Следующим днем было воскресенье, и я сидел дома. Зато в понедельник я проехал уже половину дороги в Кагор. Вечером я вычистил свои пистолеты и проследил за тем, как Жиль укладывал мои дорожные мешки, в которые я велел положить два простых костюма и шляпу с небольшим трехцветным бантом.

На другое утро, 6 марта я тронулся в путь.

Простившись с Андрэ на краю деревни, я повернул лошадь по направлению к Фижаку и пустился галопом, чувствуя себя свободным от всего, что раньше угнетало меня.

На смену прохладному мартовскому дню пришел такой же свежий вечер, но меня он только подбадривал.

III. В МИЛО

Много удивительного видел я в этой поездке. Странно было видеть на полевых работах вооруженных крестьян, и не менее странным было видеть, как в каждой деревне крестьян обучали владеть оружием. В какой бы гостинице я не останавливался, первое, что я видел, было человек пятнадцать простонародья, сидевших вокруг стола со стаканами вина и чернильницей в центре: то были местные комитеты.

А к вечеру третьего дня я увидел нечто еще более странное.

Когда я начал подниматься по долине Тарна, впадающего в Севенн около Мило, задул холодный северный ветер, и небо затянуло облаками. Местность была серой и безлюдной. Впереди, милях в двух громоздились массивы голубых гор. Я устало брел рядом с лошадью, погруженный в свои думы. Вдруг я услышал голоса, певшие хором. Напрасно я искал певцов кругом себя: звуки, такие чистые и нежные, казалось, выходили из-под земли, у самых моих ног.

Я прошел немного вперед, и загадка разрешилась сама собой. Я оказался на краю невысокого обрыва, под которым виднелись крыши какой-то деревушки. На окраине ее собралась толпа человек в сто, мужчин и женщин. Они пели и плясали вокруг большого дерева. Листвы на нем не было, зато оно было все увешано флагами. В центре круга, у самого дерева сидели старики. Если б не было так свежо, я бы подумал, что я случайно попал на майский праздник.29

При моем появлении пение оборвалось. Потом два старика, выбравшись из круга, пошли ко мне навстречу, держа друг друга за руки.

— Добро пожаловать в Жиронду и Влэ! — закричал мне один из них.

— Добро пожаловать в Жиронду и Влэ, — как эхо, повторил другой.

И прежде, чем я успел им ответить, они закричали оба вместе:

— Вы приехали в счастливый день!

Я не мог удержаться от улыбки.

— Я очень рад это слышать, — сказал я. — Позвольте, однако, узнать, по какому случаю у вас такое собрание?

— Общины Жиронды и Влэ, Влэ и Жиронды, — закричали они разом, — теперь единое целое. С сегодняшнего дня старинные межи более не существуют. Старая вражда исчезла. Благородное сердце Жиронды и благородное сердце Влэ бьются в полном согласии!

Я уже едва сдерживал смех при виде их наивности. К счастью, в это время хоровод вокруг дерева опять запел и задвигался, словно на какой-нибудь картине Ватто. Я с улыбкой поблагодарил обоих крестьян за это зрелище.

— Но это еще не все, сударь, — серьезно отвечал один из них. — Исчезли не только наши границы, но и отошли в прошлое границы целых провинций. В Валенсии, например, оба берега Роны подали друг другу руку и поклялись в вечной дружбе. С этих пор все французы — братья.

— Прекрасная мысль, — согласился я.

— Ни один сын Франции не станет уж проливать французскую кровь.

— Дай Бог!

— Католики и протестанты будут жить в мире. Не будет никаких дел в суде. Хлеб будет повсюду развозиться свободно, без всяких пошлин. Все будут свободны. Все будут богаты.

Они еще что-то говорили мне в том же радостном тоне и с той же наивной верой в свой бред, но мое внимание было отвлечено от них человеком, сидевшим среди крестьян под самым деревом. Мне показалось, что он принадлежит к другой категории людей. Высокий, худой, с гладкими черными волосами и строгими чертами лица, на первый взгляд он по внешности ничем не отличался от окружающих. Его грубый охотничий костюм был весь в заплатах, шпоры на желтых, забрызганных грязью сапогах были погнуты и покрыты ржавчиной. Но в его осанке было нечто такое, чего не было у других, а во взглядах, которые он бросал на вертевшихся перед ним крестьян, я подметил спокойное презрение.

Я не думал, что он заметил мое появление, но не успел, простившись с обоими стариками, пройти и сотни шагов, как услышал позади себя шаги. Оглянувшись, я увидал, что это был мой незнакомец. Он сделал мне знак, и я остановился в ожидании, пока он не подошел ко мне.

— Вы направляетесь в Мило? — спросил он отрывисто, с сильным местным акцентом.

По его тону чувствовалось, что он обращается ко мне, как равный к равному.

— Да, сударь, — отвечал я. — Но я боюсь, что не успею добраться к ночи до города.

— Я тоже туда еду, — промолвил он. — Моя лошадь в деревне. — И, не говоря больше ни слова, он пошел рядом со мной до самой деревушки. Она была безлюдна. Здесь мы нашли гнедую кобылу привязанной к столбу. Тоже молча я наблюдал за моим спутником.

