Госпожа яблок

– С вами всё в порядке?

– Теперь – да.

– Что, напугали новые знакомые?

– В какой-то момент поняла, что, если встану у них на пути, меня уничтожат. Там были фигуры помельче и покрупней, но каждая опасна по-своему. И если не соглашусь проделывать те фокусы, которых они ждут, придётся быть очень аккуратной – раз уж не помогать, то хотя бы не мешать. Обо всём этом нужно поразмыслить, а у меня звон в голове стоит, будто они все хором там разговаривают.

– Кажется, вам необходим массаж, чтобы отвлечься.

– Среди ночи?

– Нет ничего невозможного.

– Тогда это отличная идея.

Карен взяла телефон, но на мгновение замерла.

– Мардж – просто массаж или не только?

Она думала недолго:

– То, что называется «полная релаксация», но без секса, хорошо? И в голубом исполнении.

До прихода массажиста успела поделиться ещё одним наблюдением:

– Интересно ещё вот что: от них не исходило никаких эротических импульсов. Неужели все до одного геи?

– Вряд ли. Но тех, кто обручен с властью, другие женщины не особенно возбуждают, – ответила Карен, но тут в дверь постучали, и уже через несколько минут Мардж лежала, закрыв глаза, а сильные пальцы разминали каждую мышцу, каждый нерв, с одинаковым равнодушием прикасаясь к рукам и груди, к голеням и паху. И была в их профессиональном безразличии особая сладость, от которой она быстро расслабилась и заснула, на этот раз без сновидений.

С утра читала письма, заботливо распечатанные пресс-секретарём, но ничего интереснее вчерашних предложений не нашла. Несколько оскароносных режиссёров предложили роли, несколько баснословных богатеев – руку и сердце. И, разумеется, все обещали деньги, деньги, очень много денег. Даже не пыталась сосчитать, сколько амеро собирались бросить к её ногам в общей сложности, но точно знала, что не сможет купить на них самого необходимого – покоя и безопасности. Между прочим, подумала, что никогда бы не вставила столь пошлой фразы в свою книжку, а вот поди ж ты.

Ангелы развлекли её, с порога испуганно запричитав: «Помним-помним – не стричь, не красить и не татуировать!» Пока они вились вокруг, Мардж просматривала текст, составленный Серджио. Рекомендовалось выразить глубочайшую благодарность правительству и народу за внимание к её скромной персоне, призвать к миру во всём мире и продемонстрировать озабоченность экологией планеты. В финале следовало крикнуть: «Я люблю вас» и по возможности прослезиться. Выступление рассчитано минут на пять вместе с аплодисментами – дольше абсолютную безопасность не обеспечить, как объяснила Карен. Что ж, публичные речи были частью профессии, она давным-давно перестала впадать в панику перед аудиторией, как на первой встрече с читателями, когда от волнения сломала пополам ручку, приготовленную для раздачи автографов.

Но ближе к назначенному времени всё-таки встревожилась, сказалось упоминание Серджио о «миллиардах». Успокаивала себя мыслью, что перед такой толпой всего-то и нужно – улыбаться и махать, остальное они сами додумают.

Но на лифте спускалась бледная, с ледяными руками, и безупречная Карен молча набросила ей на плечи тёплый клетчатый плед. Ровно в восемнадцать ноль-ноль Мардж сбросила его на пол и вышла на балкон.

Заходящее солнце ударило в лицо. Секунду она думала, что площадь пуста, – так тихо было. Но, взглянув вниз, увидела людей, а потом раздался многоголосый крик, который чуть не сбил её с ног. Казалось, можно различить каждое лицо, обращенное к ней, но в то же время глаза застилала дикая неуправляемая энергия, бьющая снизу. Она покрепче ухватилась за перила и начала:

– Я Марджори Касас.

И запнулась, потому что слова прозвучали отовсюду, затопили толпу, понеслись над городом. Она поняла – грешно сейчас произносить заготовленные речи, поэтому сказала то, что рвалось из её сердца:

– Мир изменился, а я осталась такой, как была. Я спряталась, чтобы написать свою самую главную книгу, а когда вернулась, Земля убежала из-под ног и я осталась одна на целом свете – неизменённая. Мне страшно. Но я чувствую вашу поддержку и люблю вас. Спасибо!

