Грех жаловаться

Шумите, вешние дубравы, / Расти, трава! цвети, сирень! / Виновных нет, все люди правы / В такой благословенный день! – вот северянинская эмоция моего первого рабочего дня. Думаю, она и теперь обеспечивает мое существование.

Много, конечно, с тех пор было тяжести и темноты, и просыпаешься в пять утра, лежишь без сна, оттого, вероятно, что у самого серотонин кончился, и тут – очень кстати – звонок из больницы – ехать! Холод, туман, через десять минут уже вбегаешь в кабинет, суешь вилку в розетку, все шумит, надеваешь халат, смотришь на холщовый сумрак за окном и говоришь себе: 1) лучше не будет, 2) это и есть счастье.

сентябрь 2007 г.

Непасхальная радость

Быть главврачом трудно. Во-первых, приходится руководить людьми, а это неприятно, особенно человеку с душой и особенно в районной больнице, где выбирать не из кого. Во-вторых, в больнице часто происходит плохое: больные поджигают окурками матрасы, выпрыгивают из окон, воруют у медсестер, пишут жалобы, умирают. Течет крыша, забиваются трубы, отключается свет. В-третьих, правила игры меняются, надо приспосабливаться так, чтобы сотрудники и больные поменьше страдали – и от ухудшений, и от улучшений. В-четвертых, приходится иметь дело с начальством и всевозможными пожарниками, санэпиднадзором и госнаркоконтролем. За всем надо не забывать о содержании: руководя больницей как предприятием, помнить, что она – не только предприятие, не только хозяйствующий субъект.

Наш главврач – женщина пятидесяти шести лет – хочет перемен к лучшему, и не одних лишь казенных. От этого с ней случаются неприятности, одна из которых недавно привлекла внимание всей России. Мы, три врача и несколько благоустроителей больницы, пытались помочь – ей и себе. Как участнику событий мне надлежит рассказать, что было.

I

В високосную пятницу, 29 февраля, мы открыли кардиологическое отделение (новое, на несколько районов), а уже на следующий рабочий день, в понедельник, Главврача уволили без объявления причин. На утреннюю конференцию пришел похмельный заместитель Городничего и зачитал приказ. В газетах, по радио, телевидению и в Интернете начался шум – наши друзья подняли его, дальше он поддерживал себя сам. Во вторник мы получили милицейское предписание выдать копии денежных документов – так мы узнали о совершенном нами мошенничестве в особо крупных размерах. Страхи по поводу уголовного дела скоро рассеялись: присланная нам бумага оказалась поддельной. Решающую роль сыграла Правительственная газета: на четверг мне назначили встречу со Значительным лицом. Не переодеваясь в женское платье, я отправился в Москву – на предоставленном Благодетелем броневичке.

В подробностях я наш разговор со Значительным лицом описывать не буду, скажу только, что положение кардиолога из районной больницы (ниже по профессиональной лестнице спускаться некуда) оказалось очень выигрышным. Я рассказал о Главвраче: честная (оттого и не постеснялась построить себе большой дом, продала все, что было) и, главное, – отождествляет себя с врачами, а не с начальством («Ведь такого-то мы спасли!»). Результаты известны: Городничему «предложено уйти в отставку», профессиональные судьбы его и Главврача решит районное собрание депутатов (ни одно Значительное лицо не может снять демократически избранного Городничего). Остальные решения к нам по сути отношения не имеют.

Была бурная неделя, даже не неделя – четыре дня, телефон звонил непрестанно, легче становилось только ночью, и от владевшей нами прелести бешенства (победить! и не спрашивайте «чтобы что?») забывалась самая цель затеи – больные. «Теперь вы лучше понимаете чиновников, у них постоянно так, не до людей», – сказал Благодетель. Похожая лихорадка бывает между смертью и похоронами – когда за два-три дня проживаешь гораздо больше. Люди приходят, выражают сочувствие, это нужно, один едет за справкой о смерти, другая готовит кутью.

