Боевой амулет

Вцепившись в плечо младшего сержанта, дергая его на себя, он через силу проорал:

– Давай, Кёниг, залетай. Смотри, как меня разукрасили… Двери закрываются. Следующая остановка – база.

Вокруг творилось черт знает что. Часть боевиков, отрезанная от леса огнем с воздуха, с яростью обреченных рвалась вперед. Уже первые из них добрались до линии окопов. Никого там не обнаружив, чечены двигались к вертолетной площадке. Плескачев видел, как капитан, прикрывавший отход десантников, саданул по противнику из подствольного гранатомета. Перекрывая грохот разрыва, он крикнул:

– Сержант, чего вошкаешься? Быстро на борт!

– Письма… письма и фотографию в землянке забыл, – с неожиданным отчаянием откликнулся Плескачев.

Сейчас, в последний момент, он вдруг почувствовал, что оставляет нечто очень важное, нечто, что не должно оказаться в руках противника. Эта мысль так ошеломила младшего сержанта, что он замер, прислонившись к вибрирующему боку вертолета.

Из транса его вывел грубый оклик капитана:

– Жора, ты что, офигел. Какие письма?

Схватив Плескачева за ремень, капитан буквально зашвырнул его в вертолет. А там младшего сержанта подхватили руки товарищей.

«Вертушка» вздрогнула, отрываясь от земли, по которой стлался густой пороховой дым, сквозь который прорывались язычки пламени горящей травы.

Машина быстро набирала высоту. В ее гудящих от натуги внутренностях сидели не остывшие от боя десантники. Петька Пугачев, устроившись у открытого проема, посылал вниз прощальные очереди. Снизу к вертолету тянулись кровавые росчерки трассирующих пуль. Боевики пытались достать уходящую ввысь машину. Их суетливые фигуры метались между лабиринтами окопов, точно злобные насекомые, пробравшиеся в оставленный муравейник. Где-то внизу затявкал крупнокалиберный пулемет, установленный на открытом кузове выехавшего на пригорок «ГАЗ-66».

Плескачев слышал, как капитан процедил сквозь зубы:

– И откуда у них все это берется?

– Наши же, суки, «духам» оружие впаривают по бросовой цене. Все бабла мало, – безадресно, ни к кому конкретному не адресуя претензии, произнес младший сержант.

Обернувшись, капитан внимательно посмотрел на него:

– Это не наши, Жора. Это такие же враги, как и те, которые внизу. И давить этих сволочей надо беспощадно. Тогда и война с чеченами очень быстро закончится.

Неожиданно «вертушку» резко тряхнуло. Стараясь удержаться, солдаты хватались друг за друга, сочно матерились и озирались по сторонам. Только на лице капитана Верещагина засияла улыбка человека, понимающего, что происходит. Окинув взглядом десантников, он удовлетворенно выкрикнул:

– Спокойно, мужики. Не зря вы напрягались.

Батарея ракетной артиллерии, расположенная в пятнадцати километрах от места боя, после получения условленного сигнала произвела первый залп. Ракеты, вырвавшиеся из пусковых установок системы 9К57 «ураган», накрыли цель, произведя чудовищное опустошение на поверхности в несколько сотен гектаров. Занятый боевиками опорный пункт, лес вокруг него, вертолетная площадка утонули в океане огня. Сразу за залпом последовал очередной удар.

Плескачев физически ощущал, как поднимается вверх раскаленный воздух, вихри которого раскачивают вертолет. И без объяснений он понял суть рискованной операции, смысл которой заключался в том, чтобы отвлечь на себя крупную банду, сковать ее силы, а затем позволить ракетной артиллерии стереть бандитов с поверхности земли. Всех без остатка.

Глядя вниз на черно-багровое месиво, в котором исчезала банда, младший сержант подумал, что ради этого можно было рисковать. И что лучшей наградой за риск может быть только результат, увиденный воочию. И хотя под саваном из дыма вздыбленной разрывами земли и рыжего огня Жора Плескачев не видел, как умирают боевики, он был уверен, что каждому из них сейчас воздастся по заслугам.

Дальнейший маршрут вертолет прошел, четко выдерживая высоту и курс. Никто из десантников не обсуждал события последних часов. Все слишком устали, чтобы размениваться на разговоры. Только на аэродроме, уже после посадки, когда четырехлопастные винты машины устало кружились на холостых оборотах, к Плескачеву подошел капитан Верещагин.

Протянув ладонь для рукопожатия, он сказал только два слова:

– Спасибо, сержант.

