Здравствуй, Артек!

— Рене Паолини — наш друг. Он хорошо поработал на строительстве дороги. Рене заслужил эту награду. Мы дарим ему наш пионерский галстук. Два шага вперёд, Рене Паолини!

— Ну же, выходи, — подтолкнул его Володя. Рене, взволнованный, стоял перед строем. Когда вожатый повязывал ему галстук, он, красноречивый Рене, вдруг растерял все знакомые слова. Ничего не мог сказать Рене. Потом вдруг убежал к себе в палатку и через несколько минут вернулся со свёртком в руках. И заговорил быстро-быстро, так что Габриэль едва успевал переводить:

— Когда я уезжал, отец положил мне это в чемодан. Здесь семена роз. Возьмите, пожалуйста, подарок от Рене-старшего.

Мой первый репортаж

И вот настало время, когда мне нужно было выйти к микрофону. Откашлявшись несколько раз, я поправил галстук. Посмотрел вокруг и вдруг почувствовал, что до Вадима Синявского мне очень далеко. Он, вероятно, никогда не волнуется, говорит как заведенный, сто слов в минуту. Я ещё рта не открыл, а поджилки трясутся, и сердце бешено колотится, и как-то даже подташнивает. Очень неприятное состояние.

Ребят на стадионе собралось много, из всех лагерей. На трибунах алеют галстуки. Кое-где попадаются голубые. Там сидят пионеры из ГДР и Норвегии. Выходит, придётся краснеть не только перед своими, но и перед гостями. И кому это в голову взбрело назвать меня, Колю Коробельникова, вторым Синявским? Но что поделаешь: назвался груздём — полезай в кузов. Я и полез. Беру себя в руки и твёрдым шагом иду к микрофону. Улыбаюсь… Потом ребята рассказывали, что улыбался я несколько грустно. Постучал по микрофону: работает.

— Внимание, внимание! Хелло, хелло! Позор, позор! Ахтунг, ахтунг! Увага, увага! — начал я сразу на пяти языках.

Смотрю на трибуны. Там все улыбаются, панамками мне машут. Чувствую: первый блин не комом.

— Итак, дорогие друзья и дорогие гости, — продолжаю я, — наш микрофон установлен на новом пионерском стадионе «Дружба». Через несколько минут начнутся финальные соревнования по лёгкой атлетике.

Я перевёл дух и огляделся. Ребята из нашего отряда подают условный сигнал. Мол, жми, Николай, на все педали, всё в порядке.

— До начала соревнований остаётся две минуты. Простите, одна минута тридцать пять секунд чистого времени. Я вижу, некоторые зрители волнуются. В чём дело? Ага, догадываюсь. Вас смущают грабли, носилки, сваленные прямо на поле? Не волнуйтесь! Всё будет в полном порядке.

Запели трубы, ударили барабаны. В воздух взлетели голуби. Над стадионом зазвучала песня. Пою я неважно, откровенно говоря, но тоже стал подтягивать. Ведь песня-то наша любимая:

Поднятие флага, туман Аю-Дага, Тебя, наш любимый Артек, И Крымские горы, и Чёрное море — Мы вас не забудем вовек.

И вмиг всё поле стало разноцветным, как ковёр. В голубых, белых, красных, сиреневых майках вышли победители соревнования, участники строительства клуба — советские и болгарские пионеры четвёртого лагеря. Раздаётся команда начальника лагеря:

— Победителям убрать инструменты и совершить круг почёта!

От себя я добавляю:

— Надеемся, что лопаты, грабли, носилки и катки ещё не раз послужат нам. Теперь вы поняли, дорогие гости, почему был беспорядок на поле?

В общем, я окончательно освоился у микрофона. Говорю свободно, без бумажки и ничуть не смущаюсь. Затем на беговой дорожке появились участницы эстафеты 4Х100. На последнем этапе за нашу команду бежит Таня Березкина.

— Итак, друзья, сейчас по сигналу помощника судьи Алика Сайфулина начнётся интересный поединок. Вот Алик поднимает стартовый пистолет. Внимание!

Я даже сам зажмурился в ожидании выстрела, Но его не последовало. Осечка. Девчонки сорвались со старта. Их вернули обратно. Ох, и ругал же я Алика! Правда, не по микрофону, а про себя. В микрофон же я сказал:

— Произошла заминка.

Выстрел, наконец, раздался, и стадион загудел. Со всех сторон неслось:

— Оля, Валя, Таня, Рая! Дава-аай.

Вряд ли даже Синявскому приходилось вести репортаж в таких тяжёлых условиях. У него как-никак специальная будка. Я же под открытым небом.

На последнем этапе произошло непредвиденное: при передаче Таня уронила палочку. Стадион ахнул. И вдруг умолк. Я заорал в микрофон:

— Таня! Не всё пропало! Дава-а-й!

