Сцены из жизни за стеной

Алекс почти никогда не говорит о себе. Возможно, в этом и кроется тайна его крепкого семейного союза. Иногда в воскресенье они приглашают меня на прогулку в пальмовый сад. Это одно из прекраснейших мест в современном городе из стекла и бетона. Я иду рядом, замечая, как время от времени нетерпеливо и жадно сплетаются их пальцы. Мы беседуем. Когда мы вместе, я чувствую, что каждый из нас не только слушает, но и прислушивается к себе. Самое важное в этих беседах — паузы, во время которых мы думаем о том, что мгновение назад сказал другой. К сожалению, сквозь стену не слышно таких пауз. Поэтому меня не мучают угрызения совести, что я временами слушаю, о чем они говорят.

После прогулки мы возвращаемся к ним в квартиру на торжественный воскресный обед. Они знают, что я из Польши, поэтому иногда угощают меня пирогами с капустой и грибами или борщом. Алекс садится со мной к столу, а Вольфганг готовит для нас на кухне салат с авокадо, зернами пинии и красным луком…

Маркировка

Если хочешь, я расскажу тебе про стыд. Я ощущаю его до сих пор. И до сих пор не знаю, какой из моих стыдов более пронзительный…

Мне было тогда неполных девять лет. Закрыв глаза, я как сумасшедшая сбегала со второго этажа на первый, хватала скакалку, висевшую в коридоре на крюке у разбитого зеркала, и мчалась через дворик за кусты сирени возле трансформаторной будки. Там я прыгала через скакалку. С закрытыми глазами. Я не хотела, чтобы меня кто-то видел. Ни мама, которая открывала окно на кухне и кричала мне, что я снова хлопаю дверьми, ни толстая проныра-соседка со второго этажа, которая, расставив локти на серой подушке, весь день разглядывала дворик, где ничего не происходило, ни даже ее тощий облезлый кот без правого уха, что всегда сидел рядом на подоконнике. Я надеялась, что если спрячусь за трансформатором и зажмурю глаза, никто не заметит моего стыда. Я прыгала. В лужах, в грязи и в пыли. Сначала на правой ноге, потом на левой, потом на обеих. Прыгала очень долго. А когда уже почти не ощущала ног и начинала задыхаться, падала. Потом возвращалась с грязными ногами домой и засыпала. В ночном кошмаре я стояла раздетая донага со скакалкой, опутавшей мои ноги, перед котом, а он дышал на меня водочным перегаром и, что самое ужасное, говорил со мной голосом моего отца. Утром я просыпалась на кровати рядом с матерью. Когда она спрашивала о «вчерашнем», я прикидывалась, что ничего не помню. А когда мать уходила на работу, я тихонько, чтобы не разбудить спавшего на диване отца, пробиралась в ванную, запиралась там на ключ и дотошно осматривала свои бедра и нижнюю часть живота. И только тогда начинала плакать. Дважды мать водила меня к психологу, которому она жаловалась, что я не хочу играть с детьми во дворе, только прыгаю со скакалкой и ни с кем не разговариваю. Когда я и ему ничего не сказала, она оставила меня в покое…

Я жила тогда с родителями на первом этаже. Двумя этажами выше жил вместе со своей бабкой молодой парень со светло-рыжими волосами, которые летом выгорали на солнце. Он собирал марки. Иногда я ходила к нему. Мать говорила, что я ходила туда прятаться от пьяного отца. Но я знаю, что это неправда. Я могла стыдиться отца, но никогда не стала бы его бояться. Ни с кем я не чувствовала себя в большей безопасности, чем с ним, и никто не любил меня так же сильно. Если я уходила на третий этаж, то только от стыда. Больше всего я стыдилась, когда мать не пускала отца домой и он лежал пьяный на лавке у мусорных баков. Мне казалось тогда, что даже облезлый кот смеется над ним. Я стояла у окна, смотрела на эту лавку, прикусив до крови губы, и молилась, чтобы побыстрее стемнело.