Маленький домик притаился под сенью старой липы в самом конце улицы. Уютное жилье, расположенное в черте города, имело все атрибуты сельской усадьбы, включая сад и огород. Навес, служивший продолжением веранды, оплетали лозы дикого винограда. В десяти метрах от него располагался искусственный пруд с забетонированными стенами. В пруду лениво плескались набравшие вес карпы. Сразу за водоемом начинался фруктовый сад и огород. Все это великолепие принадлежало Юлиной тетушке, женщине трудолюбивой и неизбалованной радостями жизни.

Дом и хозяйство отстроил ее отец на месте пепелища дома предков. В годы войны на этом рубеже остановили немцев, стремившихся подмять под себя весь Кавказ и выйти к бакинским нефтепромыслам.

Вернувшись с войны, он год за годом обустраивал свой быт по собственному плану и в соответствии со своими представлениями о достойной жизни. Юлькин дед войну закончил в Восточной Пруссии, где собственными глазами видел ухоженные дома немецких бюргеров. На родине он попытался приблизиться к недостижимому образцу. Но построить бюргерский особняк при советском строе было невозможно. То и дело на стройку закатывал какой-нибудь начальник с метром в руке и начинал тщательно подсчитывать то размер веранды, то общую площадь. Потом он начинал уныло зудеть, что многие советские люди живут в бараках, что надо строить заводы, поднимать народное хозяйство и вообще нечего разводить частнособственнические настроения. Тогда Юлькин дед удалялся в недостроенный дом, а оттуда уже выходил в военном френче с полным иконостасом орденов и медалей. На правой стороне пестрели красные и желтые нашивки, обозначающие два легких и два тяжелых ранения.

Багровея и звеня наградами, дед наступал на чиновника и не стеснялся в выражениях:

– Ты, сучий потрох, будешь боевому офицеру указывать, какой глубины подвал копать? Будешь решать, строить или не строить мне мансарду?.. Да этот орден мне лично маршал Рокоссовский к гимнастерке прикручивал. И он не спрашивал, какой глубины мои солдаты окопы рыли, чтобы плацдарм за Вислой удержать.

Чиновник, испуганный гневной отповедью ветерана и еще больше упоминанием громкой фамилии славного военачальника, убирался от греха подальше. А дед упорно вел свое строительство до самой смерти.

Дом обрастал хозяйственными постройками, в саду появлялись невиданные сорта яблонь, вдоль дорожек, посыпанных гравием, росли кусты декоративного можжевельника. Но всем этим можно было удивить сограждан в теперь уже далекие пятидесятые или восьмидесятые годы прошлого века. В новые времена на улице выросли особняки покруче. Дворцы из красного кирпича громоздились, словно средневековые замки. Но и среди них дом старого солдата не терял своей привлекательности. Дед строил основательно, с любовью. Любое сооружение, возведенное на совесть, стоит долго и с годами только увеличивается в цене.

Умер старик незадолго до начала перестройки, успев отпраздновать юбилей Дня Победы. Возле пруда с карпами, как только теплело, дед ставил армейскую палатку, которую почему-то называл балаганом. Там, под брезентовым пологом, он ночевал и устраивал послеобеденную дрему. Так продолжалось до наступления холодов.

Дочь терпеливо сносила эту старческую причуду, а дед ничего не объяснял. Лишь незадолго до смерти он рассказал, как его завалило землей и бревнами в блиндаже. Заживо погребенный, он провел под завалом несколько суток. За это время линия фронта неоднократно перемещалась. Когда он, содрав до костей пальцы, выбрался наружу через вырытый лаз, советские войска перешли в контратаку, так что выбрался он уже на освобожденной территории, а следовательно, по глубокомысленному заключению офицеров особого отдела, в плену не был и в дополнительной проверке не нуждался. С той поры он и страдал средней формы клаустрофобией,[3] болезнью не слишком заметной для посторонних, но изнурительной для больного.

После смерти старика дом ветшал. Так и не вышедшая замуж тетя Вера старалась держать хозяйство на надлежащем уровне, однако с годами делать это было все труднее. Сил у женщины хватало только на сад и огород.

Вот в эту тихую заводь и направлялся младший сержант воздушно-десантных войск Жора Плескачев, имевший самые серьезные намерения относительно племянницы хозяйки дома на окраине Моздока.

Тетю Веру младший сержант увидел, открывая калитку. Женщина сидела на крыльце дома, вылущивая из сухих стручков фасоль. Фасолины со звоном падали в алюминиевую миску у ее ног.

Плескачев знал, что тетушка приторговывает на рынке тем, что удалось вырастить на огороде. В нынешние трудные времена каждая копейка была подспорьем.

Вместе со скрипом калитки Жора весело крикнул:

– Здорово, тетя Вера! Гостей принимаешь?

