их дом. С тяжелым сердцем я подумала, что, скорее всего, эти люди никогда не бывали в тренажерном зале. Возможно, они вообще никогда не покидали столовой. Я бы не удивилась, если бы они и спали здесь. Им всем было наплевать на то, как они выглядят.

Всем, кроме Криса. Он исчез, и я готова была держать пари, что знаю, где он. Я села и почувствовала, что надвигается депрессия. От нее некуда было деться. Эти желтые стены давили, бесконечные чаепития изматывали, даже когда сам в них не участвовал. И еще меня снова одолевали мысли о Люке.

Все мои радужные надежды на то, что я смогу прогнать их, когда захочу, улетучились.

Я попыталась отвлечься, спросив Оливера, человека со сталинскими усами, откуда он родом. Разумеется, я ожидала, что он ответит, что он «коренной дублинец, плоть от плоти этого города». Он так и сделал, и это подняло мне настроение, но лишь на одну секунду.

Нет, когда я сюда ехала, то ожидала совсем другого. Сердце мое сжалось от тоски.

Как раз в ту самую секунду, когда у меня свело желудок от мысли, что есть два Клойстерса и что я попала не в тот, вошел Кларенс. У него было красное лицо, спутанные волосы, и он весь сиял.

– Ты где был? – спросил Питер, внезапно рассмеявшись лающим смехом, от которого я едва не пролила на него чашку горячего чая.

– Внизу, в сауне, – сказал Кларенс.

Мое сердце отозвалось мощным радостным ударом. Какое облегчение! Теперь все мои страхи показались такими глупыми! Просто смехотворными.

– Ну и как оно? – спросил Майк.

– Здорово! – ответил Кларенс. – Просто здорово!

– Ты в первый раз? – спросил кто-то.

– Да, – ответил он. – И это просто замечательно! Я великолепно себя чувствую.

– Ты это заслужил, – сказал кто-то еще.

– Как хорошо избавиться от всей этой грязи, правда? – спросила я, желая принять участие в общем торжестве.

– О чем вы? При чем тут грязь! – засмеялся Кларенс. – У меня сроду и носков-то чистых не было.

О боже! Я сжалась от омерзения. Фу! Это окончательно отвратило меня от него. Не надо было ему упоминать о носках. Он сам подписал себе приговор. А жаль. Он мне уже почти нравился.

Кларенс сел, и разговор вернулся в то же русло, по которому тек до его прихода. Я вдруг ужасно захотела спать и совершенно не могла сосредоточиться на предмете разговора. Я лишь слышала гул их голосов, он то затихал, то становился громче, по мере того как разговор замирал и вновь возобновлялся. Все это напомнило мне о тех временах, когда я маленькой девочкой гостила у бабушки Уолш в Клэре. Тихими вечерами в дом приходили гости. Они осторожно входили и выходили, сидели у огня, пили чай, болтали. Наша спальня была совсем рядом с гостиной, так что мы с сестрами засыпали под приглушенный шум голосов местных мужчин, пришедших навестить мою бабушку (нет, она вовсе не была проституткой).

И вот теперь, когда меня захлестнула волна в основном мужских голосов, сразу стало клонить ко сну, совсем как тогда. Мне ужасно хотелось пойти и лечь, но я боялась, что привлеку к себе всеобщее внимание, если сейчас вдруг встану и пожелаю всем спокойной ночи. Зря я вообще тут села.