Тайна чертова камня

Надежда Николаевна оторвалась от чтения. Первые четыре жертвы! Значит, несчастный выпивоха Петр Самокруткин – это уже пятая жертва маньяка!

Она дочитала заметку до конца, но не нашла больше ничего нового: те же многословные сетования на вялость и нерезультативность следствия, те же обещания держать читателей в курсе и та же подпись внизу – П. Карельский.

Надежда хотела продолжить поиски остальных статей, когда услышала скрип ступенек и шаги поднимающегося по лестнице человека. Шаги были какие-то странные – очень тяжелые и неровные, как будто по лестнице поднимался какой-то хромой пират. После прочтения заметок о кошмарных убийствах ей невольно стало страшно. Она отступила от двери и на всякий случай вооружилась все той же табуреткой.

Дверь приоткрылась, и в нее заглянула Люська.

– Ты чего это? – удивленно спросила она, увидев Надежду с табуреткой наперевес.

– Да так. – Надежда засмущалась своего испуга. – Видишь, на табуретку вставала… там на стенке статья про того маньяка, что здесь пять лет назад орудовал…

– А я-то думаю, что это ты наверх поднялась и пропала!

Люська наклонилась и прочитала заметку про пятое убийство. Точнее, прочитала она только заголовок и подпись, на остальной текст ее прилежности не хватило.

– П. Карельский! – оживилась она. – Это же Пашка Ячменный! Он мне по пьяному делу газетками своими хвастался, показывал – это, говорит, я П. Карельский. Такое, говорит, у меня… псевдомимо.

– Все у тебя по пьяному делу! – обиделась Надежда. – Корреспондент, приличный человек…

– Ой, я тебя умоляю! – Люська зашлась от смеха. – Тот еще выпивоха! С понедельника по пятницу не просыхает, а в субботу у него вообще запой. Его уж и в газету не пускают, только если что уж очень интересное откопает…

«Вроде Выборгского маньяка», – подумала Надежда.

А еще она подумала, что надо бы прогуляться до поселка и найти там этого Ячменного – Карельского, порасспрашивать его о делах давно минувших дней. Заодно, кстати, прикупить кое-чего, недостающего в хозяйстве Аглаи Васильевны. Например, хороший шампунь.

– А это ведь ты стены газетами оклеила? – спросила она у Люськи.

– Ну. Я бы и обоями могла, мне это раз плюнуть, я в РСУ всему научилась, да вот, видишь, с ногой неприятность вышла.

– По пьяному делу, – подсказала Надежда.

– Ну да. – Люська зарделась. – А ты откуда знаешь?

– Так у тебя же все по пьяному делу!

– Ты только Николаю не говори! Я ему-то сказала, что Аглае лампочку вворачивала и с этой вот табуретки сверзилась!

– Ладно, не скажу, мне-то какое дело… я тебя что хотела спросить. Ты эти газеты где брала?

– Так вот здесь же, в чуланчике! – Люська показала на притворенную дверь кладовки. – Там у Аглаи чего только нету! А газету она выписывает много лет! К чтению бабулька приучена, интеллигенция!..

Надежда снова открыла чулан, заглянула внутрь и довольно скоро нашла среди развалов хлама толстую пачку пожелтевших газет «Выборгский край» за самые разные годы. Отыскав среди них пачку номеров пятилетней давности, она вытащила их на свет и разложила на полу светелки, как она мысленно называла комнатку, которую собиралась оборудовать для себя.

К сожалению, подборка оказалась далеко не полной. Часть газет Люська наклеила на стены, другую часть наверняка извела на растопку. За летние месяцы оказалось только десятка полтора номеров, но в двух из них Надежда нашла то, что искала.

В одной газете она обнаружила заметку П. Карельского о первом преступлении маньяка. Озаглавлена она была просто и незамысловато – «Кровавое злодеяние».

«Наш край, Карельский перешеек, всегда славился своей прекрасной природой. Его леса, богатые грибами и ягодами, привлекали многочисленных туристов и любителей «тихой охоты». Но не для всех посещения леса заканчиваются благополучно. Так, в минувшие выходные две жительницы поселка Васильки, Варвара Маслова и Елизавета Телегина, отправились в лес за щедрыми дарами природы, но лишь одной из них было суждено вернуться обратно.