Когда женщина подняла глаза, обведенные полукружьями синевы, Плескачев понял: что-то произошло. Взгляд у хозяйки дома был затравленный, словно она чего-то боялась. Всплеснув ладонями, тетя Вера вскочила, опрокинула миску с фасолью и, сделав несколько шагов навстречу, остановилась.

– Здравствуй, Георгий, – почти официально сказала она.

– А где Юлька? Почему она так долго не писала? – осматриваясь, спросил Плескачев.

В последнее время письма от девушки не приходили. По молодости лет Плескачев хотел было разобидеться, но потом трезво рассудил, что так себя вести может только желторотый птенец, не знающий жизни. А настоящий мужик должен за свое счастье бороться и, если надо, даже драться.

Вместо ответа тетя Вера горестно вздохнула, стряхнула с ладоней прилипший мусор, после чего отворила дверь:

– Пойдем в дом, Георгий. Нехорошо гостя на пороге держать.

Хозяйка дома заметно осунулась, побледнела и очень сильно постарела. Плескачеву показалось, что тетя Вера даже ростом стала меньше. От шустрой женщины, успевавшей делать несколько дел одновременно, не осталось и следа. Теперь перед ним была утомленная жизнью старуха, передвигающаяся шаркающей походкой. Тем не менее он и глазом не успел моргнуть, как хозяйка накрыла стол, застеленный ветхой клеенкой с изображением аляповатых цветов. На стол она поставила бутылку «Гжелки» и две стопки с золотыми ободками по краям.

– Юлька-то где? – предчувствуя беду, повторил вопрос Плескачев.

Разливая водку по стопкам, женщина ответила тусклым надтреснутым голосом:

– В больничке наша Юлечка. Увезли ее, родимую, в Москву.

От волнения у гостя пересохло в горле. Плескачев слишком долго ждал этой встречи, и новость подействовала на него ошеломляюще.

– Что случилось? – спросил он.

Тетя Вера довольно долго молчала, собираясь с силами для рассказа. В уголках ее глаз скопились слезы, которые она непроизвольно смахивала рукой. Наконец она заговорила:

– Юлька прежнюю работу бросила. Устроилась на аэродроме работать. Там и зарплата повыше, и платят без задержек. А так что, цельный день на улочке топчешься с этим мороженым. Пьянчуги разные пристают. Не работа, а одно наказание.

Стараясь не пропустить ни единого слова, Плескачев уточнил:

– В аэропорту место получила?

– Нет. У ваших, военных, – посмотрев с невольным укором на гостя, ответила тетя Вера.

Моздокский военный аэродром, бывший крупнейшей авиабазой на всем Кавказе, младший сержант Плескачев хорошо знал. Тут базировалась и штурмовая авиация, и вертолетные соединения. Но, кроме всего прочего, Моздокский аэродром был крупнейшим перевалочным пунктом на пути в Чечню. Сюда прибывали грузы, личный состав частей, принимающих участие в «контртеррористической операции». Кроме того, аэродром был крупнейшим работодателем для местного населения, страдающего от безработицы и безденежья.

– Понятно, – кивнул младший сержант, пытаясь сообразить, как может быть связана болезнь любимой девушки и новое место работы.

Хотя гость не прикасался к еде, выложенной на тарелки, сердобольная хозяйка, справившись с первоначальным волнением, пододвинула поближе миску с домашними соленьями. В иной ситуации младший сержант, которому осточертела казенная пайка, смел бы эти деликатесы в мгновение ока. Но сейчас Жора сидел с каменным выражением лица, а на его скулах вздувались желваки размером с голубиное яйцо.

Заметив состояние гостя, тетушка торопливо продолжила:

– Их на работу автобус возил. Объезжал город и собирал людей. Многие летуны с семьями на квартирах живут. Да и добираться до аэродрома далеко. Вот и Юлечка вместе со всеми ездила. У нее и пропуск служебный был, – словно это было важно, добавила тетя Вера.

– Ну, как же без пропуска на военный аэродром, – невпопад откликнулся Плескачев.

Закрыв ладонью глаза, точно пытаясь воссоздать в памяти трагическое происшествие, хозяйка дома тихо произнесла:

– Бумажка от бомбы не спасет…

Жора подскочил, опрокидывая стул:

– Что?

– Что слышал! – неожиданно резко ответила тетя Вера, а потом уже помягче добавила: – Да ты сядь. Мне и так нелегко балакать.

Жора послушно опустился на стул. Услышанное пригвоздило его к скрипучему рассохшемуся стулу.

