Том 10. Дживс и Вустер

— Я же говорю, не у одного только Дживса голова на плечах.

— Думаю, номер пройдет.

— Еще как пройдет. Я и Таппи его рекомендовал.

— Глоссопу?

— Ну да, чтобы разжалобить Анджелу.

— Потрясающе!

— А также Гасси Финк-Ноттлу, чтобы произвести впечатление на Бассет.

— Ну и ну! Ты, я смотрю, хорошо поработал.

— Стараюсь, тетя Далия, стараюсь.

— Ты совсем не такой балда, как я думала.

— Это когда же вы думали, что я балда?

— Ну, прошлым летом, например. Правда, не помню, почему именно. Берти, твой план — просто блеск. Сдается мне, без Дживса тут не обошлось.

— Как раз напротив. Дживс здесь вообще ни при чем. Ваши подозрения просто оскорбительны.

— Ладно, ладно, успокойся. Да, думаю, все получится. В конце концов Том мне предан.

— Еще бы.

— Решено.

Тут подоспели остальные чада и домочадцы, и мы направились в столовую.

При сложившихся в Бринкли-Корте обстоятельствах — имеется в виду, что это благословенное место было выше ватерлинии нагружено разбитыми сердцами и страждущими душами, — я не ожидал, что вечерняя трапеза будет искриться весельем. Так оно и случилось. За столом царило мрачное молчание, ну прямо рождественский обед на Дьявольском острове.[12]

Я едва дождался, когда он кончится.

Поскольку напасти, обрушившиеся на тетю Далию, увенчались еще и необходимостью держаться подальше от обеденного стола, моя дорогая родственница совсем утратила свойственную ей живость и блестящее остроумие. Дядюшка Том и всегда смахивал на птеродактиля, снедаемого тайной печалью, теперь же он окончательно впал в черную меланхолию, ибо понес убыток, исчисляемый пятьюдесятью соверенами, и с минуты на минуту ожидал гибели цивилизации. Девица Бассет молча крошила хлеб. Анджела походила на мраморное изваяние. У Таппи был вид преступника перед казнью, который добровольно отказывается от положенного в таких случаях обильного завтрака.

Что до Гасси Финк-Ноттла, то, глядя на него, даже искушенный в своем деле гробовщик наверняка бы обманулся и принялся его бальзамировать.

Гасси я видел впервые с тех пор, как мы расстались у меня дома, и, должен признаться, его поведение крайне меня разочаровало. Я ожидал, что в Бринкли-Корте этот придурок хоть немного оживится.

Во время нашей последней встречи у меня дома Гасси, если вы помните, клятвенно заверял, что его может расшевелить только сельская обстановка. Однако я не заметил ни малейших признаков того, что он собирается выйти из спячки. Всем своим видом он по-прежнему напоминал ту самую кошку, которая так долго не могла на что-то там осмелиться, что даже вошла в пословицу.[13] Поэтому, сразу решил я, как только улизну из этой покойницкой, отведу олуха Гасси в сторонку и постараюсь вселить в него боевой дух.

Если кто-то нуждался в призывном звуке горна, так это Финк-Ноттл.

Однако во время исхода участников похоронной трапезы из столовой я потерял его из виду и не смог тотчас броситься на поиски, так как тетя Далия усадила меня играть в триктрак. И только когда вошел дворецкий и сообщил тетушке, что с ней хотел бы поговорить Анатоль, мне удалось дать деру. Минут десять спустя я убедился, что в доме и не пахнет Финк-Ноттлом, забросил сети в саду и вскоре выловил этого дуралея в розарии.

Он стоял и с отсутствующим видом нюхал розу, но, увидев меня, отпрянул от цветка.

— Салют, Гасси.

Я приветливо просиял, я всегда приветливо сияю, когда встречаю старого друга. Однако он, вместо того чтобы приветливо просиять мне в ответ, бросил на меня неприязненный взгляд. Я был озадачен. Казалось, он совсем не рад Бертраму. Постояв еще с минуту и по-прежнему не сводя с меня неприязненного взгляда, он заговорил.

— Только тебя здесь не хватало! — процедил он.

Когда человек цедит слова сквозь зубы, это верный признак отсутствия с его стороны дружеского расположения. Тут я почувствовал, что совсем сбит с толку.

— В каком смысле меня здесь не хватало?

— Нравится мне эта наглость. Прискакать ко мне со своим «Салют, Гасси». Очень нужен мне твой «Салют», Вустер. И нечего таращить на меня глаза. Ты прекрасно понимаешь, о чем речь. О вручении призов, будь оно трижды проклято! Какова подлость, спихнуть это на меня. Скажу тебе прямо, без обиняков, — ты поступил трусливо и нечестно.