— Что вы думаете об этом дурачье? — вдруг спросил он, когда мы двинулись в путь.

— Боюсь, что их ожидания сильно преувеличены, — осторожно ответил я.

Мой спутник громко рассмеялся. Презрение уже ясно слышалось в этом смехе.

— Они воображают, что настало время чудес. А, между тем, через какой-нибудь месяц их сараи будут сожжены, а глотки перерезаны.

— Надеюсь, что этого не случится.

— Не надейтесь! — цинично возразил он. — Я-то сам, конечно, не надеюсь. И, тем не менее, я кричу: «Да здравствует нация! Да здравствует революция!».

— Что? А если она приведет к таким ужасам?

— Ну, что ж, если и приведет? — отвечал он, мрачно устремляя на меня глаза. — Что мне дал старый режим, от чего я бы не захотел попробовать нового? Он оставил меня умирать с голоду в моем старинном замке, пока женщины и банкиры, надушенные франты и ленивые священники щеголяли перед королем! А почему? Потому, что я остаюсь тем, чем была когда-то половина всего народа.

— Вы протестант? — спросил я наугад.

— Да, сударь. И обедневший дворянин вдобавок, — с горечью добавил он. — Я, барон де Жеоль, к вашим услугам.

Я, в свою очередь, назвал себя.

— Вы носите трехцветную кокарду. Мы с вами стоим на противоположных сторонах. Вы, без сомнения, человек семейный, господин виконт?

— Напротив, господин барон.

— Но, вероятно, у вас есть мать или сестра?

— И их нет, — сказал я, улыбаясь. — Я человек одинокий.

— Но, по крайней мере, у вас есть угол, друзья, какое-нибудь занятие или возможность получить занятие?

— Да, все это у меня есть.

— А у меня, — вдруг заговорил он каким-то гортанным голосом, — ничего этого нет. Я не могу даже поступить в армию — ведь я протестант! Как протестант, я не имею и права на государственную службу, не могу быть ни судьей, ни адвокатом. Королевские школы закрыты для меня, я не смею показаться ко двору. В глазах закона я просто не существую. Я, сударь, — продолжал он несколько медленнее и с чувством собственного достоинства. — Я, чьи предки были всегда подле королей, а прадед спас жизнь Генриха IV при Кутро, я — не существую на белом свете!

— А теперь? — спросил я, взволнованный его страстной речью.

— А теперь все пойдет иначе, — мрачно отвечал он. — Все пойдет иначе, если только эти черные вороны — попы — не переставят стрелку часов. Вот почему я и еду.

— Вы едете в Мило?

— Я живу недалеко от Мило, — отвечал он. — Но я еду не домой, а дальше — в Ним.

— В Ним? — воскликнул я в удивлении.

— Да, в Ним. — И, поглядев на меня искоса с легким недоверием, он замолк.

Между тем, становилось уже совсем темно. Долина Тарна, по которой мы ехали, плодородная и очень красивая летом, теперь, в полутьме весенней ночи представлялась дикой и неприветливой. По обе стороны долины возвышались горы. Местами, где дорога подходила ближе к реке, слышался шум воды, бежавшей между скалами, и это придавало пейзажу еще более грустный колорит.

Неизвестность результата моей поездки, неуверенность ни в ком и ни в чем, мрачность моего спутника — все это подавляло меня. Я обрадовался, когда он вышел, наконец, из состояния задумчивости и, указывая на огни Мило, россыпью блестевшие вдали на равнине, там, где река отходит от гор, спросил:

— Вы остановитесь, вероятно, в гостинице?

Я отвечал утвердительно.

— В таком случае, расстанемся здесь. А завтра, если вы поедете в Ним… Но, может быть, вам больше нравится путешествовать одному?

— Вовсе нет.

— Отлично. В восемь часов я выезжаю через восточные ворота. Доброй ночи, сударь, — проговорил он.

Я также пожелал ему спокойной ночи и, распростившись с ним, поехал в город.

Долго я плутал по узким улицам, под темными арками, мимо болтавшихся и скрипевших на ветру фонарей, которые освещали все, что угодно, только не скрытую темнотой мостовую. Несмотря на позднее время, народ еще сновал по улицам или стоял у своих ворот. После того безлюдья, которое я так чувствовал во время поездки, Мило показался мне большим городом.

Пока я искал гостиницу, следом за мной увязалась какая-то кучка людей. Эта кучка росла и начинала уже теснить меня. Те, что шли ближе других ко мне, вопросительно заглядывали мне в лицо. Остальные, что были подальше, кричали одно и то же своим соседям и в освещенные окна с видневшимися темными силуэтами. Я разобрал, что они кричат «это он»!

Это меня немного встревожило. Но пока они еще не стеснили меня окончательно. Однако, стоило мне остановиться, как и они остановились все разом. Когда я слез с лошади, мне некуда было ступить.

— Это гостиница? — спросил я тех, кто был поближе.

— Да, да, — закричали они в один голос. — Это гостиница.

— Моя лошадь…

— Мы отведем лошадь! Идите себе! Идите!

