Основатель службы «Диалог»

— Ну?!

Иванчук спрятал усмешку. Бенью понял, но виду не подал. Дело в том, что в Контрольной Службе это «ну» копировали кто как мог. Бенью не обижался — в конце концов, если ты становишься объектом шуток — значит, ты хорошо известен. «Ну» Бенью имело около 30 интонаций; услышав одно это «ну» можно было понять, какое у Бенью в данный момент настроение.

— Ну?! — жизнерадостно прогудел Бенью.

— Есть след. След исходит из Калуги-0.

— «Ковбой»?

— «Ковбой»! Первичное направление — 0,75 северо-запад. Однако во время действия «Ковбоя» в зоне наблюдались очень слабый Красный бриз и довольно мощное Голубое завихрение.

— След, естественно, не фланирующий?

— Куда там. Прорывы в районе плоскостей 65/XXI-АНР 1,1, 78/XX-АР 0,67 и 77/XIX-АА 3,03. Между прочим, Голубое завихрение оставляет ему возможность попасть в Петроград-1917,4/XI.

— Так, ну это уже наглость. Искать в Петрограде-1917 не дай бог. Тем более, что он там уже был минимум два раза.

— Красный бриз мог бы его развернуть на юго-восток. Но, сами понимаете, пользоваться Красным бризом…

— Да, плыть в лодке без руля и без весел. Хотя от него всего можно ожидать. Что еще?

— Да вроде все. И так немало. Кстати, тот нарушитель со «Скороходом». Знаете, кто?

— Кто?

— Дочка Марианны Жерар. Шестнадцать лет. Отправилась к Назир-шаху в гарем.

Бенью улыбнулся.

— И смех и грех. Ладно. Значит, такие будут указания…

Бенью на секунду запнулся.

— Иванчук, — сказал он уже другим тоном, — а ну скажите-ка еще раз, в каких плоскостях прорывы?

— 65/XXI-АНР 1,1, 78/X-АР 0,67 и 77/XIX-АА 3,03.

— Вот! — остановил его Бенью. — Вот: 77/XIX-АА 3,03. Кстати, где след заканчивает фланацию?

— Между плоскостями 4/XVII и 8/XVII. Там тоже есть что-то похожее на прорыв 7/XVII-АК 6,8, но чересчур слабо выражен.

— Далековато, — Бенью с сомнением покачал головой. — На остаточной энергии?.. Нет, для «Ковбоя» далековато. Еще с таким раскладом… 77/XIX-АА 3,03 — вот что нам нужно. Ну, Иванчук?

— Что «ну»?

— 1877 год, Калуга. Это же Циолковский! Понимаете? С этим человеком главное угадать, куда его понесет. Но я, слава богу, играю против него не первый год. В 1877 году Константину Эдуардовичу Циолковскому исполнилось двадцать лет. Время сомнений и мечтаний. Это то, что он любит. Циолковский, Иванчук! Константин Эдуардович!

И Бенью победно вскинул руку.

— Ну что, воеводы, — сказал Болотников. — Давайте совет держать, как нам с Упой быть. Перегороду рушить надобно.

За деревянным столом напротив Болотникова сидели князья Шаховской и Телятевский, казацкий атаман Илейка Муромец, который настойчиво величал себя «царевичем Петром Федорычем», пару его сотников, а также давнишний товарищ Болотникова Алеша Светлый. Князья сидели насупившись; Шаховской сосредоточенно крутил ус, Телятевский держал в левой руке кубок с вином, правой подпирая подбородок. Илейка Муромец пытался глядеть на всех свысока, старательно изображая «царевича». Алеша пожирал Болотникова доверчивыми голубыми глазами.

Все молчали.

— Кто как мыслит? — Болотников вопросительно обвел всех тяжелым взглядом.

— Ясное дело: рушить перегороду, — слабо отозвался Алеша.

Князья молчали.

— Ваське Шуйскому кузькину мать! — вдруг рявкнул царевич Петр, бешено вращая черными зрачками.

Шаховской тяжело вздохнул. Болотников выжидающе смотрел исподлобья.

