Сердце химеры

– Это я, Михаэль.

– Да, я понял… – сухо ответил мне Вишняков. – Вы где и по какому телефону звоните?

– Мне дали на время этот телефон, моя бывшая жена дала, она была у меня. А брат дал свою машину. Я сейчас в городе.

– Хорошо, – сказал он на редкость спокойно, ведь я-то думал, что он начнет меня сейчас ругать, вот, мол, вместо того чтобы прятаться, приехал в город. – Оставайтесь там, где находитесь и не выходите из машины. Я вас найду. Назовите номер машины и точное расположение.

Он приехал, и я был почему-то ужасно рад его видеть. Больше того, я видел в нем сообщника и почти друга!

– Скажите, Михаэль, у вашей бывшей жены Полины есть родная сестра?

– Да… – я был удивлен. При чем здесь ее сестра?! – А что?

– Как ее зовут?

– Лена.

– Где она живет?

– В Хвалынске… Скажите, Лев Григорьевич, ну при чем здесь моя бывшая свояченица?

– Ее убили. Причем так же, как и вашу соседку – Лору. На ваше счастье, за вашей бывшей женой установили наблюдение буквально сегодня утром. Это я о том, что если бы за ней проследили в тот момент, когда она поехала к вам, чтобы дать вам телефон… Словом, вы понимаете меня. Я уж не знаю логики следователя, но он почему-то решил, что она могла убить Ларису из ревности. Дело в том, что она помчалась в Хвалынск. Ее соседка по квартире сказала мне, что буквально полчаса тому назад Полина вернулась домой, вся в слезах, сказала, будто ей сообщили, что в Хвалынске убита сестра. Она попросила соседку присмотреть за квартирой, оставила ей ключи и умчалась. Но никто точно не знает, действительно ли в Хвалынск она поехала или нет. Они ее потеряли возле моста…

– Позвольте, но я же недавно разговаривал с ней…

– Когда, не можете точно сказать?

– Могу… Я сейчас возле «Липок», у самого входа в парк, на Радищева, а был в Ленинском районе, возле памятника военным строителям.

– Минут сорок, учитывая пробки, значит… когда она вам звонила, она ничего еще не знала.

Я не переставал удивляться событиям, что происходили вокруг и которые, пусть и косвенным образом, касались меня. Лена… Молодая незамужняя женщина жила себе спокойно в Хвалынске в собственном доме. Как же это могло случиться?

– Вы разговаривали с соседкой?

– Да…

А он шустрый, Лев Григорьевич, везде успевает, в курсе многих событий, которые имеют отношение к убийству Лоры Ступниковой. Вероятно, у него остались хорошие связи в милиции, прокуратуре. И вообще, он непростой, этот Вишняков, производит впечатление толкового и надежного человека. Я еще подумал тогда, что мне повезло с ним. Вот если бы он еще разыскал убийцу Лоры…

– А что со мной? Они по-прежнему думают, что это я убил Лору?

– Что вы от него хотите, если он подозревает всех, даже ее родителей?.. – вздохнул Лев Григорьевич.

– Вы это серьезно?

И тут я снова вспомнил о Лене. Она была убита так же, как и Лора.

– Я должен сказать вам еще кое-что… Понимаете, в квартире Ларисы Ступниковой были обнаружены отпечатки пальцев… вашей бывшей жены, Михаэль.

– Как это? Она не могла бывать у нее. Нет. – В этом я был уверен.

– Тем не менее. Я даже могу сказать вам, где именно: на чашке, в которой оставалось немного кофе. Ваша жена пьет чай или кофе? Я почему спрашиваю: вдруг окажется, что ваша бывшая жена вообще кофе не пьет… Знаете, такое бывает.

– Пьет. Литрами, – расстроился я, ни на секунду не сомневаясь в том, что следователь заблуждается и что моя бывшая жена не способна на такое зверство. К тому же, даже убив Лору, она никогда не вернет меня. Поэтому какой смысл лишать жизни Лору, понимая, что сама-то все равно обречена на одиночество (я знаю, что говорю, просто надо знать Полину)? Только теперь это самое одиночество ей придется делить с сокамерницами. Нет-нет, Полина не так глупа и ценит комфорт, чтобы так поступать со своей жизнью.

– Она могла войти к Ларисе…

– …через мою дверь? – закончил я за него фразу.

– Нет. Дверь они привязали к делу исключительно по одной причине – потому что с ее помощью исчезли вы. Если бы не это обстоятельство, ну и фантазия следователя, которая пошла по нарастающей… Он, я думаю, уже сам придумал ваши вылазки из собственной квартиры, ваши любовные свидания с соседкой… Лора сама могла открыть Полине, а почему бы и нет? Посмотрела в глазок, а там – женщина. Кстати, они были знакомы?