Она остановилась, чтобы набрать воздуху, и в образовавшейся тишине кто-то заорал: «Марджори Касас любит меня!» И следом по толпе прокатился неясный гул. Мардж улыбалась сквозь слёзы, пытаясь разобрать отдельные слова, которые постепенно подхватывали человек за человеком, и вот уже вся площадь скандировала. Через мгновение Мардж поняла, что именно:

– Сись-ки! Сись-ки! Покажи! Нам! Сись-ки!

– О господи.

Она ещё немного постояла, недоуменно глядя на людей, потом пожала плечами, развернулась и ушла с балкона.

«Ну и дураки, боже мой, какие дураки».

Через полчаса вертолёт поднялся с крыши отеля. Мардж сидела, закрыв глаза, цепко держась за свой ноутбук. «Ничего, ничего. Всё позади. Главное, успела сказать Серджио, чтобы никаких чёртовых встреч до сентября. Пусть их дурацкий мир катится в ад, но я должна работать».

Третье потерянное письмо

Марджори, Марджори.

Вам никогда не получить моих писем. Я видел ваше лицо, видел, как вы уходите всё дальше от людей, которые превратились в стаю обезьян. Теперь ни один голос из толпы не тронет вашего сердца, слишком много стыда и отвращения испытано, и невозможно доказать, что я – не один из тысячи пляшущих павианов. Теперь всякое внимание вызовет тревогу и гнев.

И только потому, что уверен – вы этого не прочитаете, – напишу: «Я люблю вас, Марджори».

Я не подросток, увлёкшийся знаменитостью, и, уж конечно, не один из этих. Мне понравились книги, точные и прозрачные, такие нежные, такие женские – ваши. Я влюбился в плоды ваших рук и не смог остаться равнодушным к той, что их вырастила.

Моя самая большая мечта – чтобы вы сидели за моим столом, единственной вещью, которую я не поленился притащить из прежней университетской жизни, или в моём старом кресле, и работали. Я бы защитил вас от кого угодно.

Вы – самая полная и безнадёжная невстреча, которая только случалась со мной. Женщина может уехать или разлюбить, остаться только на фотографии пятидесятилетней давности. Но я никогда не думал, что бывает точно такая, как хотелось, бесценная душа, которую принимаешь сразу и всю, но живущая в параллельной реальности.

Будто мы две рыбы – скользим, одна у самой поверхности, а вторая на дне. И та, что на глубине, никогда не поднимется, а другая не опустится из-за разницы в давлении, и только по движению теней и вод они догадываются друг о друге.

Впрочем, обо мне вы даже не догадываетесь, смешно.

Храни вас Бог, Марджори, любимая.

Хьюго.

Глава 6

Шли дни, а Мардж не могла сосредоточиться на книге. Мысли крутились около недавних событий и разговоров, обрывки новостей всё-таки долетали до неё. В гостинице произошел теракт, погиб кто-то из персонала, может быть, тот чувствительный официантик; банное полотенце из её номера продано на аукционе; Серджио раз в неделю присылал письма, становящиеся всё более абсурдными.

Например, от Мардж ждали выступления в защиту моделей и манекенщиц – среди бедняжек участились случаи самоубийств, каждая вторая нуждалась в психологической поддержке. Девочки, как редкие породистые животные, с десяти лет выращивались на жесткой диете, крошечный вес был предметом их гордости, а дюймы обхвата – визитной карточкой. За постоянные ограничения и муштру прежде они получали успех и деньги и не чувствовали себя обделёнными. Теперь эти существа стали такими же, как все, выделяясь в толпе только ростом, – но мало ли высоких девиц на свете. А на подиумы начали брать низеньких ширококостных женщин – одежда на них сидела хуже, но они казались покрепче, чем эфемерные дивы, ведь публику, прежде всего, интересовала плоть, а не наряды. Некоторые модельеры пытались сохранить верность старым идеалам, но продажи падали, и зимние коллекции спешно перекраивались с учетом массовых вкусов.

