Аут. Роман воспитания

Я вылетел в Копенгаген.

Вот уж не знал, что соскучусь по детям. Мы гуляли по городу, ходили в Тиволи, в Экспериментариум, ездили в «Луизиану», обошли все ресторанчики в Нюхавн. Они, особенно, конечно, Маша с Мишей, мне тоже обрадовались, наперебой рассказывали о школьных успехах, о трубочисте, который приходил, когда задымил камин, об Андерсене, о его Русалочке, которая стоит памятником возле берега и кто-то постоянно ее крадет… Алексей же в основном молчал, но иногда вдруг ни с того ни с сего начинал тоже рассказывать про свое житье. Жаловался на скуку.

Он пробовал возобновить занятия рисованием, но учитель в студии заставлял их сидеть на лестницах Пинакотеки или в тесных залах музея Торвальдсена и срисовывать скульптуры и бюсты.

– Ничего скучнее не мог придумать, – вздохнул Алексей.

– Но ведь это везде так – начинают с классических образцов, а уж потом – сами, – сказал я с излишним, правда, жаром.

– Папа, ты не понимаешь, насколько это никому не нужно. Мы даже ни разу не съездили на море, ни разу не рисовали море! – с ответным жаром возразил Алексей.

– Какое море! Чтобы нарисовать море, нужно долго учиться. На чем-нибудь простом. Уметь выстраивать композицию… В конце концов…

– Какая же, папа, у моря композиция?! – перебил он.

– Ты ничего не понимаешь, – кипел я.

Но вовремя понял – нужно притормозить. Впрочем, такого рода стычек у нас бывало по нескольку на дню. Мне-то сначала казалось, что я уже нашел контакт со старшим сыном, а оказалось – ничуть. Все как всегда.

Потом мы вылетели в Тель-Авив, там нас встретил Сема и повез к себе в Иерусалим. Жара и вправду стояла несусветная.

Я в принципе храню в себе какие-то родовые черты. К примеру, люблю жару. Точно варан или змея. Не то чтобы кровь начинает циркулировать быстрее, но именно в жару я чувствую себя человеком. Предки мои ведь вышли из этой безжизненной земли и рассеялись по иным землям. Вроде бы адаптировались на севере, западе, даже на востоке. И там живут веками. Но я холод не переношу. А вот в знойном Иерусалиме я чувствовал себя прекрасно. Дети мои если и выходили из кондиционированного дома Семена, то лишь затем, чтобы перебраться в кондиционированный же его автомобиль. Я же вставал очень рано, брал такси и ехал в центр, и там гулял с картой под мышкой по воображаемым мною булгаковским маршрутам. Ничего, конечно, похожего на впечатление от любимого романа я не находил, но в мозгу отмечал: здесь примерно Иешуа беседовал с Пилатом, которого мучила мигрень, а вот этот почти смешной бугорок и есть Голгофа… И было так же жарко, и так же многоголосо на улицах, как два тысячелетия назад.

Дети же откровенно скучали. Один лишь раз Сема вывез нас на джипе на Мертвое море, так, для галочки, и они с боязливой радостью погрузились в этот странный водоем, в котором и утонуть невозможно.

Алексей в тот день завел со мной речь о еврейском народе. Он недоумевал, как евреи, выросшие в этой расслабляющей, томительной жаре, смогли сохранить в себе такую неуемную витальность, равную, быть может, только витальности армян или китайцев. Я честно ответил, что и для меня это загадка. По всему они должны были разделить судьбу ленивых арабов, своих братьев по семитству.

– Наверное, общность происхождения – это еще не все, – предположил я. – Вероятно, тут роль сыграла какая-то сверхидея. Идея одного бога. Вот посмотри: единобожие евреям помогло выжить и не исчезнуть. Потом – христианам помогло победить язычество и построить, с помощью тех же евреев конечно, такую грандиозную цивилизацию, ни с каким Древним Римом не сравнимую. А потом и ленивым арабам ислам помог стать чудовищно влиятельной цивилизацией. Вот сейчас ислам воюет с христианством, а евреи не то чтобы в стороне, но они переживут и эту войну. Они много таких войн уже пережили за свою историю. И много искушений чужими богами и золотым тельцом.