– Думаю, что нет. Хотя этих женщин не разберешь…

– Тогда ответьте мне на вопрос: как вы думаете, Лора легко открывала дверь? Она была осторожна? Знаете, есть такие люди, которые вообще не открывают, когда видят в глазок постороннего человека.

– Нет, Лора открывала, запросто. Думаю, приди к ней Полина, открыла бы без всякой задней мысли.

– Вот и представьте себе картину… Полина приходит к Лоре. Возможно, она все еще продолжает любить вас, и ей кажется, что вы влюблены в соседку… Она хочет выяснить этот вопрос, он не дает ей покоя…

А что, и такое могло случиться… Больше того, зная Полину, можно предположить даже, что она приходила к Лоре договариваться о том, чтобы она, Лора, полюбила меня, в нее влюбленного, поскольку Полина всегда желала мне счастья и хотела видеть меня счастливым. Во всяком случае, так она говорила. Понятное дело, что за такой ее жертвенный труд она хотела бы получить и дивиденды – право видеться со мной, вмешиваться в мою жизнь и постоянно пытаться помочь мне ощущать себя счастливым. Говоря проще, Полина способна была на все, лишь бы почаще видеться со мной.

– Может, так оно все и было, – пожал я плечами, смутно представляя себе добрую и чуткую Полину с пистолетом в руке. – Да только опять же таки теоретически.

– Знаете, Михаэль, ради любви, из ревности женщины способны и не на такие преступления. Их ум изощрен, они наделены фантазией, которую нам, мужчинам, порой не постичь. И я бы не подозревал вашу бывшую жену, если бы не отпечатки пальцев. Как они там оказались? Вот вы говорите, что они не были знакомы, но это реальность, понимаете? Значит, знакомы они были. Расскажите, при каких обстоятельствах вы встретились в последний раз с вашей женой.

– Странные обстоятельства, вы правы. Она меня и напугала и одновременно удивила…

И я рассказал Вишнякову о появившихся на подоконнике курице и телефоне.

– Говорю же вам – ваша Полина та еще штучка! – сорвался на просторечье еще не так давно официальный и деликатный Лев Григорьевич. – Ведь принесла именно то, что было вам нужно на тот момент: поесть и связаться с теми, кто мог бы вам помочь. И ведь отыскала, вычислила… Много еще, кстати, людей знает о существовании дома Маргариты, вернее, о том, что вы работали там время от времени, будто там ваш второй дом?

– Нет. Мой брат, его семья, вернее, Клара, его жена… И Полина.

– А других своих женщин вы туда не приводили?

– Нет, но там бывала Лора. Она… как бы это помягче выразиться, подворовывала у меня ключи и приезжала туда вместе со своими приятелями…

– Кроме мужа и официального любовника, я полагаю?

– Да, я уверен. Она, если можно так выразиться, метила свою территорию, но пускала туда только тех, кто не должен был пересечься там с членами ее семейства… Скажите, вам удалось узнать что-нибудь о Горе, Вике?

– Да. Картина простая – они оба полумертвые от водки, пьют по-страшному. Думаю, они даже еще не осознали, что Лоры нет. Им будет куда страшнее, когда они придут в себя… Даже не представляю, как они доберутся до кладбища и смогут ли вообще принять участие в похоронах. А что касается ее второго любовника, то мне не удалось его найти. Я попросту не знаю, где его искать.

– Полина тоже так сказала… – обронил я.

– Что значит «так сказала»?

– Я поручил ей встретиться с ним, попытаться разыскать его, – покраснел я, поскольку проговорился сыщику в том, что в отчаянии занимаюсь самодеятельностью.

– Знаете, я бы тоже на вашем месте не бездействовал, – ободряюще улыбнулся мне Вишняков. – Вот только в помощники брал бы людей с большей осмотрительностью. Судя по тому, что я узнал об этом Саше (мать Лоры сообщила, что он работает на бензиновой станции неподалеку от Музейной площади), найти его мне все же удастся…

Я представил себе Аллу Николаевну, находящуюся явно не в себе от горя и выдающую на-гора частному детективу подробности личной жизни погибшей дочери. Интересно, а о чем она думала, наблюдая за ее похождениями? Неужели ни разу не произошло ни одного более-менее откровенного разговора, в котором бы Алла Николаевна хотя бы попыталась навести порядок в голове и душе своей дочери?