Теперь я знаю: мать отправляла меня на третий этаж, чтобы я не смотрела на все это.

Я уходила туда, чтобы переждать возвращение отца, и рассматривала там марки. Я садилась за дубовый стол в комнате того парня на чердаке. Он, не говоря ни слова, выкладывал на стол альбомы, открывал какой-нибудь из них, садился на стул рядом со мной, и я отчетливо чувствовала, как под мою юбку заползают его влажные и скользкие от пота пальцы. Мать учила меня отличать добро от зла, но не учила говорить об этом. Поэтому я заклеивала себе рот этими марками. Я предпочитала тот запрыганный до беспамятства стыд, нежели стыд за моего отца.

Я давно не живу в том старом доме, но регулярно навещаю мать в ее квартире на первом этаже. Там нет уже трансформатора и кустов сирени. На их месте асфальтированная парковка, где я оставляю свою машину. Но даже сейчас, проходя через дворик, я опускаю голову и никогда не смотрю на окно, где сидел кот. Двумя этажами выше по-прежнему живет тот «парень». Сначала у него начала неметь нога, потом она отнялась, и он стал ходить, приволакивая ее. Потом со второй ногой случилось то же самое. Врачи, похоже, так и не поняли, что с ним произошло. Все ему сочувствуют, когда он на костылях, с трудом преодолевая каждую ступеньку, поднимается на два этажа — те самые, на которые я когда-то в панике взбегала. Мать не учила меня ненавидеть. А кажется, должна была научить. Но я лишь посматриваю на него, и порой мне его как будто немного жаль.

У меня в квартире на книжной полке стоит переплетенный в темно-зеленую кожу альбом с марками. Единственная гашеная из них до сих пор стоит у меня перед глазами. «Торунь. Дом Коперника» — эта марка была первой. Я поместила ее на первой странице в первом ряду. Когда бываю в Торуни, я останавливаюсь в гостинице, окна которой выходят на улицу, где стоит дом Коперника. Я никогда в нем не была…

Неистинная красота

Лорьен девятнадцать лет, у нее длинные светлые волосы, кожа цвета спелого персика, изящный овал лица, огромные голубые глаза и губы, которые всегда кажутся слегка припухшими. А когда она накладывает на них блеск, они становятся просто невероятно пухлыми. Поэтому она редко пользуется помадой. Не хочет, чтобы думали, будто она нарочно увеличила губы, накачав их «какой-то химией». Кроме того, Лорьен, у которой 178 сантиметров роста, весит 48 килограммов, и, как она сама шутит, «по меньшей мере треть из них приходится на бюст». У нее всегда была огромная грудь, и, будучи подростком, она — как сама призналась в одном из интервью — очень этого стеснялась. Она редко надевает обувь на каблуке, избегает нарядов с глубоким вырезом и предпочитает свободные свитера и ветровки защитного цвета. На вопрос о том, что ей больше всего нравится в своей внешности, она шутливо отвечает, что уши, которые она унаследовала от французской бабки. Швейцарская бульварная пресса единодушно постановила, что тело Лорьен могло бы стать «средоточием любых эротических мечтаний для самых взыскательных мужчин и лесбиянок». Лорьен воспринимает эти комментарии со свойственной ей скромностью, говоря, что природа через родителей неслыханно щедро одарила ее. Она искренне считает, что являет собой пример особой генетической мутации, которая встречается так же редко, как модель, которая говорит правду, утверждая, что ей в самом деле не требуется сидеть на диете.