– А по-моему, один бог – это ужасно, – сказал Алексей. – Какой бы он ни был. Какая же может быть демократия с одним богом? То ли дело, когда их много – какому хочешь, такому и поклоняйся. А так – какой-то папочка получается…

– Это у тебя фрейдистские комплексы, – рассмеялся я.

– Читал я твоего Фрейда! – воскликнул Алексей.

Я немало тому удивился. Я Фрейда читал только в чужом изложении.

– Ну и что?

– А ничего. Все вокруг одного вертится… Скучно. Никакого величия.

– Ну, ты еще слишком молод, чтобы так рассуждать, – ответил я. – Ты еще слишком многого не видел и не знаешь.

– Я-то видел, – запальчиво сказал Алексей. – И знаю.

– Что же такого ты знаешь?

– А ваше с матерью отношение ко мне. По Фрейду так и должно быть, чтобы никакого выхода. Один порочный круг. Я так не хочу.

– Не суди так, ты еще слишком молод, посмотрим, что ты скажешь, когда вырастешь.

Мы даже не поругались. А на следующий день попрощались с Семой и поехали в Хайфу. Там нас ждал корабль на Кипр, в Лимасол.

VIII

Накануне мы с Семой сильно выпили. Я вообще-то алкоголь не переношу и почти не пью. Врачи, правда, советуют пару бокалов красного вина вечером, я и пил их у себя в Калифорнии. Удовольствия никакого: голова начинала кружиться, а то и болеть. Но тут Семен, а он и в Москве был порядочным выпивохой, приготовил прощальный ужин, ностальгический, на русский манер. Далась им эта ностальгия. От скуки, что ли. Израиль вообще довольно скучная страна, как все маленькие страны. Я, честно говоря, за четыре дня, проведенных там, успел затосковать.

Вы скажете, что я и в Калифорнии особенно не развлекаюсь. Так, работа и время от времени – продажная любовь. Но это совсем другое дело, скажу я вам. Я в Калифорнии все равно ощущаю вокруг себя огромную страну, в которой все время что-то происходит. В которой можно сесть в самолет и полететь в какой-нибудь Сиэтл, на Аляску, в Массачусетс… Да куда угодно! И везде будет по-разному. То горы, то пустыня, то каньоны, то океаны. Океаны! Целых два, даже три полноценных на одну страну! Такого нет нигде больше. Даже в России. Там вся Атлантика – это жалкий кусочек Черного и не менее жалкий Балтийского моря. А Северный Ледовитый и Тихий настолько далеки и нереальны для всех почти обитателей этой несчастной страны, что и в расчет их брать нельзя. Зато в Калифорнии я чувствую себя частичкой великой цивилизации, и это чувство всегда со мной, где бы я ни был. Я очень хорошо понимаю, отчего американцы повсюду ведут себя так раскованно. Они – граждане мира. Я сам, правда, был тогда еще не полноценным американцем, мне еще только предстояло получить гражданство, но чувствовал я себя едва ли не более американцем, чем сами американцы.

А что Израиль? Или та же Дания? Красивые или не очень клетки для прямоходящих существ. Нет, что ни говорите, а мир просто обязан объединиться как можно скорее, глобализироваться, так сказать. Чтобы исчезла эта вечная местечковость мелких государств и народов. Чтобы если и была бы клетка, то уж весь земной шар, и никак не меньше. Поэтому я так люблю свою работу. По мне тот же Билл Гейтс делает в сотни раз больше политики, чем все президенты земли вместе взятые. Именно он и есть настоящий Председатель Земного Шара.

