Древний инстинкт

Да.

– Ты дала ему графин с лимонной водой, так ведь?

Да, она дала ему попить холодной воды с лимоном. Он, бедолага, устал и изнывал от жары. Но он здесь ни при чем. Поймет ли Ефим все, что она уместила в одном кивке головы?

– Потом ты закрыла дверь, так?

Да.

– Больше никто не звонил?

Нет.

– Ты больше никого в тот день не видела? Может, кто приходил из твоих знакомых? Сейчас не до церемоний, Тома, я подозреваю всех, абсолютно всех, ты понимаешь?

Она не поняла, на какой из вопросов отвечать, и тогда он повторил:

– Больше ты в тот день никого не видела?

Нет, она не видела или не помнила. Нет, и все.

– Ты дома что-нибудь пила?

Да, она пила. Было жарко, и она пила зеленый чай. Пусть он спросит, что именно она пила.

– Что ты пила? Зеленый чай?

Он все про нее знает, Ефим, он так любит ее… Даже когда его нет дома, он все равно постоянно думает о ней и знает примерно, чем она в настоящее время занимается, что ест и пьет, что наденет утром или когда они отправятся в гости… Ему до всего есть дело. А это так приятно. Да, Ефим, я пила зеленый чай.

– Откуда у тебя чай? Вернее, не так. Нас никто не угощал этим чаем?

Нет. Она же сама покупала его не так давно.

– А где взяла воду? Стоп. Все. Я, кажется, понял. Ты взяла очищенную отфильтрованную воду. Так?

Конечно!

– Значит, тот препарат был там…

Она взглядом спросила его, о каком препарате идет речь.

– Понимаешь, Томочка, ты, наверно, выпила препарат, после которого человек отключается и ничего не помнит. И, что самое скверное, в крови этот препарат обнаружить невозможно, понимаешь? Видимо, он исчезает спустя определенное время… Или же тебя загипнотизировали через дверь, когда к тебе позвонили и ты подошла и посмотрела в глазок. Тот человек, что находился снаружи, гипнотизировал тебя и заставил открыть дверь. Потом под гипнозом ты пошла наверх, и там он сделал то, что задумал. Ты ничего не почувствовала, иначе бы закричала… Инъекций он тебе не делал, на твоем теле нет следа укола, ты не сопротивлялась, как говорит Свиридов. Все было сделано так тихо, что даже маляр ничего не услышал. И ножниц на этот раз маньяк не оставил. Их нашли у вдовы Цыбиной… Представляешь, их подкинули ей, они были в твоей крови, Томочка…

Ефим уже давно разговаривал сам с собой, в который уже раз вспоминая ту ужасную сцену там, наверху, у чердака, возле лифтовой шахты. Затем, очнувшись, объяснил:

– У Цыбиной действительно есть любовник, молодой мужик, талантливый дизайнер, известный в Москве, и зовут его Валерий Константинов, представляешь, какое совпадение?! Все думали, будто твой бывший муж скрывает связь со зрелой женщиной, а оказывается, он здесь вообще ни при чем. И преступник (или преступница) тоже был введен в заблуждение этой фамилией. Видимо, он составил определенный список женщин, имеющих отношение к твоему бывшему мужу, куда попали его сотрудница Лена Репина, любовница Татьяна Иранова, ты, Томочка, как его бывшая жена, и почему-то вот Роза Цыбина. Я знал ее покойного супруга, не представляешь себе, какой приятный был человек, умный и азартный… Еще очень щедрый, мы с ним одно время плотно сотрудничали… Так вот, Роза, выходит, пострадала ни за что. Об этом даже в газетах написали. Конечно, ей все это неприятно, но, знаешь, нет худа без добра, тот парень, дизайнер который, теперь женится на ней, у них скоро свадьба. А так бы, может, и не поженились. Я видел его, красивый мужик, по лицу видно, что порядочный, серьезный… Влюбился вот в женщину много старше его. Но она на самом деле хороша…

Он не слышал, как Тамара мычит и хнычет, как неприятно ей, что он отвлекся вместо того, чтобы расспрашивать ее дальше.

Повязка на ее губах вздулась от прерывистого дыхания.

Зачем ты мне рассказываешь о какой-то там Розе, она-то хоть и пострадала, но меньше всех, ей-то губы не резали!