Обученные переступать по коврам на семидюймовых каблуках, бывшие богини не могли удержаться на ногах в обычной городской суете, были плохо образованны и не имели навыков выживания – точно как подрощенные элитные щенки, выброшенные на помойку. Мир обошелся с ними отвратительно, а миллионы женщин, в своё время сходивших с ума от зависти к призрачным телам, теперь могли злорадствовать, сколько влезет. Девочки были ни в чём не виноваты – как нераспроданные Барби из обанкротившегося магазина игрушек, и от Мардж требовали каких-то слов, но она лишь пожала плечами – справедливости не существует.

Пришло смешное письмо от Энн – смешное в том смысле, что в нём желание использовать Мардж боролось с неодолимой потребностью её уязвить. Напоминания о долгой дружбе завершались фразой: «Но теперь, когда пришла слава, ты, конечно, не захочешь…» А профессиональные поздравления с переизданием книг не обошлись без шпильки: «Впрочем, с твоим портретом на обложке теперь можно продать всё что угодно, а я вот вышла из моды – во всех смыслах». Энн предлагала свои услуги в качестве биографа, наперсницы и, возможно, публичного представителя: «Я слышала, твоё последнее появление на людях оказалось несколько скомканным…», и в заключение просила о встрече, чтобы «поболтать по душам».

Мардж подумала, что скорее согласится поболтать с коброй – риска быть укушенной не меньше, но, по крайней мере, знаешь, что приползёт без фотоаппарата и диктофона.

Впрочем, Мардж отдавала себе отчёт, что и в ней самой скопилось немало яда: мир вызывал только бессильное раздражение, которое разъедало душу и застило глаза, заставляя видеть лишь дурное. Кругом были они– какие-то надоедливые они, алчные, завистливые, похотливые, хитрые, бесчестные, тупые… Мардж накручивала определения и не могла остановиться. Ощущала, что с каждым словом всё хуже и хуже становится почему-то именно она, будто её отравляет собственная злость.

Ночами донимали сны, в которых приходилось отбиваться от длинных чёрных рук, и часто, уже проснувшись, она успевала заметить, как тьма неторопливо втягивает щупальца обратно – до поры.

Днём по-прежнему уходила в холмы, но ни радости, ни освобождения больше не чувствовала. Не бегала, не падала навзничь, разглядывая облака, – слишком часто замечала в отдалении отблески объективов (биноклей или фотокамер, подсматривающих или охраняющих). Сидела, завернувшись в шаль, издали похожая на горку камней, и в самом деле чувствуя себя маленьким курганом, остатком вымершей цивилизации. Закрывала глаза, потому что ничего не хотела видеть.

Часы тянулись без происшествий, лишь однажды, когда она так коротала время, на её лицо упала тень. Когда пробегает туча и на несколько мгновений прячет солнце, это можно увидеть и сквозь зажмуренные веки. Но тень не уходила, и Мардж нехотя открыла глаза.

Рядом стояла женщина. Ещё не разглядев её толком, Мардж всполошилась:

– Кто вы такая, что вам надо? Я вас не знаю! – С некоторых пор она разучилась быть вежливой, страх быстро побеждает хорошее воспитание.

– Не ори, дочка. Не бойся.

Женщина не шевельнулась, но Мардж показалось, что широкая тёплая ладонь опустилась на её макушку, легко огладила лицо, а потом ободряюще похлопала по спине.

– Называй меня Гуара.[3]

Она села рядом и дала себя рассмотреть. Смуглая, темноволосая, но старая, такая, что черт лица не разобрать, увидишь и скажешь одно – старуха. Мардж на секунду отвлеклась и подумала, что только у зрелости есть отчётливые приметы, а слишком юные или слишком древние существа неотличимы, как цветы на лугу или камни на склоне горы.

– Как вы ухитрились пройти сюда?

– И это всё, что ты хочешь узнать?

Мардж вдруг поняла, что это очень важный разговор, посерьёзнее, чем тот, с влиятельными персонами, но отчего-то не могла сосредоточиться. Мысли разбежались, захотелось нажаловаться на всех, кто испоганил ей жизнь, хотя не было никаких «всех», только стечение обстоятельств и общая несправедливость мира, которую никто не сумеет исправить, даже эта странная женщина.

И она начала бормотать какие-то жалкие слова, которые и в ямку нашептать стыдно, но Мардж их выбалтывала, не в силах остановиться, чуть ли не подвывая.