Поскольку в их доме я был частым гостем (хотя гостем меня можно назвать с большой натяжкой, так, вор чужих секретов, человек, питающейся, не хуже Глафиры, частной жизнью соседей), я имел возможность время от времени наблюдать (хотя правильнее было бы сказать, подслушивать), как общаются между собой эти родные души – мать и дочь. И, странное дело, при всем том противоречивом, циничном, эгоистичном, экспрессивном, нервном, что составляло характер Лоры, с матерью они находились в полной гармонии. И если бывали у Лоры вспышки агрессивности, то направлены они были скорее в сторону отца, который раздражал ее своим отношением к матери и которого она презирала до глубины души.

«– Глафира, можно я сегодня у тебя ночевать останусь? К Горе не пойду, он сегодня тараканов морит, там в квартире дышать нечем. Вик уехал по каким-то там делам в область, обещал, между прочим, привезти баранину. А дома, у предков, не могу, потому что папаня оскотинился вконец. Я уж не знаю, какие-такие страсти-мордасти в их-то возрасте кипят, но у него, похоже, это становится проблемой: он не может справиться со своими скотскими желаниями и готов спариваться с ней где угодно и когда угодно. А меня это, как ты понимаешь, напрягает. Они мои родители, и я не могу воспринимать все это, как кино. Они же через стенку все это делают. И мне маму жаль. Думаю, ей стыдно. А он – скотина, скотина, скотина…»

С матерью она никогда не говорила о себе, о своих переживаниях, не открывала ей душу так, как делала легко и просто по отношению к Глафире. Они разговаривали в спокойной житейской манере, просто как женщины, обсуждающие бытовые проблемы, каждодневные дела. Алла Николаевна всегда много и вкусно готовила, Лора научилась у нее и даже превзошла ее. В отличие, к примеру, от Полины, женщины рациональной, экономной, которая варила куриный суп из дешевых суповых наборов, считая, что пряностями можно совершить чудо и превратить мутный бульон во что-то съедобное, Лора готовила куриную лапшу из целой, домашней курицы. И лапшу делала сама, отчего суп получался прозрачно-желтый, невероятно вкусный. Я так пишу потому, что, каюсь, иногда в отсутствие хозяев позволял себе попробовать кое-что. Может, я и сумасшедший, но временами мне начинало казаться, что я тоже живу в этой семье, а потому, как ее член, имею право. Тем более что я довольно часто оставлял в квартире Ступниковых деньги – на видном месте, и тогда каждый из троих обитателей квартиры – мамы, папы и Лоры – думал, что это деньги одного из них. Конечно, деньги были небольшими, чтобы Ступниковы не насторожились, но и не такие уж маленькие, чтобы унизить их подачками. Я до сих пор не понимаю, как же они ни разу не обратили внимание, что время от времени у них пропадают то котлеты из сковородки, то пара половников супа, то кусок торта или несколько пирожков. Зато иногда то просто на столе, то в старинной сахарнице, где семья держала свои сбережения, появляются от пятисот до трех тысяч рублей!

Уверен, если бы подобные суммы пропадали, а не появлялись, на это обратили бы внимание непременно.

На кухне они, мать и дочь, никогда не мешали друг другу, как это часто бывает в семьях, где живут взрослые женщины. Наоборот, Алла считала Лору как бы своим продолжением, своей частью, и они понимали друг друга почти без слов. Алла Николаевна очень любила Лору, готова была сделать для нее все, обращалась к ней с нежностью, лаской. Быть может, где-то в глубине души она и понимала, что дочь ее живет неправильно, но упрекать не смела, возможно, чувствовала себя виноватой, что не смогла обеспечить дочери достойную жизнь и что они с мужем не сумели дать единственному ребенку ни образования, ни воспитания, не позаботились о том, чтобы найти ей приличного мужа. Думаю, они тоже не были в восторге от Горы и, уж тем более, от появления в этой странноватой семье любовника Виктора, но повлиять как-то на ситуацию тоже были не в состоянии – у Лоры был всегда один и тот же железный аргумент: это моя жизнь, и никому не позволено в нее вмешиваться. Вроде: не учите меня жить – помогите материально.