– Знаешь, Томочка, надо бы с ней встретиться, расспросить ее, кто был у нее дома, кто мог подкинуть ей книги и ножницы, перепачканные твоей кровью?

Она яростно замотала головой. Ей не хотелось, чтобы ее Ефим встречался с этой перезревшей розой. К тому же Тамару не покидало щемящее чувство ревности, родившееся одновременно со всеми ее страхами. Вот только к кому она ревновала мужа и почему у нее так тяжело на душе, когда она смотрит на Ефима, она понять не могла…

– Не капризничай. Что поделать, если следователь такой тюфяк, вышел на Розу и сразу же решил ее арестовать. Словно не понимает, что, будь она преступницей, разве стала бы хранить у себя под матрацем книги Гюго и тем более окровавленные ножницы?

Перспектива провести время в загородном доме богатой вдовы, да к тому же еще и Розы Цыбиной, женщины, известной своей красотой и свободным нравом, показалась Фруману привлекательной. Она все равно замуж выходит, значит, должна пребывать в прекрасном расположении духа. Она поймет цель его визита и постарается ему помочь.

И Фруман, простившись с женой и пообещав появиться в клинике утром следующего дня, поехал к Розе.

Как он и предполагал, она встретила его спокойной сдержанной улыбкой, в которой не было и намека на раздражение.

– Моя фамилия Фруман, Ефим Львович, я муж Тамары, которую…

– Да уж вашу фамилию я теперь никогда не забуду, проходите, Ефим Львович. Вы хотите узнать, кто мог подкинуть мне эти книги? Понятия не имею. Собираюсь вот уволить всех своих слуг, но что-то жалко мне их. Я дала им время до вечера, пусть вспоминают, кто был в доме, в моей спальне… Пока что молчат.

– А может, это кто-то из ваших знакомых, хороших знакомых, на которых и не подумаешь?

– Да я уже всяко передумала…

Она сидела перед ним в кресле, в саду, в розовом открытом платье и на фоне распустившихся роз казалась сама дивным цветком. В черных блестящих волосах ее играло солнце. Да, этот дизайнер знает толк в красивых женщинах.

– Вообще-то у меня мало кто бывает, – сказала она, оглядываясь, словно где-то здесь, в саду, под розовым кустом или среди зарослей папоротника, притаились непрошеные гости. – Иногда я принимаю девушек, которые приносят мне косметику. Но я знаю их уже не первый год. И, конечно, кто пустит их в мою спальню?

– Однако кто-то же воспользовался вашим невниманием…

– Горничная, Лиза, чую сердцем. Она не любит меня, смотрит злыми глазами, а меня это только забавляет. Вообще-то у меня были планы в отношении ее, я хотела выдать ее замуж за своего водителя, но теперь передумала. Конечно, это она впустила ко мне кого-то… И мне достаточно только припереть ее к стенке…

– Так чего же вы ждете?

– Хочу, чтобы она сама пришла и все мне рассказала. А если не расскажет, то пойдет как соучастница…

Последние слова она произнесла особенно громко, в расчете, видимо, на то, что Лиза эта где-то прячется и подслушивает ее.

– Какая ужасная история. Знаете, я в последнее время жила очень тихо, меня ничто особенно не тревожило, не беспокоило, кроме моей личной жизни… Но теперь, когда я узнала, что произошло с вашей женой и с другими девушками, мне так хочется вам всем помочь…

– Так помогите!

– Ну что проку, если я узнаю, что Лиза впустила кого-то в дом. Это мог быть коммивояжер, да просто Лизкин ухажер… Но и этого человека наверняка лишь подкупили, чтобы он положил под мой матрац книги и ножницы.

…Послышался шорох, и на террасу вышла девушка. По ее виду было заметно, что она волнуется. В джинсах, блузке, волосы собраны в конский хвост, лицо бледное, губы сжаты.

– А вот и наша Лиза. Ну и?.. – Роза спокойно повернулась в ее сторону и даже, как показалось Ефиму, усмехнулась. – Что скажешь?

– Я не собираюсь отвечать за других. Девушка приходила, просила переговорить с вами насчет работы. Она сказала, что в «Праге» работала, в ресторане, помощником повара. Готовить умеет. У нее мужа в тюрьму посадили, вот ее на улицу и выставили… Она плакала, говорила, что ей работа нужна…

– И ты ее прямехонько в мою спальню привела, так, что ли, Лиза? – звучным голосом спросила Роза. – Чего молчишь?