Обе женщины родились и выросли в наших местах, хорошо знали окрестные леса и поэтому спокойно углубились в чащу, лишь изредка перекрикиваясь. Однако вскоре Варвара услышала испуганный возглас с той стороны, куда удалилась ее подруга. После этого Елизавета замолчала. Варвара несколько раз окликнула ее и, не получив ответа, направилась к ней на выручку.

Довольно скоро она вышла на лесную поляну, посреди которой увидела неподвижно лежащую Елизавету. В первый момент она решила, что с той случился солнечный удар, и приблизилась, чтобы оказать подруге первую помощь. Однако, подойдя вплотную, она увидела, что Елизавета мертва, а на горле у нее – страшная рана.

Варвара подумала, что подругу убила рысь, и бросилась в поселок за подмогой. Через час она вернулась на место гибели Елизаветы вместе с участковым инспектором милиции Н.И. Черенковым и двумя добровольцами из поселкового охотничьего клуба…»

Прочитав фамилию знакомого милиционера, Надежда на секунду оторвалась от заметки. Значит, Николай непосредственно участвовал в расследовании событий пятилетней давности и почти первым оказался на месте преступления. Неудивительно, что он так расстроился, снова столкнувшись с похожим убийством, и даже не захотел говорить с ней о нем…

Она продолжила чтение:

«Участковый и охотники осмотрели труп и место гибели несчастной женщины и тут же отмели вариант нападения дикого животного. Вашему корреспонденту удалось побеседовать с участковым инспектором. Вот что он нам рассказал: «Никакая это не рысь. И вообще не зверь. То есть зверь, но двуногий. Рысь – она ведь если нападает на человека, то только зимой, когда корма мало. А сейчас лето. Летом она вообще так близко к жилью не подходит, опасается. И потом, рысь – она горло человеку когтями рвет, рана такая страшная, не дай Бог увидеть. А здесь, конечно, рана тоже смертельная, но аккуратная такая. Заточкой Елизавету ударили или стилетом самодельным. А рысь с заточкой мне пока что не попадалась…»

Итак, опытный сотрудник милиции сразу же пришел к выводу, что убийство в васильковском лесу совершил человек. Правда, через несколько дней начальник районного отделения милиции майор Стрекопытов настаивал на первом варианте – утверждал, что Елизавету Телегину растерзала рысь. Боюсь, что к такому выводу его подтолкнуло нежелание портить районную статистику правонарушений и вешать на свое отделение еще одного «глухаря». В подтверждение своего спорного мнения милицейский начальник приводил такой сомнительный аргумент, как отсутствие мотива. Действительно, Елизавета Телегина не была ни ограблена, ни изнасилована. Но возможно, преступника спугнула подруга убитой?

Пока у нас больше вопросов, чем ответов, но в любом случае мы будем держать вас, дорогие читатели, в курсе расследования.

И прежде чем закончить свою статью, я хочу напомнить вам, дорогие читатели: лес – это опасное место, и к посещению его нужно подходить серьезно. Лучше посещать леса не в одиночку, а группой, не терять друг друга из виду. И еще раз напоминаю вам, что сейчас в нашем регионе установилась сухая, жаркая погода и разводить костры в лесу категорически запрещается…»

Внизу стояла уже знакомая Надежде подпись местного журналиста.

– Ну чего, нашла? – поинтересовалась Люська, заглядывая через плечо. – Ой, гляди, опять Пашкина заметка!

И правда, Надежда внимательно читала вторую из найденных в чулане статей.

На сей раз она была озаглавлена «Четвертая жертва маньяка».

«Вчера Выборгский маньяк, чьи злодеяния уже почти месяц держат в страхе весь наш район, совершил еще одно, четвертое по счету, кровавое злодеяние. Его новой жертвой стал житель поселка Васильки В.С. Горелов. Вечерним поездом он возвратился из Петербурга, где навещал свою знакомую Н.

Сойдя с поезда, Горелов попрощался со своим попутчиком Анатолием К. и пошел вдоль путей. Нашел его тело на следующее утро путевой обходчик Соломатин. На горле убитого была такая же рана, как и в трех предыдущих случаях. На этот раз представители милиции не стали делать вид, что столкнулись с несчастным случаем или убийством на бытовой почве.

«Он это, маньяк!» – коротко ответил участковый инспектор Черенков на законный вопрос вашего корреспондента.