— Конечно, можно сделать вылазку, — сказал Шаховской. — Но они этого наверняка ждут. А коль ждут — значит, приготовились не хуже нашего и отпор сумеют дать достойный. Посему выжидать следует. Царь Димитрий уже в пути. Не пройдет и двух месяцев, как он будет под стенами Тулы. Вот тогда, как верно заметил Петр Федорыч, и наступит для Шуйского судный день.

— Это так, — согласился Болотников. — Но эти два месяца в городе будет страшный голод. Начнется мор. Не свернет ли народ нам шеи, как считаешь, князь?

Шаховской подумал.

— Я не против вылазки, Иван Исаич. Я лишь говорю, что она ничего не даст. Перегороду порушить не удастся. А попробовать, конечно, можно.

Болотников протянул руку и взял с большого блюда кусок отварного языка. Положил в рот, медленно прожевал. Пригубил вина.

— Помните Калугу? Есть у меня одна мыслишка. Какая?..

— Порох, — выдохнул Алеша.

Когда войско Болотникова сидело в осаде в Калуге, царевы стрельцы возводили деревянный «подмет», под защитой которого намеревались подобраться под самые крепостные стены и подпалить город, построенный сплошь из дерева. Тогда в Калуге Болотников сделал подкоп и подорвал страшный «подмет» к чертовой матери, до смерти напугав царскую рать и обрадовав калужских жителей. С тех пор в нем прочно угнездилось пристрастие к пороху.

— Я думал об этом, воевода, — сказал Шаховской. — Нагрузить ладью порохом и взорвать все их сооружение. Но ладья просто не доплывет, они взорвут ее ранее. Надежда ничтожно мала, ее почти нет. Сидеть, Иван Исаич, сидеть до конца и беречь силы.

Болотников нахмурился. Обратился к Телятевскому:

— А что у тебя на уме, князь? Поведай.

Телятевский поставил кубок, который все время, не опуская на стол, держал в руке.

— Худо мне что-то, — проговорил он.

Затем с трудом встал и пошел вон из горницы.

«Да что это, не пил вроде совсем», — подумал Шаховской.

— Куда ты, князь? — попытался остановить его Болотников.

Телятевский обернулся и поглядел неожиданно мутным взором. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но ноги его подкосились, и он упал на колени. Алеша бросился помочь князю подняться, но тот резко оттолкнул его, коротко вскрикнул и упал без сознания.

Тогда Болотников положил кулаки на стол и, сурово оглядев всех присутствующих, сказал:

— Князь отравлен.

Однако князь не умер. Напротив: утром следующего дня он окончательно пришел в себя, был бодр и весел.

Болотникова это обрадовало. Когда-то, лет двадцать назад, отец князя Андрея Телятевского был хозяином Болотникова, и именно его преследования вынудили молодого тогда Ивана бежать на вольные земли. Об этом вряд ли кто знал, и все же: а вдруг? Поэтому несчастье с Телятевским встревожило Болотникова. Люди могли бы сказать, что Набольший Воевода свел счеты, умертвил князя, добром пришедшего со своими ратниками.

Вообще отношение воеводы к князю было сложное. Вроде и недурной князь человек, и в Болотникове искусство воинское уважает, но Бог знает, чего от него ждать. Все портило одно: вообще-то Андрей Телятевский мог считаться по наследству господином Ивана Болотникова, хотя теперь это казалось уже смешным. И все-таки Болотникову было неприятно.

Воевода рвался действовать, а перед его войском стояла задача отсидеть свой час и выбраться из этой мышеловки. Ох, не любил Болотников взаперти сидеть, ох, не любил!

Он стоял на крепостной стене и смотрел вдаль. Взгляд его был задумчив, даль туманна. В последнее время он все чаще стал появляться на стенах и простаивать вот так, стараясь разглядеть что-то необычное где-то далеко-далеко. Он любил простор. Он привык, что жизнь бьет ключом в нем и вокруг него, и размеренное, нудное сидение в стенах крепости тяготило его, давило на душу тяжелым грузом. Единственным светлым пятном была эта голубизна там, над горизонтом. Он даже отослал зачем-то Алешу, который постоянно крутился рядом, чтобы побыть сейчас одному.