– Я оставила ее вот здесь, на террасе, и пошла вам позвонить. Когда вернулась, она еще тут была. Курила. Сидела, вот где вы сейчас сидите. Нервничала сильно. Я сказала, что не дозвонилась, но пойду еще позвоню… И снова ушла.

– А когда вернулась, ее и след простыл?

– Нет, все так же вроде и сидела, курила.

– Но я не помню, чтобы ты мне звонила насчет поварихи.

– Правильно, я же до вас так и не дозвонилась. Думаю, у вас телефон был выключен.

– Вполне возможно. И что, она оставила свои координаты, адрес, телефон?

– Нет, это я дала ей свой, сказала, чтобы она звонила.

– И она, конечно, не позвонила, – усмехнулась Роза.

– Нет.

– Вот увидите, Ефим, сейчас окажется, что девушка приходила в день, когда исчезла ваша жена, то бишь 10 июня, так, Лиза?

– Так.

– Пойдешь как соучастница, – пожала плечами Цыбина. – Я тебя выгораживать не собираюсь.

– У нее сумка была, вроде тяжелая. Я еще подумала, что ей жить негде, что она носит с собой все, что у нее есть. Думала, что она захочет и жить здесь. Но вот что стало с сумкой, когда она уходила, не помню… Наверно, в этой сумке книги и были.

– Убить бы тебя, Лиза, да в тюрьму не хочется, тем более накануне свадьбы… Все, свободна…

Лиза ушла, а Ефиму стало как-то не по себе. Не понравилась ему эта Лиза.

– Неприятная девушка, правда же? Но она отлично выполняет свою работу. Ну да ладно, бог с ней… Я вот что думаю, Ефим Львович. А не кажется ли вам, что вся эта история связана с клиникой доктора Русакова? Ведь уже три женщины, причем, заметьте, вполне платежеспособные, оказались на операционном столе именно этого хирурга…

– Я тоже так думал, даже человечка одного подключил, чтобы он навел справки об этой клинике. И знаете, что он мне сказал? К Русакову очередь, записываться нужно чуть ли не за год. Так что с клиентами у него все в порядке. А то, что врачи его рекомендуют, так это потому, что он очень хороший пластический хирург, здесь все чисто… Уж больно тяжелые случаи у этих женщин… Это вам не подтяжку сделать…

– Думаете, посредники не имеют своего процента?

– Это уже не так важно. Для меня, во всяком случае. Да я сам готов заплатить тому, кто мне укажет самого лучшего хирурга…

– А вы не будете против, если я навещу вашу жену? Не хочу, чтобы мое имя у нее ассоциировалось с трагедией… У меня сейчас такое светлое состояние духа, мне так хочется сделать для этих женщин что-нибудь приятное…

– Что, например?

– Привезу им цветов, конфет, приглашу в клинику хороших, известных артистов. Пусть эти несчастные женщины не думают, что о них забыли.

– Не знаю… Звучит-то хорошо, но надо бы у них спросить… – Он действительно не знал, как отнесется к этой затее Тамара, остальные-то его мало волновали. – Я поговорю с женой и позвоню вам, хорошо?

– Договорились…

В это время на террасе появился высокий парень в махровом халате. Белозубый, с доброй улыбкой и счастливыми глазами. Волосы его были мокрые, вероятно, он только что из ванной.

– Вот, познакомьтесь, Ефим Львович, Валерий Константинов, тот самый однофамилец, из-за чего произошло недоразумение. Валера, а это муж Тамары Фруман, которую я, по мнению следователя, покалечила… И как только в прокуратуре держат таких оболтусов…

Константинов на ее последнюю фразу усмехнулся, сказав, что Свиридов – идиот, что напрасно она не подала на него жалобу.

Роза позвала Лизу, та принесла вина и закуски, они втроем хорошо посидели, поговорили, и Ефим уехал в самом благостном расположении духа, пообещав позвонить Розе и сообщить ей результаты переговоров с Тамарой.