На второй же, столь же законный вопрос: когда же будет положен конец злодеяниям маньяка и наши сограждане смогут спокойно спать, спокойно ходить по улицам родного поселка и посещать наши живописные и щедрые леса, инспектор Черенков не смог ответить. Вместо ответа он только тяжело вздохнул и развел руками…»

Конец заметки был оторван – наверное, Люська использовала часть газеты на растопку или для какой-нибудь другой хозяйственной надобности. Впрочем, Надежда уже прочла все, что хотела.

Хотя и эта заметка ровным счетом ничего для нее не прояснила.

Кого и почему убивал Выборгский маньяк? Почему прекратились его преступления – был ли он арестован или убит при совершении очередного убийства, одумался или просто на время затаился?

Судя по новому трупу, найденному на железнодорожной насыпи, вероятнее всего был последний вариант.

А если маньяк пять лет не совершал убийств – почему сейчас он снова принялся за старое?

Кряхтя и охая, Люська полезла вниз. Надежда же посидела еще немного, перелистывая газеты. Убийств было пять, это точно. И случились они пять лет назад. А теперь снова начались. Значит ли это, что после первой жертвы – неизвестного мужчины, которого Надежда случайно видела в метро, последуют еще четыре? Не дай Бог, поежилась Надежда, этак в поселке и людей не останется…

Внизу старуха выговаривала что-то Люське, по-прежнему называя ее Клавой, Люська вяло отругивалась. Жужжала муха, безуспешно пытаясь выбраться через стекло, Люськин Шарик лениво тявкнул на сороку. Все было такое спокойное, сонное, обычное… Никак не укладывалось в голове, что в этом тихом поселке пять лет назад орудовал самый настоящий маньяк. И теперь он снова взялся за старое. Почему затих на пять лет? Да причин может быть сколько угодно, сама себе ответила Надежда. Уезжал куда-нибудь или сидел…

Но участковый Николай Иванович далеко не дурак, да и начальство его, надо думать, тоже не олухи. Ну не нашли тогда убийцу, так теперь-то сразу можно сообразить, что надо проверить всех местных жителей – кто вернулся, кто уехал, у кого обстоятельства семейные изменились. И наверняка все эти мероприятия участковый уже проделал, он человек, судя по всему, ответственный. Но ничего не нашел. А с чего Надежда взяла, что убийца обязательно должен быть из местных? Убийства-то не в один день произошли, должен же он был жить где-то все это время. И это, надо полагать, участковый проверил пять лет назад – у кого в поселке жили посторонние.

Еще вопрос – в прошлый раз убивали местных жителей, а теперь убит приезжий, раз никто его не знает. Да полно, тут же возразила себе Надежда, все ли жертвы местные? Она знает только про четверых, нужно выяснить про пятого. Повидаться, что ли, с корреспондентом этим, Карельским, он точно должен знать.

Надежда аккуратно вырезала две интересующие ее заметки, затем с трудом оторвала от стены наклеенные газеты с нужными статьями. Видно, Люська и впрямь была в свое время хорошим работником, газеты держались крепко.

И тут перед Надеждой словно возникло лицо ее мужа Сан Саныча, как он стоял перед ней, рассерженный, сложив руки на груди в позе Наполеона.

«Что ты делаешь, Надежда? – услышала она гневные слова. – Опять ты лезешь не в свое дело? Ну ладно бы еще случилось что-то с твоими близкими знакомыми, и милиция не стала бы заниматься этим делом. Но тут-то все организовано! И участковый вполне приличный человек, несмотря на моральную неустойчивость в быту… Разберутся они уж как-нибудь без твоего участия!»

«Однако не разобрались же до сих пор, – начала было мысленно Надежда, но тут же опомнилась. – Да я же ничего такого… просто газетки почитаю… Никому от этого плохо не будет!»

После этого она огромным усилием воли отогнала от себя образ мужа. Кот перед мысленным взором явиться не пожелал, ну и пожалуйста, решила Надежда.

До вечера она прилежно клеила обои, Люська снизу помогала советами, однако докончить Надежда не успела.

Встала же она все равно с больной головой, потому что старуха храпела исправно и промежутки между руладами стали еще короче.

За ночь Надежда озверела и решила, что будет заниматься чем хочет – расследовать преступления загадочного маньяка гораздо интереснее, чем прозябать в глухомани. Что это, в самом деле, книжки почитать – и то ни одной нету…

Заперев Шарика, чтобы не увязался следом, Надежда поправила на старухе шейный платок и собралась в магазин.