У меня однажды зародилась идея, потрясающая по своей простоте и тем возможностям, которые открывались для меня, влюбленного в Лору писателя. А что, подумалось мне однажды, если предложить ей, так нуждающейся в деньгах, хорошо оплачиваемую работу у меня (см. «для меня, со мной») в качестве машинистки или секретаря. Конечно, я хорошо печатаю на компьютере сам, причем делаю это гораздо быстрее, чем многие профессиональные наборщики, но хороший и аккуратный помощник, который помог бы мне содержать мои издательские документы в порядке, а заодно (почему бы и нет?!) помогать мне по хозяйству, мне бы не помешал. Наоборот, жизнь моя заметно бы облегчилась и приобрела новый смысл. И пусть это звучит несколько преувеличенно, но это чистая правда: тогда мне не пришлось бы изучать жизнь Лоры со стороны, я постарался бы сделать так, чтобы иметь непосредственное отношение к ее жизни, войти в ее жизнь и позволить ей войти в мою. Мечтая об этом, я почти видел, как оберегаю ее от всех тех многочисленных ошибок, в которых она увязала все прочнее и страшнее… Я мог бы ее предостеречь от многих разочарований и подарил бы ей совершенно другой мир. Да, все это могло бы быть, но ничего такого я так и не предпринял. Быть может, виной тому моя далеко вперед летящая фантазия, рисующая мне бытовую сторону этого нашего совместного, по сути, проживания. Ведь она придет ко мне не одна, а с целой компанией близких, друзей, приятелей, любовников и будет в часы моего отсутствия названивать всем им, как это делает сейчас (точнее, делала). Если вообще не станет водить их ко мне домой и принимать в моей спальне. Представлял я и медленное, но верное проникание в мой дом родителей Лоры, как они будут сновать туда-сюда, чтобы обменяться с дочкой парой слов или помочь ей что-то там прибрать, почистить, а то и приготовить (чтобы писатель не помер с голоду); как отец ее притащится ко мне с шахматами, к примеру, или, того хуже, – с бутылкой коньяка, чтобы поговорить по душам; или мама ее принесет мне кусок пирога или кастрюльку супу… Но дружба семьями никак не входила в мои планы. Напротив, мне нужна была только Лора, но получить я ее мог только единственным путем: забрав с собой, женившись на ней и отдалившись от всего ее окружения куда подальше. К морю, скажем… Почему я этого не сделал? Что мне помешало? Удивительное дело – нерешительность. Я представлял себе и другую картину: Лора на досуге… притулившись на краешке кресла с мокрой тряпкой, которой она вытирала пыль, читает мои рукописи, заглядывает в мои файлы, копается в моих мыслях и чувствах. Поначалу – интерес, потом снисходительная улыбка, подмигивание (эка тебя занесло, Михаэль, в твоих фантазиях!), а потом и вовсе равнодушие. Это бы убило меня. Мне просто необходимо было, чтобы моими текстами восторгались, чтобы ими зачитывались, чтобы их любили вместе со мной. Я боялся Лоры – вот и весь ответ.

11

Расставшись с Вишняковым, я из машины решил все же позвонить Полине. Неприлично делать вид, что ничего не произошло. Тем более, что она еще недавно с таким рвением пыталась помочь мне.

Телефон не отвечал. Я позвонил Павлу, чтобы рассказать о том, что сестру Полины убили в Хвалынске. Павел, услышав мой голос, не дал мне ничего сказать:

– Я еду к тебе, Михаэль… Везу тебе котлеты, пюре, Клара приготовила. Знаешь, мы так за тебя переживаем…

Он приехал, мы сели за стол, и уже тогда я принялся рассказывать ему про сестру Полины.

– Ты сам-то веришь, что такое могло случиться? – Павел посмотрел на меня с недоверием. – Чепуха какая-то. Да никто в Хвалынске не умирал, никого не убивали.

– В смысле?

– Подумай сам. Лора – твоя соседка. Что она могла иметь общего с сестрой Полины? Ведь способ убийства тот же!

– В том-то и дело, что все странно, – согласился я. – Но Вишняков не станет врать.

– А он и не врет. Какой ему смысл? Врет твоя Полина. Сначала солгала своей соседке, отлично зная, что ее будут расспрашивать. Я, например, знал, что следствие рано или поздно обратит на нее внимание. Ведь она – женщина не простая, с тяжелым характером и раненым самолюбием. Ты бросил ее, и она никак не может с этим смириться. А тут вдруг – любовница. Ведь она была уверена, что у вас с Лорой – роман.

– Павел, я не понимаю. При чем здесь Полина?

– Знаешь, я целую ночь думал над этим. Смотри, тебя подозревают в убийстве, ты прячешься в этом доме. И кто первый появляется здесь? Полина! Спрашивается, откуда она узнала, что с тобой что-то стряслось?

– У нее связи… вероятно…

– Она хочет вернуть тебя, Михаэль, и не может допустить, чтобы ты связал свою жизнь с потаскушкой (прости, Господи!) Лорой.