Телевидение одного из франкоязычных кантонов использовало Лорьен для чудовищного эксперимента. Со скрытой камерой они посетили вместе с ней десять известных пластических хирургов. К каждому из них девятнадцатилетняя победительница нескольких конкурсов красоты обращалась с просьбой подкорректировать ее тело. Одних она просила увеличить ей губы, других — грудь, третьих — отсосать жир (которого у нее нет) из бедер, ягодиц, икр или живота. И лишь один хирург направил ее к психиатру, заявив, что при таком весе она, скорее всего, страдает анорексией. Еще один предостерег от опасности операционного вмешательства, каковым является липосакция, но не увидел ничего странного в том, что молодая стройная девушка просит его убрать жир, которого у нее на самом деле нет. Восемь (!) оставшихся без колебаний согласились провести бессмысленную и рискованную операцию, пообещав, что у пациентки бюст будет еще больше, губы еще более пухлыми, а живот и бедра станут еще стройнее. Массовая погоня за ненастоящей красотой повсеместно превратилась сегодня в опасное, маниакальное психическое заболевание. И что самое поразительное — ему оказались подвержены (и к тому же на нем зарабатывают) даже те, кто в силу своей профессии и призвания должны были бы от него предостерегать.

Широко распространенный нарочито искаженный канон женской красоты существует главным образом благодаря средствам массовой информации. Кто-то придумал, опираясь на призрачные цифры, идеальные размеры женского тела, кто-то добавил к этому соответствующий оттенок кожи, кто-то разглаживает на компьютере морщинки, удаляя электронными кистями милые девичьи веснушки, удлиняя и утолщая ресницы, жестоко уплощая чуть ли не до впалости животы и поднимая, вопреки законам гравитации, ягодицы. Кто-то, не будучи знаком с оптикой, раскрасил волосы, кто-то установил верхнюю границу возраста, преодолев которую женщины становятся тридцатилетними пенсионерками, кто-то ввел изнурительную диету, а кто-то продает получившийся продукт в качестве якобы совершенной геометрически и графически модели, разминувшейся с геометрией и действительностью на световые годы. Лишь 4 процента женщин на Земле отвечает стандартам этой модели и только в течение 6,5 процентов времени отпущенной им жизни. Перемножив две эти цифры, мы получим то, что ученые называют статистической погрешностью или исчезающе малой величиной. Она настолько мала, что ею можно пренебречь. Ради правды о женщинах. Я прежде всего — ученый и постоянно пренебрегаю исчезающе малыми величинами в силу их несущественности.

На удивление настоящие женщины появляются в последнее время в рекламных роликах фирмы «Dove». Проводимая ею кампания «Истинная красота» крайне важна и вызывает восхищение. Это, возможно, первая в истории честная встреча косметики с правдой.

Женщины, освобожденные от тесного корсета модели, не только более естественны, но и более счастливы. У них не только нормальные размеры и реальный возраст, — в их организме естественно протекают все химические процессы. Я уверен: скоро кто-нибудь докажет, что уровень нейропередатчика счастья — допамина в их мозгу прямо пропорционален уровню их приятия себя. Для мужчины нет ничего более сексуального, чем женщина на допамине…

Одиночество

Марта тоскует. Иногда это сопровождается ужасной болью. Она тоскует со слезами на глазах. Больше всего — о близости. Марта полагает, что она одинока. Как никто другой на свете…

Когда ее спрашивают, что такое одиночество, она замолкает, задумывается на минуту и начинает с серьезным видом озираться в своей комнате. Потом поднимается с дивана и подходит к большой цветной карте, висящей на стене рядом с дверьми, ведущими в спальню.

«Я как этот маленький остров, — говорит она, показывая пальцем на крохотное желто-зеленое пятнышко на фоне голубого океана. — Мой остров включает в себя эту квартиру, за которую я буду платить до конца своих дней, дорогу в супермаркет через две улицы, путь к врачу, который выдает мне рецепты на лекарство от диабета и… будни, когда у меня до безобразия много свободного времени. Я бы, например, смогла, пройдя все эти дорогие курсы, готовить большинство деликатесов с французскими названиями и подавать их на огромных белых гнутых тарелках, сделанных из лучшего в мире фарфора. Они стоят у меня в буфете, и я мечтаю вытаскивать их в понедельник, среду и воскресенье, а также во вторник, четверг и пятницу, и еще мечтаю поджидать кого-то по вечерам.