– Я не знаю своей цены, никогда не знала, всегда пересчитывала на чужие деньги, мерила чужой линейкой; не понимала, красива ли, поэтому судила по числу мужчин, которые меня хотят; таланта своего не чувствовала – раз печатают, значит, есть что-то. По тиражам своё место представляла; ну и сколько платили, столько и стоила. Хорошая? А это как другие скажут. А теперь отняли все шкалы и таблицы, кто теперь будет судить, кто даст знак, кто определит мою цену? Меня ведь теперь все хотят, вроде как самая горячечная мечта сбылась, весь мир к твоим ногам, славы, денег, мужчин сколько пожелаешь. Только они всегда были нужны не сами по себе, а как система координат, чтобы место своё знать, а теперь всё сломалось, сломалось, я ни слова не могу написать, ни шагу ступить, потому что кто же скажет, хорошо или плохо?

– Не надо равняться на людей, дочка. Иди, будто несёшь на голове кувшин.

– Никогда так не умела, а теперь точно не получится. Их слишком много вокруг, Гуара, невозможно сделать вид, будто никого, кроме меня, не существует.

– Уходи туда, где нет людей.

– Да где же их нет? – спросила Мардж устало.

– Там, где они не могут жить.

– Так там и я не смогу.

– Тогда стань рыбой и плавай в море, обернись птицей и летай, беги в лес и будь койотом.

Мардж хотела ответить, но услышала, что кто-то идёт. Обернулась и увидела запыхавшуюся Карен:

– Мне показалось, вы меня звали.

– Вовсе нет, я… – Мардж собралась представить ей Гуару, но той уже не было рядом, только серая тень мелькнула в отдалении. «Или я задремала, или свихнулась наконец-то, что неудивительно. Но Карен об этом знать незачем». – Я пела.

– Вы? Пели?

– Со мной иногда такое случается. Но для всеобщего спокойствия будет лучше, если никто этого не услышит. Я очень плохо пою.

Душной августовской ночью Мардж очнулась от привычного кошмара, но он и не думал прекращаться – длинные чёрные руки всё-таки добрались до горла, зажали рот и нос вонючей тряпкой, потащили куда-то, и Мардж, теряя сознание, всё-таки успела прикрыть ладонью то, что висело на груди вместо крестика. Ночной воздух слегка рассеял вещество, которым её пытались усыпить, но Мардж всё равно утратила возможность сопротивляться и происходящее воспринимала с некоторой задержкой. Тело, перепачканное тёмным, лежит на пороге дома, – и только у ворот она понимает, что это окровавленная Карен. Мардж запихивает в машину человек с тёмным лицом, но лишь когда мотор начинает чихать, она осознаёт, что похититель не в маске, его кожа действительно глубокого чёрного цвета, такого уже не встретишь в Америке. Во время крутого разворота она повсюду видит мешки – да это тела… сколько же народу полегло здесь, почему она не слышала выстрелов… выстрелов. Этот глухой хлопок – выстрел, человек за рулём заваливается на бок, машина катится, но останавливается, увязнув в чём-то мягком, дверь рывком открывается, и мёртвая Карен протягивает руки, грубо хватает Мардж за плечо и тащит наружу.

– Мы должны бежать! И охрана, и нападавшие перебиты, хотя этот всё-таки сумел к нам прорваться. Мне пришлось его застрелить, но если где-то прячется ещё один отряд террористов, мы пропали. Да шевелитесь же вы, чёртова кукла!

Она дёрнула Мардж, и та упала.

– Вы ранены? – Карен всмотрелась в её глаза. – А, под газом. Эта тачка еле дышит, сейчас выведу вашу.

– Ноутбук, – едва ворочая языком, проговорила Мардж, – никуда не поеду без ноутбука.

Карен ничего не сказала, кинулась в дом, буквально через мгновение оказалась на пороге с курткой и красной сумкой, в которой Мардж носила компьютер. Вывела из гаража старенькую машину, забросила Мардж, как куль с сеном, на заднее сиденье и рванула подальше от дома. Автомобиль то и дело подпрыгивал.

– Да не трясите же так, меня вырвет.