Они толпились около меня так плотно, что ничего другого мне и не оставалось делать. И, притворившись беззаботным, я двинулся в гостиницу в полной уверенности, что теперь они не последуют уже за мной, и что в гостинице я получу разъяснение их поведения. Но едва я повернулся к ним спиной, как они окружили меня, почти сбив с ног, и невольно втолкнули меня в узкие ворота дома. Я хотел было повернуться и выразить свое неудовольствие. Но мои слова были заглушены громкими криками:

— Господин Фландр! Господин Фландр!

К счастью для меня, этот господин Фландр оказался недалеко. Дверь, к которой меня толкали, отворилась, и на пороге явился сам господин Фландр. Это был огромный, дюжий мужчина с лицом, гармонировавшим с его телосложением. Удивленный нашим вторжением, он сначала с недовольством посмотрел вокруг, а потом спросил довольно сердито:

— Черт побери! Мой это дом, или ваш, бездельники? Кто это еще?

— Капуцин! Капуцин! — раздалось несколько голосов сразу.

— Ого! — воскликнул он прежде, чем я успел что-либо сказать. — Принесите-ка огня!

Две или три женщины с обнаженными руками вышли на шум из кухни, принесли свечи и, подняв их над головами, смотрели на меня с любопытством.

— Ого! — промолвил опять гигант. — Так вы словили капуцина?

— Неужели я похож на капуцина? — сердито закричал я, расталкивая толпящихся. — Так вот как у вас принимают постояльцев! Не сошел ли с ума ваш город?

— Так вы не капуцин? — спросил гигант, озадаченный, как видно, моей смелостью.

— Я уже сказал вам. Разве монахи ездят в ботфортах со шпорами?

— Покажите ваши бумаги, — громко проговорил он. — Ваши бумаги! Знайте, что я здесь не только трактирщик, но и старшина, и держу не только гостиницу, но и тюрьму, — продолжал он, надувая щеки. — Ваши бумаги!

— Предъявлять бумаги здесь, пред вашими товарищами? — презрительно спросил я.

— Это хорошие граждане.

Я боялся, что должность, занимаемая мной в комитете, не произведет того эффекта, на который я рассчитывал. Но выбора у меня не было и, стало быть, всякие опасения были бесполезны. Постояв минуту в нерешительности, я достал свои бумаги и протянул их старшине. Пробежав их, тот вообразил, что я ехал по казенной надобности, и рассыпался в извинениях, объявив толпе, что они ошиблись.

Мне показалось очень странным, что толпа не была смущена такой ошибкой. Напротив, все спешили поздравить меня с освобождением и добродушно хлопали меня по плечу. Некоторые отправились посмотреть, где моя лошадь, и распорядиться насчет меня. Остальные мало-помалу разошлись, оставив меня в полном убеждении, что с таким же добродушием они готовы были повесить на ближайшем фонаре.

Когда подле осталось человека три-четыре, я спросил трактирщика, за кого они меня приняли.

— За переодетого монаха, господин виконт, — отвечал он. — Это преопасный человек. Ехал с двумя дамами, по нашим сведениям, в Ним. Из штаб-квартиры дан приказ задержать его.

— Но я-то ехал один! — возразил я. — Никаких дам со мной не было!

Он пожал плечами:

— Конечно, это так, господин виконт. Но дам мы уже захватили. Они были арестованы сегодня утром в то время, когда пытались проехать через город в закрытой карете. И мы знаем, что он теперь едет один.

— А в чем его обвиняют? — спросил я, вспомнив, что монах-капуцин был и у отца Бенедикта незадолго до его отъезда. Не знаю почему, но сердце у меня забилось сильнее.

— Его обвиняют в государственной измене нации, — важно отвечал трактирщик. — Он был везде — в Моннелье, в Сетте, в Альби, и везде проповедовал войну, суеверие и развращал народ.

— А дамы? — улыбаясь, спросил я. — Они тоже развращали?

— Нет. Но говорят, что, желая вернуться в Ним и зная, что все дороги находятся под наблюдением, он переоделся и присоединился к ним. Это, очевидно, какие-то ханжи.

— Несчастные! — промолвил я, содрогаясь из сострадания к дамам. — Что же вы будете делать с ними?

— Буду ждать приказаний. Ужин для вас уже готов? Извините, что я не буду прислуживать вам сам. Будучи старшиной, я должен заботиться о том, чтобы не уронить себя — понимаете, господин виконт?

Я вежливо отвечал, что вполне понимаю его положение. Ужин был накрыт, как тогда обыкновенно делалось в небольших гостиницах, у меня в комнате. Я предложил ему выпить со мной стаканчик и за едой узнал от него многое о положении края. На южном побережье шло брожение, и священники возбуждали народ, устраивая крестные ходы и произнося проповеди. Особенно он распространялся о волнениях в Ниме, где большинство принадлежало к богомольным католикам.

— Тут непременно вспыхнут беспорядки! Не обойдется без этого, — со значительным видом прибавил он. — Тут дело идет слишком хорошо, и они постараются это остановить.

— А этот монах?

— Один из их эмиссаров.

Я вспомнил об отце Бенедикте и вздохнул.