«Я и сам женился бы на такой чудесной женщине, если бы не Тамара, – думал он всю дорогу. – Пожалуй, Томочке следует немного пополнеть…»

* * *

Доктор Русаков пребывал на седьмом небе от счастья, заполучив (пока еще, правда, в невесты) женщину, которая за последний год превратила его в своего пажа, слугу, не считая того, что он являлся и ее личным домашним доктором, специалистом широкого профиля, начиная от психотерапевта и заканчивая массажистом. Так весело и радостно Русаков еще никогда не жил. Он, уже несколько лет считавшийся одним из самых лучших пластических хирургов Москвы и успевший насладиться одуряющим чувством удовлетворенности и славы, к которым он стремился всю свою сознательную жизнь, получив все это в большом количестве, вдруг успокоился и стал воспринимать связанные с этим высоким его положением блага как должное. Понятное дело, что ни о какой личной жизни до этого пика своего признания и своей популярности не могло быть и речи. У него просто не было времени ухаживать за женщинами, водить их по ресторанам, выслушивать их глупую болтовню, под которой наверняка скрывалось бы желание прибрать к своим рукам не столько самого Русакова, сколько его деньги. Конечно, у него случались связи с пациентками, это было удобно для обеих сторон. Вместо ресторанной еды Русаков скармливал своим любовницам больничный или, как он любил шутить, «клинический» суп и запирался с ними в примыкающей к его кабинету комнате отдыха, где с ленцой, словно делая великое одолжение, доказывал им свою мужскую состоятельность.

Хотя иногда, отправляясь в полном одиночестве на рыбалку и отчалив от туманного утреннего берега на надувной лодке в глубь зеленовато-розовой мути застывшего от холода озера, питаясь там черным хлебом, салом и зеленым луком да попивая из термоса горьковато-крепкий и сладкий обжигающий чай, ему казалось, что это и не он вовсе, не Русаков, рафинированный, пахнущий бисквитом и хрустящий бирюзовым своим халатом доктор, накладывающий изумительные тончайшие швы на дорогие морды зажравшихся пациентов. Что Русаков остался там, в своей чудесной клинике, в стерильной операционной, где продолжает, склонившись над чьим-нибудь лицом, работать скальпелем… А вот здесь, в лодке, счастливый пойманными и обманутыми мнимой свободой садка рыбками, полуголодный, заросший, но прекрасно отдохнувший, вот это он, настоящий Володя Русаков, в мальчишестве своем забияка-драчун (в комнате его всегда стоял на книжной полке пузырек с йодом и надорванный рулончик с ватой на случай, если он вернется с улицы в отсутствие матери, с разбитым лицом или содранными коленками); в школьной своей жизни случайный отличник (он и сам не мог понять, как умудрялся всю жизнь хорошо учиться, не прилагая к этому практически никаких усилий); и в медицинском институте – самый активный участник студенческого драмтеатра…

Хирургия, многочасовое бдение в операционной в качестве способного наблюдателя, а потом и практиканта, ассистента… Время, мчавшееся как сбесившийся паровоз от станции «Мединститут» до станции «Частная клиника доктора Русакова», приостановилось, застряло в тихой и опрятной операционной, замедлило свой ход в его чистенькой холостяцкой, пахнущей новой мебелью и французскими гобеленами квартире, давая возможность талантливому доктору Владимиру Русакову осмотреться и прислушаться к своим, уже личным и сокровеннейшим чувствам и желаниям… Все изменилось в нем после встречи с Леной Репиной. При одном упоминании ее фамилии, при виде ее широко раскрытых и залитых слезами глаз ему становилось трудно дышать. Он буквально задыхался от счастья видеть и слышать ее. Ее страдания стали и его страданиями, и он, понимая, что творит невообразимое, что нарушает все законы медицинской этики, а также свои личные обязательства перед другими пациентами, щедро оплатившими пластические операции, весь отдался лечению одной-единственной пациентки, перепоручив остальных своим ассистентам…

Лишь в случае с Репиной, впервые в своей практике, он столкнулся с целым ворохом сомнений профессионального толка. А так ли он соединил ткани, так ли подрезал мышцы, теми ли пользовался иглами и нитками… Он, оставшись наедине с собой, просто с ума сходил от неверия в собственные силы. Хотя внешне, при коллегах, старался вести себя по-прежнему спокойно и уверенно. Что бы он ни делал, куда бы ни шел, летел ли самолетом, оперировал ли, получал ли деньги, разогревал ли себе ужин дома или брился – постоянно думал о Лене. О том, что она испытывает там, в клинике, без него, с изуродованным лицом и исковерканной неизвестным извергом жизнью? Как видит себе свое будущее?