А пока что я питаюсь полуфабрикатами, приготовленными в микроволновке. Мое одиночество, — продолжает она, — это как жизнь на заброшенном и всеми забытом острове. Знаете, когда я говорю об этом, мне вспоминается история бунтовщика, которого капитан Френсис Дрейк поставил перед жестоким выбором: остаться одному на необитаемом острове или быть обезглавленным. Бунтовщик выбрал второе. Он, вероятно, знал, что одиночество убивает точно так же, как топор. Только медленнее…»

Для Марты одиночество — не осознанный выбор. Оно не было вызвано желанием ненадолго отдалиться от мира и людей, чтобы наедине пережить траур, или отдохнуть от бешеного ритма жизни, ее вульгарной поверхностности, или получить возможность подобно отшельнику, в тишине, остаться со своими мыслями, или воплотить в жизнь какой-то важный план или проект. Такое одиночество — не одиночество, потому что с самого начала предполагает возвращение к людям. Одиночество Марты, как она сама его называет, бессрочно. Марта ощущает пустоту, внутренний холод, заброшенность и пребывает в состоянии вечного ожидания. Чтобы зазвонил телефон или кто-нибудь нажал кнопку звонка на домофоне, чтобы хотя бы что-нибудь произошло. Бессрочное одиночество бесчеловечно. Согласно данным профессора психологии Джона Качиоппо из Чикагского университета, для человека принадлежать к какой-либо группе — основная потребность, такая же, как удовлетворение голода, удовлетворение желаний и сон. Мы рождаемся беззащитными и обречены на то, чтобы постоянно нуждаться в помощи окружающих. Поэтому человеческий мозг — как мало на что другое — с такой чувствительностью реагирует на сигналы, исходящие от других людей. Сердито стиснутые губы, наморщенный в задумчивости лоб, вздернутые с интересом брови, удивленно распахнутые глаза. Младенцы подсознательно реагируют на подобную информацию, сразу же воспринимая ее эмоциональную составляющую как одобрение или неприятие.

Одиночество чаще всего связывается с неприятием. Согласно анкетам немецкого еженедельника «Шпигель» в 2007 году примерно 30 процентов немцев «часто» или «очень часто» чувствуют себя одинокими. Из тех же анкет следует, что большинство расценивает свое одиночество как недостаток, доказательство своей непривлекательности для других людей и даже некую разновидность увечья. Признание своего одиночества, особенно мужчинами, трактуется как слабость и признак поражения. Это еще более изолирует одиноких. Поэтому одиночество чаще всего окружено глубокой тайной. Кроме того, распространено мнение, будто признание своего одиночества ведет к еще большему отчуждению от окружающих. Лучше с натянутой улыбкой купить двести граммов салями у привлекательной продавщицы, чем признаться себе, что тебе хватит и трех ломтиков.

Партия одиноких могла бы выиграть выборы в большинстве европейских стран. И как ни странно, это была бы партия относительно молодых людей. Неверно, что от хронического одиночества страдают в основном шестидесятилетние вдовые пенсионеры и так называемые «покинутые» родители, чьи дети «вышли в свет». Согласно опубликованным недавно результатам исследований скандинавских социологов, чувство одиночества чаще всего охватывает людей между тридцатью и сорока годами. Это возраст, когда заводят семьи, воспитывают детей, строят дома. Жизнь, в которой всего этого нет, воспринимается как неподвижность. И если это состояние длится слишком долго, оно вызывает отчаяние, приводит к еще большей изоляции и утрате веры в возможность налаживания каких-либо связей. Одиночество — это болезнь. Не только души. Порой смертельная. Среди одиноких заболевания сердца диагностируются в два раза чаще, чем у остальных людей, а процент самоубийц в два раза выше.

Марта готова разорвать порочный круг. Может, для начала ей нужно снять карту со стены своей комнаты?