Семен сварил борщ (терпеть не могу борщ, мне он напоминает тещу), слепил пельмени (опять же не люблю – университетские годы, столовка, морок влюбленности в Люсю… Тогда я только пельменями и питался), купил дорогущие здесь шпроты, еще какую-то чисто советскую закуску, большую бутылку кошерной водки.

Сема все подливал мне, и я отпивал глоточек, чтобы не обижался, у меня и от малости началась головная боль. А он напился. Тогда и началось самое неприятное: Сема стал жаловаться на судьбу.

Наши эмигрантские судьбы оказались в чем-то схожи: от Семы тоже ушла жена, и тоже почти три года спустя после их отъезда из Москвы. Видимо, это испытательный срок такой – три года. Он был неплохим инженером, работал в авиационной фирме. И скорее всего, тихо пьянствовал. Не буйно, не по-русски, а тихо, каждый, я думаю, вечер, чаще в одиночку, а иногда с такими же эмигрантами. Он жил в Иерусалиме уже почти двадцать лет, а все никак не мог отвязаться от России. Ему казалось искренне, что вся его жизнь осталась в Москве, в друзьях, в пельменях и борщах. И в водке.

Он поведал мне задушевно:

– Знаешь, Мишаня, а я собираюсь вернуться в Россию. Все, не могу больше.

Я принял это за пьяный треп, не обратил особого внимания на его слова, но Алексей, сидящий рядом с Семеном (близнецы смотрели телевизор в холле, а мы по московской привычке располагались на кухне), не оставил заявление дяди без ответа:

– Правильно, дядя Семен, нечего здесь делать. Мы должны жить и работать в России, на родине. А если все уедут, то она пропадет. Я тоже хочу поехать.

– Вот я и поеду. Ее спасать! – сказал Сема и икнул.

– Люби жидов, спасай Россию! – рассмеялся я.

– Ты, папа, не смейся. Россия – великая страна, гораздо более великая, чем твоя Америка. Я так думаю. Я изучал историю и знаю. Могу рассказать… – Алексей оседлал своего любимого конька.

– Помолчи, Алексей, – оборвал я. – Ты, Сема, представляешь, что ты там будешь делать? Хотя бы – где работать? Ты знаешь ли, что даже та малость, которую сделали коммунисты, теперь разворована, погублена? Что Россия твоя все так же сидит на нефтяной игле?

– Плевать – ик! – поеду. Лучше, чем с арабами воевать. Хуже не будет, Мишаня! Ты, Мишаня, совсем стал американцем, не пьешь, не куришь, девок не… не… (он покосился на Алексея) не щупаешь! Ха-ха-ха! Ик!

Семен был совсем пьян. Он резким движением расчистил на столе место перед собой, на пол полетела плошка с солеными, нет, не солеными – маринованными огурцами, поставил локти перед собой, положил подбородок на ладони и стал не мигая смотреть прямо на меня. И запел вдруг:

Едешь ли в поезде, в автомобиле,Или гуляешь, хлебнувши винца…

– Дядя Семен, вы тоже любите Высоцкого?! – радостно воскликнул Алексей.

– Еще как, я лично его знал.

– Расскажите, расскажите!

– Я с ним один раз в лифте ехал. Я на третий этаж, к другу, а он – на четвертый. Вошел… Маленький такой, мне по подбородок, в кожаной куртке, дорогой – ик! – и мне подмигнул. А я глаз не могу оторвать. Ну и потом он весь вечер пел прямо у нас над головой. А мы слушали. Слышимость, Алеша, в том доме – сто процент-н-ная была…

Пока он рассказывал, я потихоньку вышел из кухни. Голова болела сильно. Я прилег на диван в холле. Дети досматривали боевик: герои с американскими внешностью и манерами говорили на неизвестном мне языке. На иврите, конечно.

Из кухни несся пьяный треп Семы, безумный треп Алексея, а вперемешку песни то Галича, то Высоцкого дуэтом, абсолютно лишенным слуха. Мне захотелось вернуться в Калифорнию, поплавать в бассейне, а вечером, еще до заката, сесть в автомобиль и катиться вдоль океана, медленно, медленно, посматривая в сторону солнца, которое будет садиться за далекую кромку глубокой воды.