Хотя, как я уже упоминал, по дороге в Бринкли мои умственные усилия сосредоточивались главным образом на деле Анджелы — Таппи, я не упускал из виду, что мне предстоит объяснение с Гасси. Более того, я предвидел, что, когда мы встретимся, могут возникнуть временные недоразумения, а Бертрам Вустер любит вступать в неприятные объяснения во всеоружии.

Поэтому теперь я мог ответить на упреки Гасси смело и обезоруживающе искренне. Правда, неожиданное вступление темы вручения призов застало меня врасплох, ибо под давлением недавних событий эта тема, само собой, отошла у меня на задний план; однако я быстро нашелся и-, как уже упомянул, отвечал Гасси смело и обезоруживающе искренне.

— Послушай, старик, — сказал я, — я-то думал, ты понимаешь, что вручение призов — главная составная часть моего плана.

Он буркнул что-то насчет моего плана, но я не разобрал.

— Неужели ты не врубился? Спихнуть на тебя — как тебе такое в голову пришло? Неужели ты мог подумать, что я уклоняюсь от вручения призов? Да если хочешь знать, для меня нет более приятного занятия. Но я великодушно пожертвовал собой и уступил почетное право тебе. Я же знаю, как это важно для тебя. Неужели ты не понимаешь, какой успех тебя ждет?

В ответ он грубо выругался. Я даже не подозревал, что ему известны подобные выражения. Оказывается, можно зарыть себя в глуши и тем не менее успешно пополнять свой словарный запас. Конечно, чего-то нахватаешься от соседей — викария, доктора, разносчика молока и так далее.

— Черт подери, Гасси, — сказал я, — неужели ты не понимаешь, как тебе повезло? Твои акции взлетят до небес. Представь себе, ты стоишь на кафедре, романтическая, яркая личность, гвоздь программы, к тебе прикованы все взоры. Мадлен Бассет будет в восхищении. Она увидит тебя совсем в ином свете.

— Как же, увидит!

— Конечно, увидит. Ты ей известен как Огастус Финк-Ноттл, друг тритонов. Она также знает тебя как отважного) мозольного оператора, способного вынуть занозу из собачьей лапы. Но Огастус Финк-Ноттл в роли оратора убьет ее наповал, или я совсем не знаю женщин. Девицы помешаны на общественных деятелях. Ты даже не представляешь себе, какую услугу я тебе оказываю, возложив на тебя столь почетную миссию.

Кажется, мое красноречие на него подействовало. Конечно же, он не смог устоять. Перестал метать в меня молнии из-за очков в роговой оправе, в глазах появилось прежнее выражение — как у испуганной рыбины.

— М-м, да, — задумчиво произнес он. — Послушай, Берти, а тебе когда-нибудь приходилось держать речь?

— Сто раз. Для меня это пара пустяков. Плевое дело. Например, однажды я выступал в школе для девочек.

— И не трусил?

— Ни капельки.

— Ну и как сошло?

— Барышни смотрели мне в рот. Они были в моих руках, как мягкий воск.

— Неужели не закидали тебя яйцами?

— Еще чего!

Гасси испустил глубокий вздох и сколько-то времени стоял, молча уставившись на ползущего слизня.

— Вообще-то, — заговорил он наконец, — может, и обойдется. Наверное, я просто зациклился на этом дурацком вручении призов. Может, я не прав, но мне казалось, легче умереть. Понимаешь, мысль о предстоящей тридцать первого процедуре превратила мою жизнь в сплошной кошмар. Я не могу ни спать, ни думать, ни есть… Кстати, вспомнил. Ты так и не объяснил мне, что означает твоя шифровка по поводу сосисок и ветчины.

— Это не шифровка. Я не хотел, чтобы ты объедался, тогда Мадлен поймет, как сильно ты в нее влюблен.

Он глухо рассмеялся.

— Понял. Можешь не волноваться, старик, у меня совсем аппетит отшибло.

— Да, за обедом я это заметил. Высший класс.

— При чем тут высший класс, какой мне от него прок! Я никогда не решусь сделать ей предложение. Духу не хватит, даже если до конца жизни просижу на одних сухарях.

— Послушай, Гасси, так нельзя. Ведь вокруг сплошная романтика. Я думал, шелест листвы…

— Можешь думать что угодно. Не решусь, и все тут.

— Глупости!

— Не могу я. Она такая далекая, такая неприступная.

— Чепуха.

— Нет, не чепуха. Особенно если смотреть на нее сбоку. Берти, ты смотрел на нее сбоку? Какой тонкий, благородный профиль. Сердце так и замирает.

— Ничего подобного.

— А я тебе говорю, замирает. Как посмотрю на нее в профиль, так теряю дар речи.