Судьба

«Сплети великодушно ладони наши, и грезь о нас обоих, Господи Боже, Ты, которому известны все вопросы и ответы…»

Такой фразы никогда бы не написал мой отец. Он не верил ни в какого Бога, а о поэзии знал лишь то, что она существует. Он вспоминал об этом главным образом тогда, когда мой старший брат или я читали ему стихи, которые нам задали выучить наизусть. Помню, что когда я читал Броневского[5], он вообще меня не слушал. Равно как и молитвы, которые нам задавали на уроках Закона Божьего. Для него это тоже была исключительно поэзия. Разве что анонимная, а потому еще более идеологически подозрительная. Мой отец был новообращенным атеистом, который перестал верить в то, что кто-то может знать все ответы. Кроме того, я не помню, чтобы он когда-либо «великодушно сплетал» ладони с ладонями своей жены, моей матери. Я вообще не помню, чтобы он в моем присутствии до нее дотрагивался. Поэтому он точно не мог бы такое написать.

Но какой-то мужчина это написал. На вырванном из тетради в линейку листке, пожелтевшем и истертом от времени на сгибах. Вверху было написано имя моей матери, внизу — подпись и дата: «Февраль 1942». Я нашел этот листок случайно под стопкой других семейных документов на дне металлической шкатулки, хранившейся в подвале. Мою мать любил какой-то мужчина, не мой отец! Вполне вероятно, что он к ней прикасался и даже ее целовал! 1942 год казался мне столь же далеким, как Грюнвальдская битва, но только не ее любовь, нет.

Дети с изумлением и странным беспокойством воспринимают любую информацию о том, что у их родителей была какая-то жизнь, тем более интимная, прежде чем они встретились. У них могли быть верные друзья в начальной школе, приятели в армии или знакомые в вузе. Но любовь должна быть только одна. Первая и последняя, единственная и вечная. Долгое время мне казалось, что мои родители были вместе даже раньше, чем началась вечность. И только два раза сблизились максимально. После первого родился мой брат, после второго — я. На самом деле все было не так. Моя мать сама мне об этом рассказала, когда я спросил ее про листок из шкатулки…

«Он был музыкантом. У него были, наверное, самые длинные и нежные пальцы. Иногда, когда он играл на скрипке, после концерта на ее струнах оставалась кровь. Но об этом знала только я. Я никогда бы не влюбилась в него, если бы я могла предвидеть, что встречу твоего отца. Это было так давно. Была война. И он, и я родились в плохом месте. А может, и в хорошем. В двадцати километрах к востоку от Торуни война была совсем другой. Настоящей, такой, про какую тебе рассказывают в школе. В Торуни упала — исключительно по недосмотру немецкого пилота — только одна бомба, и почти все жители вновь превратились, после двадцатилетнего перерыва, в немцев. В сорок втором, перед Сталинградом, пришло время, когда в немецкую армию стали брать уже не только калек, но даже поэтов и музыкантов. Когда его забрили, я уехала в Гдыню. Там можно было все так же тосковать, зато, работая официанткой в ресторане, я могла не покупать хлеб по карточкам. Он при первой же возможности дезертировал, но педантичные немцы почему-то не зафиксировали этого, и в Гдыню приходили его письма, в которых, не опасаясь цензуры, он писал о наших сплетенных ладонях.

30 января 1945 года, во вторник, я должна была выбраться из окруженной русскими Гдыни на палубе пассажирского парохода «Вильгельм Густлоф» в Гамбург. А потом как-то переместиться в Англию. К нему. Судно должно было отправиться в восемь утра, но вышло из порта лишь около часа. Пять часов солдаты с автоматами наперевес не пускали на пароход «неподходящих» лиц. У меня, как у обычной полячки, не было никаких шансов. Тогда, на берегу, мне казалось, что я умерла…»

Вечером того же дня, в 21 час 08 минут, на высоте Устки из четырех выпущенных с советской подлодки С-13 торпед три попали в цель. Из более чем десяти с половиной тысяч человек на борту «Густлофа» спаслись лишь тысяча двести. В основном мужчины (в том числе капитан). Женщины и более пяти тысяч детей утонули или умерли от переохлаждения[6].