– В тот день автобус немного припозднился. Это я потом узнала. А на последней остановке к ним женщина пыталась подсесть. Водитель ее не знал и в салон пускать не хотел. Вот она прямо на ступенях и подорвала себя. Осколки в салон полетели. А Юлечка как раз встала, чтобы на заднее сиденье пересесть. Она не любила впереди ездить. – Тетушка всхлипнула, уже не сдерживая слез. – Ее, кровинушку мою, осколками-то и задело. Все ноженьки изранило. Водителя и тех, кто на первых сиденьях был, сразу поубивало. И шахидке той голову оторвало. Наших, правда, в госпиталь быстро переправили. Юлечке сразу операцию сделали. Но доктора сказали, что надо делать еще одну. А может, и не одну. В общем, в Москву ее отправили. В главную военную больничку.

Машинально, не поднимая опущенной головы, Жора переспросил:

– В госпиталь Бурденко?

– Туда, родимую. Меня после операции пустили к ней в палату. Она меня и попросила тебе не сообщать. Сказала, что, может, калекой останется. Мол, кому калека нужна.

Залпом проглотив стопку, младший сержант налил себе еще одну и, не закусывая, лишь скрипнув зубами, влил в себя очередную порцию обжигающей гортань жидкости.

– Глупая девчонка, – тихо выдохнул он.

Облегчив душу, тетя Вера с мудрой усмешкой, осветившей ее лицо, поправила:

– Любит тебя сильно. А от любви каких только глупостей не учудишь.

Они еще долго сидели за столом, часто молчали, а потом вдруг начинали быстро говорить. То есть вели себя как люди, которых объединяет общее горе. Плескачев сразу решил для себя, что дорога домой будет пролегать через Москву. Что мать, ожидавшая сына из армии, все поймет. А вернуться, не повидав Юлю, он не мог.

– Ты мать только предупреди, – узнав о планах гостя, посоветовала тетя Вера.

– Обязательно, – кивнул головой Плескачев.

Хозяйка дома уговорила гостя остаться переночевать и отдохнуть перед дорогой.

Обессиленный услышанным и немного размякший от водки и нервного стресса, младший сержант нехотя согласился. Плескачев чувствовал, что короткий отдых ему просто необходим. Покурив на крыльце, он вернулся в дом. Тетя Вера гремела посудой, убирая со стола. Она сноровисто складывала тарелки на деревянную доску, служившую подносом.

– Скоро чай пить будем. А потом я постелю тебе в вашей комнате, – заметив возвращение гостя, сказала она.

Неожиданно к звону посуды добавился еще один звук. Тяжелые шаги доносились со стороны крыльца. Потом скрипнула входная дверь, шаги прозвучали в коридоре, и в комнату ввалился грузный мужчина, одетый в милицейскую форму. Растянув в улыбке широкий, словно у лягушки, рот, неожиданный визитер откозырял, приложив к фуражке с высокой тульей волосатую ладонь:

– Здравия желаю, баба Вера. Ого, да ты не одна…

– Здравствуй, Ибрагиша, – не слишком приветливо отозвалась хозяйка дома.

Плескачев тоже поспешил представиться:

– Младший сержант воздушно-десантных войск Георгий Плескачев.

Волосатый битюг хозяйской походкой протопал к столу, повернулся, чтобы повнимательнее рассмотреть сержанта. Теперь и Жора мог видеть черты его лица. Надо сказать, что мент произвел на десантника отталкивающее впечатление. Форма не шла визитеру. Более всего ему бы подходил засаленный халат продавца шашлыков или шаурмы. Но самыми отвратительными были глаза. Глубоко посаженные под мохнатыми бровями, они непрерывно бегали, словно у карточного шулера, оказавшегося на грани разоблачения.

– Это гость мой. Юлечкин жених, – с тихим вызовом произнесла хозяйка дома, подойдя к мужчинам.

Мент осклабился, показывая череду порченых зубов:

– Очень хорошо. А докумэнтики твои посмотреть можно?

Служитель закона, больше похожий на продавца кебаба, плохо выговаривал некоторые слова, произнося их с восточным акцентом. При этом он буквально ощупывал фигуру Плескачева хитро поблескивающими глазками.

Плескачев пожал плечами:

– Можно.

Перелистывая бумаги, милиционер внимательно просмотрел каждую букву. Отдавая их обратно, он вновь растянул лягушачьи губы в улыбке:

– Дэмбель, значит. Отвоевался, герой. Это хорошо. Тэперь домой поедешь. Мамку увидишь. Отоспишься в чистой постэли. А то, наверное, устал за боевиками по горам гоняться?

С трудом сдерживаясь, Жора сыронизировал, невольно скрывая свое боевое прошлое:

– Не очень. Я хлеборезом служил. Маслице лопал и буханки кроил. А за боевиками другие гонялись. Неужели не заметно.

– Замэтно, дорогой, замэтно, – быстро отреагировал мент, заметив раздражение собеседника. – Ты не задерживайся в наших краях. Уезжай по-быстрому. А то здэсь тоже неспокойно. Тэррорысты взрываются.