Он говорил с безнадежным отчаянием, я не видел в нем ни намека на воодушевление и боевой дух. Признаться, я стал в тупик. Эту заливную рыбину расшевелить невозможно. Однако внезапно у меня мелькнула догадка. С присущей мне молниеносной быстротой я понял, что надо делать, чтобы у этого тюфяка развязался язык.

— С ней надо провести артподготовку, — сказал я.

— Что провести?

— Артподготовку. Или удобрить почву. Или протоптать тропинку. Необходима кропотливая подготовительная работа. Вот что я тебе предлагаю: сейчас я вернусь в дом и вытащу твою Бассет на прогулку. Начну толковать о разбитых сердцах, намекну, что одно из них находится неподалеку, прямо здесь, в доме. Не жалея сил, распишу ей все как можно красочней, тут не надо бояться преувеличений. Ты тем временем будешь сидеть в засаде, а примерно через четверть часа появишься на сцене и вовсю пустишься флиртовать. К этому времени чувства у барышни взыграют, и ты с легкостью довершишь дело. Это как вскочить в автобус на ходу.

Помню, нас в школе заставляли учить стихотворение про одного типа по имени Пигмалион, он был скульптор и изваял статую девицы. А эта чертова девица в одно прекрасное утро вдруг возьми да оживи. Представляете, какое страшное потрясение для Пигмалиона. Впрочем, вспомнил я эту историю вот к чему. В стихотворении были такие строчки, если только я ничего не напутал:

Трепет. Легкое движенье. Глядь — уж шквал У нее в крови взыграл.

Вы поняли, куда я клоню: чтобы описать разительную перемену, произошедшую на моих глазах с Гасси, лучше не скажешь. Лоб у него разгладился, глаза загорелись, рыбьего взгляда как ни бывало; он посмотрел на слизня, который все еще вершил свой бесконечно долгий путь, почти дружелюбно. Чудесное превращение!

— Да, понял. Ты протопчешь тропинку.

— Совершенно верно. Проведу кропотливую подготовительную работу.

— Потрясающая мысль, Берти. Совсем другое дело.

— Верняк. Но помни, потом ты сам должен постараться. Не зевай, не трусь, куй железо, пока горячо, иначе все мои усилия пойдут прахом. Главное, не молчи.

Гасси снова сник. Задышал с трудом, как выброшенная на берег рыбина.

— Понятно. Но о чем, черт побери, мне говорить?

Я с трудом сдержал раздражение. Ведь мы с этим дуралеем вместе учились в школе.

— Господи! Существуют сотни тем. Заговори, например, о закате.

— О закате?

— Вот именно. Половина из твоих женатых знакомых начинала с разговора о закате.

— Но что я скажу о закате?

— Знаешь, на днях Дживс такое о нем отмочил— закачаешься. Мы с ним встретились вечером, когда он выгуливал собаку в парке, и он мне говорит: «Мерцая гаснет вечерний свет, сэр, торжественным покоем воздух дышит».[14] Можешь прямо так ей и выложить.

— Как-как гаснет?

— Мерцая. Мясо, ель, растяпа…

— А-а, мерцая? Да, неплохо. Мерцая гаснет… торжественным покоем… Очень даже неплохо.

— Потом скажи, что, по-твоему, звезды — это ромашки на лугах Господа Бога. Признайся ей, что ты часто об этом думаешь.

— Но мне подобный вздор никогда в жизни в голову не приходил.

— Разумеется, не приходил. Зато ей приходил. Сморозь ей эту чушь, и пусть только она попробует не почувствовать, что вы с ней родственные души.

— Ромашки на лугах Господа Бога, говоришь?

— Да. Именно. Потом продолжай в том же духе, скажи, что сумерки всегда навевают на тебя грусть. Знаю, ты сейчас возразишь, что ничего они тебе не навевают. Но в данном случае должны навевать как миленькие.

— Почему?

— Вот и она тоже спросит, почему. Тут ты воспользуешься случаем. Скажешь, что влачишь одинокую жизнь. Неплохо бы описать ей вкратце, как ты проводишь вечера в своем Линкольнширском поместье, как уныло бродишь по лугам.

— Обычно я сижу дома и слушаю радио.

— Ничего подобного. Ты уныло бродишь по лугам, грезя о родственной душе, которая бы тебя любила. Потом заговори о том дне, когда она впервые появилась в твоей жизни.

— Как сказочная принцесса.

— Умница, — одобрил я. Признаться, не ожидал подобной прыти от такого сапога. Сказочная принцесса! Здорово завернул!

— А дальше?

— Дальше проще простого. Признайся, что хочешь ей сказать нечто важное, и вперед. Уверен, все пойдет, как по маслу. На твоем месте я бы проделал все эти глупости здесь, в розарии. Общеизвестно, что самый разумный шаг — в сумерки затащить предмет своего обожания в розарий. А тебе неплохо бы для начала немного взбодриться.