«Я вернулась в Торунь. Три года ждала письма, но оно так никогда и не пришло. Однажды, тоскуя по нему, я плакала на скамье в парке. В том самом, большом парке на Быдгощском предместье[7]. Мимо проходил твой отец. Он остановился, подсел ко мне и спросил, почему я плачу. Если бы я не плакала, — он сам потом мне сказал, — он бы ни за что не остановился…»

Безумства

В мае лишает себя жизни наибольшее число людей. Такова мировая статистика самоубийств. Большинство кончают с собой из-за любви. Точнее, из-за ее отсутствия. По крайней мере, так им кажется, когда они режут себе вены, прыгают с небоскребов, травятся психотропными средствами, смешанными с алкоголем, или бросаются под поезд. Личные дела самоубийц, собранные нью-йоркской полицией за сорок пять лет, недавно были переведены на электронные носители и выложены в ограниченном доступе в Интернете для исследований психологов, социологов и сексологов. Выяснилось, что более 89 процентов самоубийц не хотели больше жить, поскольку не чувствовали себя любимыми. Это следовало из их биографий, прощальных записок, показаний близких. А также из химического состава их мозга. Профессор Майкл Лейбовиц, нейробиолог из Нью-Йоркского государственного института психиатрии, с помощью жутковатого эксперимента определил уровень концентрации нейропередатчиков в мозговой ткани, извлеченной у самоубийц, тела которых не забрали родственники или друзья. Почти у всех был значительно снижен уровень нейропептидов, наличие которых связано с чувством любви.

В мае, как ни в каком другом месяце, люди становятся особенно похожи на морских коньков, ящериц, гремучих змей, лемуров, коал, пум, зебр, горилл и других животных. Запускается заложенная эволюцией и управляемая старыми, как мир, биологическими часами программа: самцы начинают искать партнерш, наиболее способных к размножению (наиважнейшим фактором является молодость), а самки — партнеров, способных обеспечить наилучшие шансы для выживания потенциального потомства. В этой схеме люди ведут себя точно так же, как ящерицы, лемуры и морские коньки, повторяя неизменную цепочку, которая включает в себя взгляд, прикосновения и в конце концов — соединение тел. Однако люди хотят прицепить к этой цепочке еще одно звено — любовь. Ни в одном другом месяце, свидетельствует статистика, не наблюдается такое число влюбленных, как в мае. В анкетах на вопрос о том, что они понимают под этим термином, люди чаще всего указывают безусловную зависимость своего самочувствия от присутствия вожделенной особы. Американский психолог Дороти Теннов, изучавшая влюбленные пары, классифицировала это состояние как патологический случай невроза навязчивых идей, усугубленный невротическими страхами, проявляющимися обычно в таких физиологических реакциях, как бледность, дрожь, учащенное сердцебиение, а также ощущение общей слабости. Большинство влюбленных 85 процентов времени днем и ночью думают об объекте своей страсти, при этом постоянно испытывая страх, что им откажут или проявят неблагосклонность, а также бессилие, вытекающее из убеждения, что любовь — это иррациональная сила, которую невозможно ни остановить, ни обуздать. Этому сопутствуют фантазии, свойственные людям, которые находятся под воздействием амфетамина или опиатов: идеализация на грани культа и ничем не обусловленная эйфория. Любопытно, отмечает Теннов, что секс при этом перестает иметь первостепенное значение: целых 95 процентов женщин и более 91 процента мужчин в этом состоянии отрицают, что «в любви самое важное — секс».

Интересно, что такая поведенческая схема характерна для всех культур. Даже для тех, в которых понятия «любовь» не существует. Женщины и мужчины из африканского племени тив, которому вообще незнакомо слово «любовь» (состояние влюбленности именуется у них [sic!] «безумием»), описывают свои переживания, связанные с влюбленностью, точно так же, как европейцы и американцы. Антропологи Уильям Янковяк и Эдвард Фишер проводили в девяностые годы двадцатого века широкомасштабные исследования в 168 общественных группах от Гренландии до Полинезии. Они заявили без тени сомнения, что так называемая романтическая любовь (даже если она вовсе не определяется этим термином) известна во всех изученных ими культурах и характеризуется одинаковой манерой поведения. Стало быть, это не приобретенное свойство культуры. Любовь — универсальная человеческая черта, и она должна иметь свое биологическое, а также (био)химическое обоснование. И конечно, она его имеет.