Сочувствие выражается по-разному, но, как известно, даже нездоровое сочувствие лучше здорового его отсутствия, так что спасибо, большое спасибо всем, включая господина С. Некогда я считал его другом, мы не виделись восемь лет. С. преуспел, но иногда выпивает и пишет мне чувствительные письма с цитатами из Витгенштейна и Экзюпери. Это письмо я получил утром в среду 5 марта: Я с грустью и болью в сердце наблюдаю за происходящим. Очень хотелось бы тебе помочь: посмотреть на события совершенно с иной точки зрения… Просто набери мой номер. Это будет большой твоей победой (в метафизическом смысле). Если же для тебя это пока невозможно, прими в подарок этот узор: он принесет тебе удачу, если будешь посматривать на него хоть изредка. Последние три года я, почти полностью отошедши от дел, занимаюсь составлением узоров. Обнимаю, – и подпись. В прилагаемом файле – узор (полосы, звезды), симпатичный, как плитка в ванной. Коллега – я предложил ему поставить диагноз – отверг психическое расстройство: «Тут какая-то духовная хворь».

«What a mess!» (какой бардак!) – пишет с восторгом мой американский соавтор, он прочел о нас в «Вашингтон пост». Соавтор давно не выходил на связь: он должен отредактировать и дописать главы для американского издания нашей книги и совсем пропал (подобное поведение я наблюдал только со стороны покойников), а тут – объявился.

Поступают и неожиданные предложения. Пишет мне бывший московский сосед, биолог и хозяин магазинчика, теперь, как оказалось, он живет на Сахалине: Мне кажется, Вы рано или поздно признаете тщету своих усилий и отправитесь лечить эфиопов или филиппинцев – они будут куда благодарнее за то, что Вы для них сделаете. Я подолгу жил в обеих странах, они населены замечательными людьми.

«Непасхальная радость» – слово возникло почти сразу – не радость встречи или обретения дара, прикосновения к высшему. То же, вероятно, чувствовал Наполеон при вступлении в пустую Москву. Отсутствие сопротивления материала: «как нож в масло», даже не в сливочное – в подсолнечное. Рука, наносящая удар или протянутая для рукопожатия, повисает в пустоте.

В пятницу, на следующий день после разговора со Значительным лицом, после отъезда журналистов и прекращения звонков, пустота стала пугающей. Никто не принес нам ключей от кабинета Главврача. Сотрудницам раздали черно-белые копии поздравительных открыток (с Восьмым марта) за подписью Городничего, поздравитель отъехал в неизвестном направлении. Официальных объявлений об отставках не последовало («Звоните после праздников»), стало ясно, что братья меч не отдадут, а объявят меня сумасшедшим и принудительно госпитализируют – в «Бушмановку», областную психиатрическую больницу: у доктора приступ шизофрении или чего там еще, разберутся. В этом состоянии доктор встречается с президентами и министрами, созывает журналистов и снимает чиновников. Подлечат и вернут, области нужны кардиологи.

Но вот удалось получить факс (с трудом – 7 марта, короткий рабочий день) – ответ Правительственной газете, и опять стало неплохо, в «Бушмановку» не увезут. Наступило настоящее – пугающая пустота – то, в чем мы живем сейчас.

Пустота материализуется, и из нее выступают фигуры: несколько деловых людей, очень средних (как большинство убийц), и духовный вождь нашего города, конфидентка Городничего, мы с ней уже сталкивались. Она владеет несколькими заведениями в городе, на полках у нее вероучительные книги соседствуют с «Бухгалтерским учетом» и «Законом о местном самоуправлении». Конфидентка пережила очень большие несчастья, у нее приятные манеры, ангельский голос, она активно пользуется духовной феней: наша история ее «искушает», «мешает смиряться». «Бога вы не боитесь», – говорю ей. И правда, не боится, считает Его обязанным себе за мучения – за прочитывание духовной литературы, выстаивание часами в церкви, соблюдение постов. Запас зла в Конфидентке поразителен. Именно она придумала про то, что мы ставим опыты на людях, используем запрещенные препараты и репетируем оранжевую революцию («читала про технологии»). Помогли и журналисты. Наши недруги, вероятно, не помнят «Бесов», если и читали, а журналисты помнят: молодые люди явились в тихий провинциальный город, чтобы его взорвать. Тут и благотворительные балы, и начальственные дамы, и фанфарон-литератор, и даже аристократ – наш Благодетель («Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен»).