Он испытал большое облегчение, когда, сняв повязки, обнаружилось, что заживление идет успешно; здоровый организм и природные особенности кожи, ее эластичность, а также его талант пластического хирурга сделали свое дело: лицо его возлюбленной через определенное время примет свой первоначальный, чудесный облик. Но как быть с Бессоновым? Лена продолжает любить эту свинью. Иначе откуда эти постоянные слезы, наваливавшееся временами дурное настроение и это постоянное балансирование между нормальным состоянием выздоравливающей и депрессией только что привезенной в клинику порезанной женщины? Не мог же Русаков вот так прямо, день за днем, хотя бы и на правах лечащего врача, внушать Лене, что Бессонов ей не пара, что все ее попытки оправдать его отлынивание от прямых обязанностей ухода за больной невестой есть не что иное, как желание заставить Лену забыть его. Что Бессонов попросту струсил, что у него, от природы наделенного чувством прекрасного, к тому же талантливого дизайнера, невестой окажется настоящая уродка. Да черт с ней, с ее душой и прочими достоинствами (которыми Лена обладала несомненно, одна фигурка ее чего стоила, совершеннее тела Русаков в своей жизни еще не встречал), если подпорчено лицо? Разве сможет она, в шрамах и с травмированной психикой, быть женой Бессонова, сопровождать мужа по его красивой, в блестках и цветной новогодней мишуре жизни? Лена же объясняла его отсутствие возле ее больничной койки единственно своей ошибкой, нежеланием обратиться к нему за помощью в самый трудный момент… Она предпочла ему своего шефа, возможно, бывшего любовника (хотя Лена это постоянно отрицает). Видимо, существовали причины, по которым Лена обратилась за помощью именно к Константинову. Это потом Лена, почти в бреду, признается своему доктору, что она со своей квартиранткой («Зачем тебе квартирантка? Ты что, нуждаешься?» – «Вы все равно не поймете») попросту ограбила сейф Константинова, опустошила, забрав всю наличность. И это просто чудо, что Константинов не успел вызвать милицию, он умница, если решил разобраться во всем и поверить ее записке. Но она не обрадовалась тому факту, что украденные ею деньги в тот же день вернул Константинову Бессонов. Это позже до нее дошло, какой поступок он совершил, отвалив такую сумму… Так почему же Бессонов ни разу не появился в клинике? Лена рассказывала, что она якобы сама, через Олю, передавала ему свое желание не видеть его, что не могла предстать перед своим женихом в повязках… Можно ли верить ей? А потом? А потом время отлично поработало на ее квартиранточку, бойкую молодую особу, не растерявшуюся в подброшенной ей самой судьбой ситуации и затащившую жениха своей хозяйки прямехонько в постель. Причем даже не в свою, а в постель хозяйки (какой цинизм!), осквернив ложе любви, явившееся одновременно и лобным местом (маньяк, оказывается, обладает гипнотическим даром… Что вы говорите? Интересный для психиатрии экземпляр, загипнотизировал девушку, уложил в постельку и разрезал ей рот до самых ушей, мерзавец!)…

Глава 12

Свиридова после истории с Розой Цыбиной отправили в отпуск. Перед этим прокурор вызвал его к себе и долго, со вкусом материл. Свиридов мог только догадываться, что этот спектакль был разыгран прокурором не без вмешательства покровителей того самого однофамильца, Валерия Константинова, дизайнера, который являлся теперь уже женихом Цыбиной. Ошибся он, Свиридов, ошибся и преступник, направляя его, следователя прокуратуры, по ложному следу, подбросив книги и окровавленные ножницы этой толстухе Цыбиной. И если бы не однофамилец… Если бы Роза действительно являлась любовницей того самого Валерия Константинова, не дизайнера, а хозяина фирмы, занимающейся продажей испанской мебели, то Розе бы точно не отвертеться. А уж если бы она не была так богата, то точно отвечала бы за все преступления, навеянные произведением известного французского писателя… Свиридов даже прочитал роман, настолько ему стала интересна и близка эта тема.