Таня не растерялась, подхватила палочку и полетела к финишу. Обогнала одну девочку, другую. До финиша двадцать, пятнадцать, десять метров. Я так разволновался, что даже глаза закрыл. Но когда я открыл их, то увидел на Таниной груди белую финишную ленточку.

— Ура! Ура-а-а! Наша взяла! — закричал я вместе со всеми, кто болел за Таню. И вдруг я заметил, что в судейской коллегии заминка какая-то произошла. А радиокомментатор не должен молчать. Он обязан всё время говорить. И я сказал в микрофон:

— Пока судьи заседают, хотите, я вам свои стихи прочитаю?

И, не ожидая согласия, начал читать:

С Амура и Волги, с Оки, Енисея, С Дуная и Рейна, с реки Янцзыцзян Под знамя Артека, что гордо здесь реет, Становятся дети из множества стран.

Мне стали так громко, так восторженно аплодировать, что я даже немножко растерялся. Никак я не рассчитывал на такой успех. А аплодисменты тем временем всё нарастают, все встали.

Вот это да… не ожидал… И так приятно в горле от волнения защекотало. Стал я раскланиваться во все стороны. Красиво раскланиваюсь, как настоящий артист. Только смотрю, на меня никто и внимания не обращает. А над стадионом настоящая буря аплодисментов. Что таке? Поворачиваюсь и… глазам своим не верю. На стадион в сопровождении дежурных входит… ну, конечно, он, Поль Робсон, с женой своей Элеонорой. Наш Поль Робсон.

— Дорогому Полю Робсону ура! — закричал я в микрофон, и эхо замерло где-то у Аю-Дага.

Поль Робсон, высокий богатырь, медленно шагает, руки к сердцу прикладывает, всем улыбается.

— Дорогие друзья! — сказал я в микрофон. — Мы рады приветствовать нашего дорогого гостя — Поля Робсона с супругой. Знаменитому певцу и борцу за мир мы говорим: «Добро пожаловать!»

Тут я сделал паузу.

— Хочу вам напомнить, что Поль Робсон, в прошлом отличный боксёр, футболист, замечательно играл в баскетбол. Поступило предложение избрать наших дорогих гостей в почётные судьи.

Снова над стадионом гром аплодисментов.

Соревнования продолжались.

И вот с этой-то минуты начались мои «заикания». Репортаж не клеился. Да и какой уж тут репортаж, когда мой дружок, рыжий Мишка Никитин, сидит рядом с Полем Робсоном и о чём-то беседует с ним! А я торчи у этого проклятого микрофона. И возненавидел же я его в эту минуту! Испортился бы он, что ли. Но микрофон, как назло, работал отлично. Когда нужно, он не ломается.

Между тем определились и остальные победители. Я объявил их имена. Поль Робсон вручил им алые майки чемпионов, медали. И, конечно, лавровые венки. И всем победителям крепко руки пожимает. Если бы вы знали, как я им завидовал!

Мне ничего не оставалось делать, как закончить репортаж.

— Поздравляем победителей! Желаем им новых побед!

Я постучал по микрофону и добавил:

— Репортаж вёл Николай Корабельников.

Вдруг… что это? Поль Робсон встаёт и направляется прямо ко мне. Не может быть!.. Сердце у меня стало стучать где-то в правом боку: тик-так, тик-так, тик-тик-тик…

Поль Робсон подошёл ко мне и крепко обнял.

— Коля-Николай? — громко сказал он, и по всему стадиону разнеслось моё имя. Микрофон-то я еще не выключил.

— Молодец, Коля-Николай, молодец, — добавил он, смягчая твёрдое «д».

А я стою как вкопанный. Поль Робсон попросил разрешения сказать несколько слов в микрофон, а я молчу, будто воды в рот набрал. Потом опомнился, схватил микрофон:

— Конечно! Пожалуйста! Хоть час говорите!

Робсон засмеялся, погладил меня по голове. Раскатистый бас зазвучал над стадионом:

— Мои дорогие маленькие советские друзья. Я и моя супруга счастливы быть рядом с вами, где столько солнца, столько цветов. Цветы я вижу на трибунах. Это — счастливые дети счастливой страны! Моё сердце — с вами. Большое спасибо за тёплую встречу. Сегодня я хочу петь. Как у вас говорят по-русски — от всей души.

Кто-то выкатил рояль на поле. Принесли ноты. Я, конечно, свой микрофон туда же поставил. Стою рядом с Полем Робсоном, не шелохнусь. Не помешать бы.

И вот над горами, над морем зазвучала грустная песня о негре-водоносе. Лицо Робсона как-то вмиг постарело, отчётливее стали видны морщинки. А потом лицо Поля осветила добрая улыбка — он запел колыбельную песню.

Затем он подошёл к микрофону:

— А сейчас, дорогие ребята, давайте споём вместе. Ну-ка!

И он запел: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек…»

Весь стадион дружно подхватил. Песня, вдохновенная и гордая, взлетела могучей волной и поплыла над Артеком. И покрывая сотни звонких голосов, звучал могучий бархатный бас:

Я другой такой страны не знаю, Где так вольно дышит человек.