О нас говорят по телевизору: палата – номер шесть, народ – безмолвствует, суд – Басманный.

Проще пройти мимо интересного: Главврач уже дважды судилась с Городничим и оба раза выиграла, местные жители написали письмо и собирают под ним подписи. Такая вот партийная пресса – в нашем случае много хуже Правительственной газеты. Нас сравнивают то с Соросом, то с ЮКОСом – какой материал для нападок! Об этом есть в «Иване Денисовиче»: «Но уже после войны английский адмирал, черт его дернул, прислал мне памятный подарок. „В знак благодарности». Удивляюсь и проклинаю!..»

Известно: если миллион обезьянок посадить за пишущие машинки, у одной из них когда-нибудь получится шедевр. У обезьянок есть преимущество: они нажимают на клавиши случайно, они беспартийны. «Что же, мне во всем разбираться?!» – восклицает девушка-журналист. Ну да, в общем, если собираешься говорить обо всем. Некоторые издания предлагали нам писать самим: «У вас хороший слог», – очень необидно для того, кто предлагает, как «Ты высокий, поменяй лампочку». Мы всякий раз отказывались, не из фанаберии – не было сил.

Много глупостей сказано про то, что с нами происходит, хотя дело-то простое. Мы сражаемся не с «силами зла», с «чиновничьим произволом» и тому подобное – только с теми, кто нам мешает работать.

За что мы боремся? – за восстановление на работе Главврача. Она дает нам делать то, чего нам хочется – лечить больных. Нет тут политики и почти нет экономики. Есть начальство: им нельзя говорить «нет», а она сказала. Почему они как будто не боятся? – а они боятся, очень боятся, но борются за то же, за что и мы: за право жить своей жизнью. Полем битвы стала больница, это их Бородино – ничего не значащая деревенька. Кроме нас – обитателей Бородина – никому оно не нужно.

Список тех, кто высказался в нашу поддержку в Интернете, начинается так: Абрамова, Аверкиев, Авилова, Азарова, Айзенберг, Акимова, Акулова, Албаут, Алдашин, Алексеев, Альтова, Амелина, Андреев… Из Чехова, Москвы, Лиссабона, Вашингтона, Курска, Санкт-Петербурга, Беэр-Шевы – инженеры, врачи, учителя, предприниматели, студенты, ученые, пенсионеры, литераторы. Тысяча подписей. Читать эти имена утешительно. Подействовало ли – кто знает? Но очень вдохновило: как бы ты быстро ни бегал и мощно ни бил, болельщики помогают.

Кого эти люди защищают? Стоило ли поднимать такой шум, оттого что уволили тетку пенсионного возраста? Ответ дал мой друг, она преподает в РГГУ: «Я объясняю четыре породы глагола в иврите и знаю, что вы в это время смотрите больных. И кажется, мы занимается одним и тем же». Так что ответ и тут простой: эти люди защищают себя. Конечно, бороться с воплощенной пустотой страшно, но здесь тот редкий случай, когда непременно надо победить. Пустота стремится поглотить нас, подчинить себе – как «деды» в армии, как «воры» в лагере, мы – салаги и фраера – обороняемся. Надо победить – от результата, именно результата, не от процесса, не от того, какими молодцами мы себя покажем, – будет зависеть весь строй жизни.

Множество побочных тем, например такая: если удастся справиться, но с помощью большого-большого начальства, можно ли считать это победой? – да, конечно. Больница государственная, кому как не государству ей помочь? Спрашивают: а что же местные жители, ваши больные? Меня это совершенно не заботит: мы врачи, а не предводители армии больных. «Как отзываются на вашу деятельность простые люди?» – они стали меньше умирать. Ко мне подходит старушка, несколько месяцев назад мы отправляли ее на операцию в Москву, ей много лучше: «Я слышала, вас закрывают. Таблеточек дадите напоследок?» Все правильно: она маленькая, мы большие, кто кого должен защищать? Принимать лекарства и вести здоровый образ жизни – все, чего мы ждем от людей.