Она прошла по широкой тропе среди вековых елей. Тропинка свернула вправо, и хутор скрылся из виду. Теперь дорога полого пошла под уклон и скоро спустилась в неглубокий овраг. Его края густо заросли непроходимым можжевельником и малиной. В кустах то и дело мелькали крупные красные ягоды, и Надежда приостановилась, чтобы собрать ароматную горсточку и отправить ее в рот.

Тропинка стала уже, она с трудом пробивалась сквозь колючие кусты, которые цеплялись за Надеждину куртку, словно хотели задержать женщину и рассказать ей что-то таинственное. В глубине кустов что-то громко прошуршало, и тут же из зарослей с шумом взлетела большая черная птица.

Тропинка спустилась к живописному деревянному мостику, перекинутому через ручеек, весело бежавший по самому дну оврага. Надежда вспомнила старинную детскую книжку сказок Шарля Перро, иллюстрации к сказке «Мальчик-с-пальчик»: именно так выглядел там лес людоеда.

Перейдя мостик и минутку послушав тихое журчание ручейка, Надежда поднялась на другую сторону оврага. Тропа сделала крутой поворот. Вроде бы здесь должна была начаться просека, однако по сторонам тропы снова выстроились густые темные ели, словно колонны готического храма. Здесь было мрачновато, и Надежда невольно прибавила шагу.

Вдруг ей показалось, что на нее кто-то смотрит.

Она застыла на месте, огляделась…

Из-за поворота тропы выбежала большая темно-серая собака. Она остановилась, приоткрыла пасть, выставив крупные желтоватые клыки, и уставилась на Надежду, не издавая ни звука.

– Хорошая собачка, хорошая! – проговорила Надежда неуверенно и медленно отступила назад.

Собака сделала шаг вперед и грозно оскалилась. При этом она по-прежнему молчала – ни лая, ни рычания. Это было особенно страшно – как будто Надежда встретилась с собакой-призраком, вроде собаки Баскервилей.

В это время из-за поворота тропы показался пожилой мужчина в черной стеганой куртке, болотных сапогах и надвинутой на глаза кепке. Бросив на Надежду мрачный взгляд, он ни слова не сказал, только свистнул своей собаке.

Пес подбежал к хозяину и послушно затрусил по тропинке рядом с ним.

Надежда отступила в сторону, пропуская мрачного старика и его такого же нелюдимого спутника. Они разминулись, так и не обменявшись ни словом.

Надежда продолжила путь.

Она поняла, что повстречалась с соседом по хутору, дедом Семеном, и полностью согласилась с Люськиной оценкой: какой-то он ненормальный и людей явно не любит. Хорошо, хоть не науськал на нее свою собаку, с такого станется.

Встреча с соседом испортила ей настроение, но через несколько минут тропа снова развернулась, лес посветлел, и Надежда оказалась на просеке.

По сторонам этой просеки росли огромные сосны, прямые, как свечи. От середины ствола они были освещены солнцем и сверкали, как будто облитые золотом. Верхушки их сладко шумели на ветру, и настроение у Надежды сразу улучшилось.

Под соснами почву покрывал сухой серебристый мох, местами поросший высоким вереском. Его сухие кустики, усыпанные мелкими сиреневыми цветочками, напомнили Надежде детство, проведенное в таких же сосновых лесах. Кочки среди вереска были усыпаны ярко рдеющими ягодами брусники. Надежда зачерпнула ладонью горсть ягод, бросила в рот и зажмурилась от удовольствия.

Слева от нее, вдалеке, раздался ритмичный стук топора. Гулкий звук далеко разносился по просеке. Надежде нужно было идти в другую сторону. Она повернула направо и бодро зашагала по сухому, мягко пружинящему мху.

Вскоре впереди показались строения станции.

«Насколько короче кажется дорога, когда ты ее уже знаешь и идешь налегке», – подумала Надежда, взбираясь на насыпь.

Магазин располагался в пятидесяти метрах от станции, на главной улице поселка Васильки, которая, как и во многих таких же пристанционных поселках, называлась Вокзальной.

Над дверью в магазин красовалась большая, выполненная от руки надпись: «Вход с собаками строго воспрещен».