– Паша!

– Вот подумай сам. У вас была семья. Хорошие отношения. Вы жили вместе. Вместе завтракали, ужинали, спали. Вот как мы с Кларой. Вы были близкими людьми, и Полина считала тебя чуть ли не твоей собственностью…

– Поэтому-то мы и расстались, – огрызнулся я, еще не понимая, к чему он клонит.

– Я представил себе, что Клара бросила меня и стала встречаться с каким-нибудь проходимцем. Ты думаешь, что штамп о разводе как-то повлияет на мои чувства к человеку, которого я люблю больше жизни?

– Паша, ты случаем не бредишь?

– Я же пример привожу! Или я ухожу от Клары и бегаю на свидания к какой-нибудь шлюхе. Как ты думаешь, ей не было бы больно? Да она бы на стенку лезла, она бы обрыдалась вся, и неизвестно еще, как отреагировала бы… Может, тоже пристрелила бы соперницу. Любовь, ревность – это жгучие, сильнейшие чувства, и с ними опасно играть.

– Паша, не произноси вслух такие страшные вещи. Я рад, что хотя бы у вас с Кларой все хорошо.

– Это я к тому, чтобы ты попытался понять чувства Полины. Думаю, что это она убила Лору, зная, что та дома одна. Пришла, возможно, поговорить о тебе, выяснить, на самом ли деле есть роман, отношения. Но пришла подготовленная, с принятым заранее решением, с казнью в дамской сумочке… – Мой брат неожиданно заговорил метафорами.

– Пистолет… Но где она могла его взять? – Я и сам уже начал было поддаваться, тем более что версия в устах моего брата звучала почему-то весьма убедительно (впрочем, как и все, что он говорил), а прежде я слышал то же от Вишнякова. Это были люди, которым я доверял и к мнению которых не мог не прислушаться.

– Да мало ли… Полина – натура деятельная. Она могла его просто купить с рук. С нее станется.

И тут я похолодел, вспоминая слова Вишнякова о том, что в квартире на чашке с кофе обнаружены отпечатки пальцев моей бывшей жены. Моя запоздалая реакция была на физическом уровне: меня забила дрожь. Даже когда версия о том, что Лору могла пристрелить Полина, была произнесена впервые Вишняковым, я не нервничал, как теперь, когда мне об этом сказал Павел.

– Паша… Но если это действительно она, тогда где же она сейчас? И к чему ей было придумывать эту нелепую историю с убитой сестрой?

– Думаю, что она действовала, находясь в том состоянии, когда не отдаешь себе отчета.

– Но она же, по твоим словам, собиралась совершить убийство! Так что состоянием аффекта здесь и не пахло!

– Понимаешь, я сужу по себе. Вот если бы я, к примеру, решил убить человека, ты что же, думаешь, что я бы спокойно рассуждал, всаживая в него пулю? Так… Стоп. Пуля. Ведь убийца промазал, так? Метил он в голову, это явно, но попал в сонную артерию, кажется… Ясно, не профессионал стрелял. Итак. Лора, обливаясь кровью, бросилась к выходу на глазах убийцы… Или нет, не так. Убийца выстрелил и сам бросился к выходу. Возможно, он увидел, как Лора падает, подумал, что убил, и главным для него на тот момент было как можно скорее покинуть квартиру…

– Хорошо, допускаю, хотя и с трудом, что это Полина. Убила, сбежала, потом каким-то невероятным образом узнала, что меня допрашивают в кухне Ступниковых…

– Да она меньше всего тогда думала о том, что ты станешь первым подозреваемым. Ведь ее единственная цель – жить с тобой. Значит, все ее действия должны сейчас быть направлены на то, чтобы ни ее саму, ни тем более тебя никто и ни в чем не заподозрил. Понимаешь?

– Тогда тем более непонятно, зачем же она уехала в Хвалынск. Паша, ну а вдруг ее сестру действительно убили?

– Твоему Вишнякову это стало известно от соседки, соседка же сказала это со слов самой Полины. Значит, все так оно и есть…

Раздался звонок. Я, вздрогнув от громкого, как мне показалось, звука, судорожно схватил телефон. Это был Вишняков.

– Похоже, ваша бывшая жена, Михаэль, на самом деле сбежала. Натворила дел и скрылась. Скажите, вы звонили ей?

– Да, – признался я. – Но никто не ответил.

– Вот и подумайте сами: если бы она на самом деле отправилась в Хвалынск, где с ее сестрой случилась трагедия, разве она бы вам не позвонила? Вам, близкому человеку?