Коллеги-профессора нас тоже поддерживали, хотя некоторым это было делать неуютно. Они проводят много времени на заседаниях ученых советов, мы – нет, мы от этого и сбежали – за свободой и возможностью все устроить по своему разумению. Медицина всегда опиралась на авторитет, раньше и не было другого, а в математике, например, авторитет не важен. Ничего, медицина движется в ту же сторону.

Есть у нас в ученой среде оппоненты. Крупный организатор здравоохранения о нашем городе высказывается так: Большая деревня, там нет населения!.. Отдельным гражданам кажется, что можно решить проблему наскоком: построить дворец среди выгребных туалетов… Профессор предостерегает: Экономика – это наука, она перемелет любого энтузиаста. Завершается отзыв неожиданно: Качество медицинской помощи напрямую зависит от числа больных, которым она оказана, и совсем не зависит от квалификации врача.

Еще одна категория сочувствующих – «герои России». Один из них, и правда награжденный звездой героя, рывком открывает дверь в наш кабинет: «Макс, сейчас мы им покажем! – Он выпил уже с утра. – Нагнем, наклоним, поставим». «Что это было?» – спрашивает Коллега. «Герой России. Беня – король, не то, что мы: на носу очки, а в душе осень». Впрочем, и герои, и журналисты, и профессора – все очень старались. Может показаться, что я не благодарен. Это не так.

II

Произошли новые события. 14 марта собрались районные депутаты. Председатель, не по-здешнему подтянутый и загорелый, предлагает компромисс: Городничему выговор, Главврача восстановить. Председатель и его жена – люди хорошие, они и раньше заботились о больнице – собирали на нее деньги, сопереживали. Но Председатель только что вернулся из Альп (горные лыжи), перелет, устал, смена часовых поясов, не поговорил с кем надо, и вот результат: из пятнадцати депутатов шестеро «за», остальные «против». Председатель твердит: «Мы слишком порядочные люди», за день он похудел на полтора килограмма.

Мужички за себя постояли. Откуда эта неуступчивость, когда сама попытка примирения рассматривается как слабость и служит сигналом к контратаке? Всего-то – выговор Городничему и вернуть Главврача, остались бы, в сущности, при своих. А Председатель – он давно не жил в реальном времени, в ситуации, которая меняется от того, что ты делаешь и говоришь.

Ощущение реального времени – когда вдруг обнаруживается, что продолженное прошедшее стало прошедшим совершенным, просто прошлым, в котором нечего исправить или изменить, – такое было при моей встрече со Значительным лицом или, например, при объяснении в любви Кити и Левина: дление прекращается, сообразительность надо проявлять именно сейчас, вот тут. Тот факт, что ты вообще-то сообразительный, знающий или там – порядочный, принадлежит прошлому, он повышает шансы поступить умно в настоящем, в том, что есть, но ничего не гарантирует.

Мы снова в проигрыше – уезжать или оставаться? Считай мы себя благодетелями рода человеческого, надо было бы остаться, до конца, чтобы после нашими именами улицы назвали, а так – мы свободны в решениях, мы всего лишь врачи, нам хотелось сделать себе условия работы получше, и почти вышло. Мы бредем писать письмо, и удивляемся, что нет ответа на старое, и говорим себе, что квант времени в средней полосе России – неделя. Какое-то совсем большое начальство нам поможет.

«С появлением того и сего, – пишем мы, – общая смертность в больнице снизилась вдвое, а от инфаркта миокарда – в шесть раз», – правда, хоть и навязло в зубах. Чем-то мы будем хвастаться через год, когда больные станут тяжелее и многочисленнее? А пока что, на время заварушки, они почти перестали болеть. Те же, кто есть, в свежеотремонтированном помещении выглядят некстати. «Война пачкает мундиры и нарушает строй». Нужны усилия, чтобы сделать людей уместными в этом великолепии плитки, ровных стен, широких светлых окон. У Коллеги кое-какая работа есть, а для меня наши два кабинета – Большой кардиологический и Малый – это телефонные разговоры и писание челобитных.