Как бы по контрасту я вспомнил Россию, грязь, неуют, неустроенность и неуверенность, и мне стало очень хорошо, даже несмотря на головную боль, оттого, что у меня другие теперь и дом, и родина.

Из кухни послышался звон бьющейся посуды – видно, Семен напился окончательно. Я встал и заглянул туда. Алексей сидел, бесстрастно разглядывая своего дядю, а тот спал на столе. Курчавые волосы, совсем еще не поредевшие, классически лежали в тарелке с оливье.

– Ты вещи собрал, Алексей? Нам завтра рано вставать.

– Соберу, соберу, – скороговоркой сказал он. И запел вполголоса.

– Тьфу ты! – махнул я рукой и вышел.

Наутро Семен, опухший, красноглазый, смущенно улыбаясь, провожал нас, сажал в такси.

– Ты это серьезно? Я насчет того, что обратно в Россию собрался?

– Ой, не спрашивай ничего… Ой, жить не хочется… Я тебе напишу. Считай, что пошутил…

IX

И вот садимся мы на теплоход до Лимасола. С моря дует свежий ветерок, и словно не было позади иерусалимской жары. Близнецы уже успели познакомиться с кем-то в очереди на трапе. Какая-то русская пара: женщина с девочкой лет десяти-одиннадцати. Маша и Миша вообще очень общительны, в этом смысле они в мать. Люся может спокойно на улице прямо завести разговор с любым прохожим, и даже успеть подружиться. Удивительная способность, особенно для меня. Алексей, кажется, принимает участие в разговоре, а я стою один, надвинув на глаза панаму, у меня болит голова после вчерашней трапезы и рюмки водки.

Между тем отмечаю про себя, что мамаша этой девочки очень даже ничего – смазливенькая. А тут она оборачивается на меня и кивает головой – видно, дети про меня рассказали. Я тоже киваю, представляюсь:

– Михаил…

– Очень приятно, Маргарита… просто – Рита. И вы на Кипр? – спрашивает.

– Да, в Лимасол. У нас отель забронирован, на десять дней, «Four Seasons», знаете?

– Нет, мы впервые на Кипр, но у нас другой какой-то, «Меридиан», кажется… Наши дети так легко сошлись!

– Да, дети вообще легко сходятся… А вы надолго? – спрашиваю я. Мы уже поднимаемся по трапу.

– Тоже на десять дней, – смеется она.

На еврейку она никак не похожа – русые волосы, густые, красивые. И глаза серые, даже голубые, когда в них отражается море.

Теплоход отчаливает с протяжным гудком, холмы, белые домики, льнущие к склонам Кармели, уходят к горизонту, отдаляются. И вот мы уже в открытом море.

Мы с Ритой садимся на корме за столик под тентом, я заказываю воды со льдом. Между нами завязывается неспешный дорожный разговор. Рита из Москвы, муж-бизнесмен оплатил им с дочкой круиз по древностям: Италия – Сицилия – Израиль – Кипр – Греция. Они уже три недели путешествуют, впечатлений много, голова кружится. Много встречают русских, но Рита их избегает, хотя вот (она улыбается) не всегда удается.

– Да, впрочем, вы, я слышала, в России уже не живете…

– И вряд ли вернусь. Я живу в Калифорнии. Развелся, провожу с детьми отпуск, целый год их не видел. Да и русской речи давно не слышал. Поэтому мне в некотором роде приятно вас послушать. Как Москва, как Россия?

– Вы не поверите: не знаю. Мы живем под Москвой, на вилле, я почти никуда не выезжаю, муж все работает, я сижу одна. Ксюшу (это, надо полагать, дочка) возит в школу шофер, повар готовит, садовник стрижет и копает, так что я – бездельница. Телевизор не смотрю, газет не читаю, разве что книжки. Так что ничего я о России не знаю. Муж меня в кокон завернул – спрятал. Иногда, правда, вывозит на вечеринки или поужинать в ресторане. Но это ведь не Россия и даже – не Москва.