Жена его отправилась к матери в деревню, оставив ему полный холодильник еды, и ему ничего не оставалось, как, находясь в отпуске, читать Гюго и чертить в блокноте предполагаемые схемы преступлений. Лежа на животе и покусывая огрызок карандаша, он нарисовал в самом центре блокнотного листка высокую и тощую фигуру Валерия Константинова, шефа Репиной. А дальше, как лепестки цветка, располагались заключенные в овалы имена жертв: Елена Репина, Татьяна Иранова, Тамара Фруман. Вот черт, чуть не забыл – Ольга Нечаева! Пунктиром обвел имя Розы Цыбиной. Жаль, ужасно жаль, что она не была его любовницей. Хотя… А вдруг была, да только об этом никому и ничего не известно? И еще… Аллочка. Константинов посадил ее под домашний арест, и это спасло ее. Гм… Спасло. А что, если это она таким вот образом решила убрать с горизонта своих настоящих и мнимых соперниц? Аллочка. С ней он так и не успел поработать.

Пункт первый. Аллочка.

Пункт второй. Гипноз. Преступник явно был наделен даром гипноза, иначе как ему удалось исполосовать девушек без шума и крика? Словно они сами подставляли ему свое лицо.

Пункт третий. Как преступник проникал в квартиры своих жертв?

а) Лена Репина. Жила вместе с подружкой или квартиранткой, их не поймешь. Подружки в момент совершения преступления не было. А где она, спрашивается, была? Алиби не отработано. Вот черт. Еще – Бессонов. Бабник. Невеста в больнице, а он уже с квартиранткой шашни завел. Но ему не было никакого смысла уродовать Репину. Он жениться на ней собирался. А если бы он и порезал ее, то зачем ему остальных-то портить?

б) Татьяна Иранова. Вообще жила одна. Могла открыть дверь кому угодно. Судя по всему, преступника она знала в лицо, раз открыла. Доверяла, значит. Но ничего не помнит, как и Репина.

в) Тамара Фруман. Ее предупредили, чтобы никому не открывала. Все равно открыла. Маляру какому-то. Его тоже не допросили, муж Тамары только задал ему какие-то вопросы. Да и как тут все успеть, когда, кроме этого дела, еще и других полно? Но маляр-то как работал в подъезде, как красил стены, так до сих пор и красит. Никуда не сбежал. Его можно хоть сейчас допросить.

г) Ольга Нечаева. Непонятно, что ей было делать в квартире Репиной, раз у нее своя квартира есть, да еще и ребенок, о котором Репина, как я понял, ничего не знала. За ребенком присматривала няня. Значит, Нечаева эта не нищая. Хотя и нигде не работает. На какие средства живет? Может, любовник есть? Здесь я тоже что-то не проработал. Неудивительно, что дело развалилось.

Пункт четвертый. Проанализируем повреждения, нанесенные жертвам преступником, и сопоставим их с отрывком из романа Виктора Гюго «Человек, который смеется». «Судя по всему, над этим лицом поработали искусные фабриканты уродов. Очевидно, какая-то таинственная и, по всей вероятности, тайная наука, относившаяся к хирургии так, как алхимия относится к химии, исказила, несомненно, еще в очень раннем возрасте, его природные черты и умышленно создала это лицо. Это было проделано по всем правилам науки, специализировавшейся на надрезах, заживлении тканей и наложении швов: был увеличен рот…» Стоп, машина. Рот был увеличен Репиной. Едем дальше: «…рассечены губы…» Это Тамара Фруман. «…обнажены десны…» Это несущественно, десны могут быть обнажены и при увеличении рта, и при рассечении губ. Следующее: «…вытянуты уши…» Ну, в данном случае отрезали ухо. Вот, пожалуйста, – Оля Нечаева. «…переломаны хрящи, сдвинуты с места брови и щеки…» Щеки порезать можно. Порезать и зашить. Зашить, чтобы страшнее было. Татьяна Иранова. «…расширен скуловой мускул; после этого швы и рубцы были заглажены, и на обнаженные мышцы натянута кожа с таким расчетом, чтобы навеки сохранить на этом лице зияющую гримасу смеха; так возникла в руках искусного ваятеля эта маска – Гуинплен».

Что вообще нужно было этому «ваятелю»? Чего он добивался? Ведь то, что эти женщины окружали Константинова, может быть лишь попыткой отвлечь внимание следствия от истинной причины этих изуверств.