Поступает пожилая женщина с приступом аритмии неопределенной давности, не меньше недели. Надо залезть ей датчиком в пищевод, посмотреть, нет ли в сердце тромбов, дать наркоз, стукнуть током – восстановить сердечный ритм. Все это за последний год мы проделывали десятки раз и с большой охотой. А сегодня – как работать, когда новая главврачиха будет рада любой неудаче? Хорошо бы ритм восстановился сам, пока мы возимся с аппаратом, – и тут – раз, это случается – синусовый ритм. «Видите, до Кого-то удалось достучаться». – «Не кощунствуйте», – просит Коллега. Ладно, виноват. Мы очень устали – не самая большая цена за самостоятельность, но это почти все, что мы готовы заплатить.

Мы выходим из больницы и вдруг отмечаем, что в униженном виде лучше вписываемся в пейзаж, и уровень страха меньше. Да и куда ехать? В Тутаев, в Киржач, в Болдино? Всюду, конечно же, одно. Понятно, почему у нас такая дрянная жизнь и такая хорошая литература.

Ну, ничего, ничего, все будет, «ведь весна». Кое-кому мы нужны: это город не только чиновников, но и опрятных старушек, их внучек и внуков, город Рихтера, Заболоцкого, моего прадеда М. М. Мелентьева, толстой мнительной тетки из хозяйственного магазина, симпатичной учительницы с непонятной штукой на аортальном клапане, город художников, тихого верующего алкаша с кардиомиопатией, город отца Ильи Шмаина, город Цветаевой.

III

Так и должно было случиться: вдруг (19 марта) начался страшный сквозняк – комиссия в больницу – десять человек, и тут же – пятнадцать ревизоров в администрацию. Сквозняк сдул со своих мест и Городничего, и даже бедного Председателя. И как бы между прочим явился Некто и зачитал приказ: «Главврача восстановить». Пустоту снова загнали в межклеточные промежутки. Она, увы, еще отомстит, но Первая мировая для нас закончена. It faut travailler – надо работать.

В последнем слове перед депутатами – оно напечатано в местной газетке – Городничий сказал: Чужие люди пришли в наш дом и разрушили его… Что за дом такой? К нашему приходу в нем и дефибриллятора не было. Здесь мог бы быть дом…»По газону не ходить!» – но газона-то нет, вытоптанная площадка, да и росло ли на ней что-нибудь?

Пустота занялась изящной словесностью. Большая анонимная статья «Отработка геноцида в масштабах района». Начинается трогательно: Нас, русских людей, всегда упрекали в том, что мы ради благополучия других народов не щадим живота своего. Таково природное свойство души русского человека, заложенное в нас древними традициями и христианской любовью… Вскоре – little wonder – пассаж об инородцах: Хитроустроенные пришельцы приноровились использовать радушие русского народа для достижения своих низменных и корыстных целей– вот главная тема.

Наконец-то. Каково быть евреем в нынешней России? – спрашивает меня тетенька из международной еврейской организации, у них одно на уме. Отвечаю: трудно, но законно.

В своих алчных интересах инородцы ловко используют силы и средства государства, созданного тысячелетними усилиями русского народа. В таком духе – колонка. Дальше – еще три про больницу, с цифрами, датами приказов, входящими и исходящими номерами, детальная разработка, небесхитростное вранье. Все перемешано, как авторы в шкафу у Конфидентки. Теплые слова о Городничем («внук ветеранов, сын солдата») и – модуляция в далекую тональность – об А. П. Чехове, раздел «Почему ослепла прокуратура», немножко про нас с Коллегой («кардиоинвесторы», «горе-кардиологи») и кода – про Значительное лицо, про то, что им движет: Сила антинародная, антирусская, а власть, ее направляющая, – масонская.