– Это трупы, проклятая ты сука, – прошипела Карен, – люди, погибшие из-за твоей жирной задницы, их не объехать, слишком много…

– Не ругайте, не ругайте меня, я не виновата, – скулила Мардж от страха и горя.

– А кто виноват? Я убила сегодня человека, и это не последний, кто погиб по твоей милости. Знаешь, кто они?

– Откуда… мне не говорили.

– Откуда? Конечно, ты зарыла башку в песок, боялась смотреть новости, не то бы догадалась. В Африке начинается голод, старые запасы съедены, урожаи гибнут. И кто в этом виноват?!

– Это не я!

– Дура. В этом-то ты не виновата, но тамошние безумцы вбили себе в голову, что богиня плодородия, Мать-Земля, отвернулась от них, потому что нет больше женщин с могучими бёдрами и полными грудями. Так говорят чёртовы легенды. И они решили, что ты должна стать богиней. Писали запросы нашему правительству, но их послали и высмеяли на весь мир. Никто не ожидал этой дикой атаки. Они, видно, всерьёз поверили, что выживание племён зависит от твоей задницы.

Мардж поймала в зеркале лихорадочный взгляд Карен. На щеке у той запеклась кровь из рассеченного виска, придавая безумный и отчаянный вид сухому интеллигентному лицу.

– Карен, какого дьявола. – Мардж потихоньку приходила в себя, и поток оскорблений начал её задевать. – Если правительство проворонило теракт, при чём тут я?

Карен отвлеклась от управления, обернулась и посмотрела на неё с любопытством, как на говорящую кишечную палочку.

– Поразительно эластичная психика, – пробормотала она себе под нос. – Если бы не было вас, – отчеканила, снова становясь вежливой, – не было бы этих смертей. И тех, что могут последовать. Но уж я постараюсь, чтобы этого не случилось.

– Ого. И как вы этого добьётесь? И куда вы меня, кстати говоря, везёте?

– Вообще, – светски ответила Карен, – я собиралась вас убить. Но тут пришла мысль получше.

– Так-так, – подбодрила её Мардж, внутренне подбираясь на случай внезапного нападения.

– В ста милях отсюда осталась розовая пирамидка, единственная на континенте. Едем туда, и пусть инопланетяне вас заберут.

– Да вы свихнулись! Они улетели, оставив пустые коробки. Никто не откликнется, сколько бы я ни долбилась. В сети писали, что первое время к ним ломились тысячи, пытаясь что-то выпросить, но всё без толку.

– Что ж, тогда я вас пристрелю.

– Тогда уж проще прямо сейчас, чего тянуть.

– Я не убийца, у каждого должен быть шанс. Тем более, я привязалась к вам, Мардж. Сама по себе вы неплохая, весёлая и сильная, если бы не горе, которое тянется следом…

Мардж вдруг ослабла. Её везли на верную смерть, но сил для споров или сопротивления не осталось. Тело колотила крупная дрожь, и Карен, как всегда внимательная, сказала:

– Наденьте куртку, там, рядом с ноутбуком.

Мардж была в тонкой ночной рубашке, забрызганной чужой кровью, поэтому безропотно завернулась в старую байкерскую косуху, которая досталась ей вместе с домом и всё это время провисела в прихожей. Куртка оказалась огромной и неудобной, но сразу стало теплей. Мардж завозилась, устраиваясь поуютнее, сунула руки в карманы и нащупала в правом что-то тяжеленькое. Похоже, кастет – у хозяина было бурное прошлое.

Это шанс. Но Мардж ни разу не ударила человека, не могла, пусть даже этот человек – психопатка, везущая её на верную смерть. Может быть, ещё недавно и сумела бы, но в ней совсем не осталось сил, воля к жизни угасала, ноя где-то в животе, как болезненная опухоль. Провести ещё лет пятнадцать взаперти, подвергаясь унижениям.

Рано или поздно появятся новые толстухи, скоро родятся неизменённые дети, если инопланетяне не соврали, но пока они не вырастут, Мардж останется единственным объектом вожделений, интриг и войн. Кровь и сперма, текущая рекой, хороши только в тупых боевиках для мужчин. А ей бы покоя. И если он только на том свете, что ж…