Но его одиночество нарушил Андрей Телятевский.

— Хороший день, воевода, — сказал он, поднимаясь на стену.

— Хороший, — нехотя отозвался Болотников. — Как здоровье, князь?

— Благодарствую.

Телятевский пристально оглядел Болотникова.

— О чем думу думаешь, Иван Исаич? — вдруг спросил он.

— Думы мои тебе любопытны, князь?

— Так ведь соратники мы с тобой, а соратникам друг друга получше знать надобно. Я хоть и больше других о тебе ведаю, а все одно: душа твоя — темный лес.

— Ваську Шуйского скинуть желаю. Чего тебе еще знать хочется?

— Его скинуть непросто — голову положить можно. Сошлись два князя, да царевич, да Набольший Воевода, да сколько времени воюют вместе, а кто ради чего рискует — неизвестно.

— Повторял не раз: счастья для Руси хочу.

— Так ведь счастье — такая птица, что в облаках летает. Изредка на землю спускается. Какова она и откуда — то людям не ведомо.

— Воли хочу, князь, воли.

Телятевский пожал плечами.

— И так вольны мы с тобой. Тебе ли еще воли желать? Значит, чего-то еще хочешь. Али сам не знаешь, чего?

Болотников промолчал.

— Не гневайся, что опять старое поминаю — сказал Телятевский, только чего ты все-таки от батюшки моего сбежал?

— А он меня засечь обещал, — очень ласково ответил Болотников. — Вот и пришлось уматывать из-под княжеского крылышка. А с чего это ты со мной такой разговор завел, князь?

— Любопытен ты мне, Иван Исаич. Из-под кнута бежал, бесправным смердом по свету скитался, а стал вон кем — Набольший Воевода, в ратном деле искусен. Согласись, не с каждым такое случается.

— Не каждый свою судьбу ищет. Я искал. А не искал бы, сейчас бы под тобой холопом ходил; может ты б меня уже засек давно, — я, знаешь, княжескую волю не больно-то жалую.

— Крепко князей не любишь, воевода, — усмехнулся Телятевский.

— Не люблю. А чего любить? — Болотников указал вниз. — Вон, видишь, сколько князей да прочих бояр за моей головушкой буйной аж до Тулы приперлись.

— Так и за моей тоже, — возразил Телятевский.

— Тебя да Шаховского царь еще простить может, меня — никогда. Я для него враг лютый.

— Лютый, лютый, еще какой лютый, — согласился Телятевский. — Ну, а как, скажи, Иван Исаич, без князей да бояр ты Русь мыслишь, ведь на них все держится, без них разбой жуткий начнется да разброд по всей земле русской.

— Авось не начнется.

— Начнется, — уверенно сказал Телятевский, разбой начнется и разброд.

— Почему ты, князь, всех, кроме себя, разбойниками да развратниками считаешь?

— Зачем всех? Тебя я не считаю ни разбойником, на развратником, хотя ты вон сколько народу согнал да каждому по сабле в руку всунул. Однако ж ты всех по себе тоже не меряй, Иван Исаич.

Болотников помолчал. Спустя минуту произнес:

— Люди — они добрые, князь. Ты им только не мешай. А они лучше, чем ты думаешь.

На лице князя появилась усмешка.

— Не лезь под нож — и не зарежут. Так?

— Если хочешь — так.

Телятевский немного постоял, подумал, как бы сомневаясь, говорить или нет, наконец, сказал, наклонившись к Болотникову:

— Скажи, воевода, никому не откроюсь, может, ты царем хочешь стать? Ну, не бойся, говори. Тогда я с тобой до конца. А, воевода?

Болотников отступил на шаг, взглянул Телятевскому прямо в глаза и сказал только одно слово:

— Хитер!

Повернулся и пошел прочь.

Зачем Болотников пошел против Шуйского?