«Темные они», – говорят мне добрые люди. Я бы сказал иначе – плохие. Оттого и темные, что плохие, не наоборот. Хам на автомобиле выполняет опасный трюк: внезапно наезжает сзади и светит фарами – посторонись! Он тоже темный? «Ты умнее, плюнь…» Ладно, тьфу. А про то, что умнее: если коэффициент интеллекта выше, значит ли, что умнее? Третий Рим куда ближе ко второму, чем к первому, – тут важнее не интеллект, другое. И, боюсь подумать: что, если именно эта неуступчивость (не из злой воли – из стремления к цельности), бесконечная готовность к жертве собой и другими, вера в слова победили и поляков, и французов, и немцев?.. Надо, чтобы все как-то притихло, надо много работать, надо жить вместе.

«Никогда уже наша жизнь не будет прежней, – говорю я Коллеге. – Мы не пойдем в чебуречную – там сами знаете кто. Ничего, можно пельменей поесть. Мы, конечно, не уедем, но дом надо застраховать, дома горят. Бумагу ведь подделали, какие еще шалости у них припасены? В эту аптеку не ходите, просто не ходите и все. Муниципальная закрыта? Ладно, завтра, да в ней и дешевле (вообще-то – одно и то же). Ставить дом на охрану, построить забор. Гулять у Оки незачем, а если приспичит, съездим в Дракино, другая область – всего пятнадцать километров, там тоже красиво и никого не встретишь. Да и зачем нам гулять? – можно окна открыть, воздух всюду хороший. Что мы, в самом деле, – дачники? Мы не дачники. Мы стали своими. Теперь мы свои».

март 2008 г.

Как быть

Манифест в форме диалога

Пролог

– Чтобы радоваться, надо быть.

– Да. Живым, живым и только.

– Иначе – не своя жизнь. И грех даже не доставляет удовольствия.

– Ты хочешь быть живым, но еще – хорошим.

– А ты разве нет?

– Я? Нет.

– Лучше ответь, почему у нее под платьем халат?

– Это из другого стихотворения.

– Знаю.

– Потому что она не врач, было бы наоборот.

– Отлично. А как выбирать хорошее? По наитию?

– Воспитание. Десять заповедей.

– Ты сколько помнишь?

– Наверное, четыре… Нет, пять.

– Всегда так: помнить, как «Отче наш…». Ладно, десять заповедей. Скажи еще – уголовный кодекс.

– Из десяти заповедей только две…

– Нет, три. Не убий, не укради и девятая – не лжесвидетельствуй.

– А десятая – это…

– Не возжелай…

– Ни хачапури ближнего твоего, ни чахохбили его, ни…

– Не кощунствуй.

– Прости. Значит, только воспитание?

– Выходит, так. Смотри, что делается: большой стиль, старый гимн. Крепкие хозяйственники, менеджеры среднего звена. Ты этого как-то не замечаешь.

– Замечаю, замечаю.

– Но к тебе не пристает.

– Скажи, а в церкви тоже – все не слава богу?

– Опять ты… Да, конечно.

Нужна идеология

– Без идеологии никак. Давай придумаем идеологию.

– Была идеология.

– Да сплыла. И хорошо. А все-таки можно было кое-что предложить мальчику, который стоит на подоконнике и ждет, когда его отговорят прыгать.

– Идеалом была машина. В Германии – зверь, у нас – машина.

– Не только. Коммунистический идеал – почти христианский.

– Ага. Сам погибай, а товарища выручай.

– Не только. Что сказать мальчику?

– Частная жизнь.

– Летом собирать ягоды, зимой пить чай с вареньем?

– Скажи ему: есть любовь. И не вообще, а к сверстнице.

– Он не верит, что его полюбит сверстница. Нужен общественный идеал. Мальчик готов потерпеть, пострадать, но для чего-то внятного.

– Жалеешь, что коммунизм кончился? А какая идея! Безо всего, без денег поначалу, на ровном месте завоевала полмира.

– Кончился? Посмотри на Китай. Как бы мальчику не пришлось жить при коммунизме. Еще Куба.

– Жизнь на Кубе не сахар. Так жалеешь?

– Ни о чем я не жалею. И винить мне некого. С детства мечтал о распаде СССР.

– Мне и в голову не приходило думать о таком.