Кто бы мог подумать, что мой репортаж закончится так удачно! Впрочем, это не моя заслуга.

Имени Рубена Ибаррури

Соморростро

Уже две недели, не переставая, шёл дождь. Дороги небольшого шахтёрского посёлка Соморростро превратились в жидкое месиво. Старики, такие же древние, как их прокуренные трубки, ворчали:

— Проклятое место, — Соморростро! Полгода здесь льют дожди. В остальное время — град и снег.

Многие из них добавляли:

— Погода, как рудник, высасывает последние силы.

В ветхом домишке Ибаррури было темно. По крыше и по окнам барабанили крупные, как свинцовые дробины, капли дождя. Амая не спала. Рядом с ней лежала маленькая тряпичная кукла. Амая только что убаюкала её. Куклу сшила для неё мама из старого чулка и разноцветных лоскутков.

По вечерам, когда мать оставалась дома, Амая слушала её песни о сказочной стране, где много солнца. Под ласковый голос матери девочка быстро засыпала, и ей снились удивительные игрушки из страны чудес. Но такие вечера выдавались не часто. Мать постоянно бывала занята. Вот и сегодня её нет дома. Она ушла на собрание к шахтёрам. Рядом на кровати лежит Рубен, старший брат. Амая любит брата. Он умеет лепить из глины маленьких человечков. И очень хорошо поёт.

— Почему ты не спишь, Амая? — строго спрашивает Рубен. — Спи сейчас же!

Амая крепко прижимает к себе куклу и закрывает глаза.

Она не слышит, как ночью приходят мать и отец. Амая сладко спит. Зато Рубен слышит их негромкий разговор.

— Наверно, уже давно спят? — шёпотом говорит отец, снимая промокшую до нитки куртку.

— Спят, — тихо отвечает Долорес, поправляя одеяло на дочери.

— Без ужина легли… — в голосе отца слышится грусть.

Долорес на это не отвечает. Да и что говорить! В доме ещё с утра не осталось ни одной крошки хлеба. Сухари кончились. Правда, есть ещё несколько луковиц…

— Сколько ещё продержимся?

— Дня три, не больше.

— У многих шахтёров болеют дети. На них жалко смотреть. Нет хлеба. Кончились последние песеты. А частники сегодня отказались давать хлеб в кредит… — тихо говорит Долорес.

Рубен встал рано. На цыпочках подкрался к двери и шмыгнул на улицу. Над посёлком висели тучи. Моросил мелкий назойливый дождик. Казалось, что за ночь он выбился из сил и сейчас отдыхает перед новым ливнем. Рубен поёжился от холода. Аккуратно заштопанная куртка плохо греет…

— Тебя ищет мать! Беги, она у рабочего дома. У Долорес было взволнованное, озабоченное лицо:

— Полиция окружает наш дом. Нужно предупредить его…

Рубен бросился к дому. Ухватился за подоконник и прыгнул в комнату.

— Бегите! Полиция! — крикнул Рубен. Незнакомец выпрыгнул из окна.

Минут через десять полиция окружила дом…

Мадрид

Вскоре семья Долорес Ибаррури переехала в столицу Испании — Мадрид. В Мадриде Долорес арестовали. Впервые Рубен разлучился с матерью. Он любил её, такую добрую и гордую. И вот её отняли у пего. Рубен бродил по шумным улицам, исхудавший и молчаливый. Часами просиживал на каменной скамье у тюрьмы, с тоской смотрел на железные решётки.

Но вот Долорес освободили. Такая же жизнерадостная, бодрая, как и всегда, она вернулась домой.

— Мама… — бросились к ней дети.

— Я теперь всегда буду с тобой… Что бы ни случилось! — тихо, но твёрдо говорит Рубен.

Долорес улыбается.

— Хорошо, сынок… Кстати, ты не познакомился еще с мадридскими пионерами? Славные ребята!

Они живут в рабочем квартале Куатро Каминос. Обязательно свяжись с ними.

На другой день Рубен и Амая вместе с другими пионерами стояли возле типографии на улице Галилея, 14. Здесь печаталась рабочая газета «Мундо обреро». Каждый пионер получил по увесистой пачке газет.

— «Мундо обреро»! Покупайте газету революции.

— «Мундо обреро»! Покупайте, покупайте, покупайте! — звонко выкрикивал Рубен.

Пачка таяла на глазах. Рабочие на ходу разворачивали газету, пробегая глазами столбцы. А Рубен бежал дальше и задорно кричал:

— Вышел свежий номер «Мундо обреро». Читайте рабочую газету!

Увлёкшись, он не заметил, как забежал в квартал богачей — Алкане. В руках оставалось не больше десяти номеров. Рубен хотел уже повернуть обратно, но смелая мысль осенила его: «Пусть знают, что газета революции живёт и борется».