– И не скучно вам? – спрашиваю.

– Да как вам сказать? Жить в общем-то не скучно, мне с самой собой скучно не бывает. Но как подумаешь, что так пройдет жизнь…

Во как!

Мы замолчали. Принялись разглядывать чаек за кормой. Потом дети закричали: дельфины! И мы стали смотреть на дельфинов.

Потом опять сели. Было хорошо, спокойно. Ветерок, заходящее солнце золотыми бликами отражается в густой синей воде Средиземного моря… Головная боль уходила, на ее месте затеснились всякие куртуазные мысли. Рита эта была просто очень хорошенькой, немного, правда, полноватой, совсем чуть-чуть, просто, что называется, не худышка, но мне такие как раз и нравятся.

– Давайте ужинать, – предложил я.

– Спасибо, но мы уже ужинали в Хайфе.

– Тогда я тоже не буду. Это я так, чтобы разговор поддержать…

Она рассмеялась. О, этот бархатный смех! Он влюбил меня в Риту окончательно. Я даже принялся делать мистические сопоставления: вот был в Иерусалиме, ходил по булгаковским местам, устал от одиночества и бог послал мне мою Маргариту. И тоже – замужнюю, и тоже – одинокую, по всему видно.

– А отчего бы нам не поселиться в одном отеле? – спросил я. – У детей будет компания, я возьму на прокат большую машину, поездим… Не будете же вы ездить одна с дочкой. А на Кипре очень даже есть что посмотреть.

– Я согласна, но боюсь, это невозможно, сейчас сезон, все отели заняты на месяцы вперед.

– Я попробую, – сказал я.

Я подозвал стюарда, попросил представить меня капитану. Усатый грек разрешил позвонить в гостиницу. К моей радости, все быстро уладилось: в Лимасоле нас ждали арендованный американский джип и номера в «Le Meridiane». Июнь не был «высоким сезоном» на Кипре. Вот не ожидал от себя такой любовной прыти! А то, что Кипр – остров богини любви, разве ж не чудесное совпадение?!

Это были сказочные десять дней. Мы объездили на машине все достопримечательности, все капища и храмы, горы и долины, пляжи и аттракционы. Взошли на вершину Олимпуса и, разумеется, проплыли вокруг камня Афродиты.

– Она ведь вышла из пены, эта Афродита, – сказал я, выбираясь на берег и ложась рядом с Ритой на гальку.

– Да, вот из того самого места.

– А знаете, что это была за пена?

– Нет.

Рита подняла голову, чтобы взглянуть на детей, те плескались в волнах у самого берега.

– Кронос уронил семя свое в море, оно вспенилось, а из пены и родилась богиня. Все так же просто, как у смертных. Только масштабы божественные.

Рита улыбнулась. Я приподнялся и посмотрел на детей. Маша с Мишей лежали головами к берегу, море ласково катало их взад-вперед. Они уже умели плавать, и я за них не боялся. Алексей же держал Ксюшу за руку и что-то ей говорил с жаром, в чем-то убеждал. Ну да, верно, говорит, чтобы та не боялась воды. Ксюша моря побаивалась, хотя в бассейне плавала спокойно от бортика до бортика.

– Мамочка, Алеша хочет, чтобы я поплыла вместе с ним, а я боюсь – там акула.

– Да что ты, акулы в этом море маленькие. Я тебе точно говорю, – отвечала Рита. – Но лучше не плавай, лучше пока в бассейне.

– Хорошо, мамочка! – согласилась Ксюша и побежала обратно.

Алексей, однако, опять взял ее за руку и опять стал убеждать. Его бы настойчивость да в мирных целях, вяло подумал я.

– Куда поедем ужинать? – спросил я. – Я предлагаю в Пафос, там есть чудесный рыбный ресторанчик в гавани. К тому же мы еще не пробовали мусаку.