По этому поводу перед самым крыльцом была привязана маленькая кудлатая собачонка. Она взглянула на Надежду умными печальными глазами и тоненько заскулила.

– Скоро твоя хозяйка придет! – заверила Надежда шавку и вошла в магазин.

Должно быть, этот магазин находился на том же самом месте не меньше тридцати лет. Но если в далекие семидесятые годы на его полках стояли только банки знаменитых рыбных консервов «Килька в томате», пуленепробиваемые брикеты концентрата «Клюквенный кисель», перловая крупа и едкие карамельки в липких линючих бумажках, да раз в неделю, «в привоз», появлялись ненадолго хлеб и водка, за которыми тут же выстраивались очереди; если к концу восьмидесятых его полки вообще опустели и на них осталась только соль поваренная нулевого помола да жгучая кавказская приправа аджика с просроченной датой годности, то теперь эти полки ломились от всевозможных товаров в ярких глянцевых упаковках.

Пожалуй, одно только не изменилось за минувшие тридцать лет: магазин оставался поселковым «клубом по интересам», и в нем, как всегда, роились тетки околопенсионного возраста, которые обсуждали друг с другом и с разбитной продавщицей Нюркой животрепещущие местные новости.

– Нюр, а Нюр, – говорила продавщице крепкая шестидесятилетняя тетка в красном тренировочном костюме, – мой-то вчера опять на бровях приполз. Ты ему не продавай, а?

– Как я могу не продавать? – возмущалась в ответ массивная широкоплечая продавщица, увенчанная сложной конструкцией из рыжих волос и лака. – Ему что, восемнадцати нет?

– Какое там! – вздыхала в ответ тетка в «Адидасе». – Третий год на пенсии, а ума не было и нет!

– А коли он у тебя совершеннолетний, так я ему продавать обязана! Такого закону нет, чтобы совершеннолетнему мужику не продавать! А ты, баба Катя, сама за ним следи, такая уж у тебя судьба на всю оставшуюся жизнь!

– А бухгалтерши Костька опять к Верке ходил, – вклинилась в разговор мелкая невзрачная старушонка. – Ох, выдерет Анна Романовна Верке весь перманент!

– А выдерет – так и надо, – одобрила продавщица. – Давно пора! Надо же, выдумала – чужих мужиков сманивать! Анатолий! – крикнула она в подсобку, вспомнив к слову. – Ты чего там делаешь? Я тебя за чипсами послала, а ты и пропал!

– Да щас я… – донесся из подсобки хриплый, придушенный мужской голос. – Тут эти чипсы в самом низу…

– Смотри у меня! – гаркнула продавщица и повернулась к своим собеседницам: – У меня не загуляешь!

Тут она заметила вошедшую в магазин Надежду Николаевну и поинтересовалась:

– А вам, женщина, чем могу помочь?

Надежда подумала, что такой вопрос тоже трудно себе представить лет двадцать назад, и начала перечислять:

– Туалетной бумаги пару рулонов… мыло, вот это, оливковое… порошок стиральный, какой получше… крем от загара, средство от комаров… шампунь у вас есть?

– Для сухих волос, для жирных? – деловито уточнила продавщица, разглядывая Надеждину прическу.

– Для окрашенных, – ответила Надежда и продолжила: – Сосисок молочных килограмм, соли пачку крупного помола… вдруг грибы пойдут?

– Не будет уже грибов, – вздохнула невзрачная старушонка. – Сушь такая стоит, откуда грибы?

– За Елизаветиным полем есть подосиновики! – авторитетно заявил сутулый мужчина, разглядывающий холодильник с пивом. – Много – не много, а корзинку наберете.

– А ты, дочка, у Аглаи, что ли, поселилась, на хуторе? – осведомилась старушонка, не обратив внимания на реплику мужчины.

– Да, – призналась Надежда, удивившись, как быстро в таких поселках распространяется информация.

– Ой, правда? – оживилась приземистая женщина средних лет с объемистой сумкой на ремне, которая выдавала в ней почтальона. – Не возьмете письмо для Горелова? А то мне туда идти – целый час тратить! Да через лес, такая страсть!

– Для Горелова? – переспросила Надежда Николаевна. – А кто такой Горелов?

– Дак кто? Известно кто! – снова подала голос всезнающая старушонка. – Бирюк-то этот, что рядом с Аглаей живет, Семен! Он и есть Семен Горелов!