С тех пор как появились устройства, позволяющие «заглянуть» в человеческий мозг, так называемые порывы сердца превратились в устаревший миф, который продолжает жить только благодаря поэтам. Люди любят химией мозга, и сердце не имеет к этому никакого отношения. Очарование, ведущее к внезапным эмоциональным осложнениям, которые мы называем любовью, начинается с появления в мозгу крохотной семиатомной молекулы, именуемой фенилэтиламином из группы амфетаминов. Ее наличие вызывает химические и электрические изменения в мозгу. Последние можно наблюдать на энцефалограммах у влюбленных. Явственные пики альфа-волн, иногда — наличие тета-волн, возникающих почти исключительно у тех, кто спит и видит сон, либо у монахов, глубоко погруженных в молитву.

Любовь как тета-волна очарования? На амфетамине? А тут еще май…

У открытого окна в мае

Хотя я знаю, что такое любовь, мне непонятно, что значит «быть влюбленным». Вероятно, когда это случается впервые, еще неясно, что это в действительности означает, но определенно ясно, что должно быть некое чувство. Как вы думаете? Должно, правда? Особенно в мае, когда рождается — в очередной раз — новая надежда. Я чувствую это. Чувствую всем своим существом. Иначе я не был бы так счастлив и одновременно не мог бы так страдать. Думаю, любовь только тогда имеет значение, когда сопровождается страданием. Любовь без страдания забывается так же быстро, как стихи, которые когда-то вызывали восторг, ну а сейчас… сейчас не вспомнишь даже и названия. Истинное счастье можно испытать только через страдание. И мне, честно говоря, нет необходимости где-то читать об этом. Я это и так знаю.

Просыпаюсь утром и думаю о ее пробуждении. Я очень хорошо помню выражение ее лица, когда она прикрывает веки. Она часто говорит со мной, смежив веки. Я видел это, хотя она не могла меня заметить. Когда в моем присутствии она закрывала глаза, то говорила совершенно другим голосом. Более чувственным. И как мне кажется, она говорила более важные вещи. И тогда у меня тоже возникало желание прикрыть глаза. Но я не делал этого.

Мне было жаль даже на минуту перестать на нее смотреть. Потому что я хочу любоваться ею все отпущенное мне время. Мечтаю когда-нибудь проснуться с ней рядом и смотреть на ее лицо и закрытые глаза, пока она еще не заговорила. А пока она спит и не может меня услышать, я хотел бы склониться над ней и рассказать о своей «влюбленности». Так, как сейчас рассказываю об этом вам. Но ей я говорил бы это более искренно. С чувством. И наверняка шепотом.

Знаете, ее губы смыкаются двумя идеальными дугами. Верхняя, более широкая, посередине немного вздернута, а нижняя в том же самом месте чуть оттопырена. Смыкаясь, они становятся похожи на две подушечки цвета зрелой малины, готовые брызнуть соком при малейшем прикосновении. Они греховны. Знаете, сколько раз я думал о ее губах?

Поэтому просыпаясь утром и думая о ее пробуждении, я вспоминаю ее губы. Тогда я подхожу к окну и открываю его настежь. Но прежде чем открыть, краем глаза замечаю свою ладонь, касающуюся оконной ручки. И думаю о ее ладонях. У нее длинные пальцы. Когда она складывает ладони, они лишь на мгновение прижимаются одна к другой. А потом выпрямляются и расходятся в стороны, чтобы сразу же снова соприкоснуться. Я обожаю ее ладони. На безымянном пальце левой руки, сразу над обручальным кольцом, у нее есть маленький шрам. Для начала я хотел бы узнать историю этого шрама. А потом поцеловать его. Когда в моей голове возникает эта мысль, я резко открываю окно, чтобы холод остудил мой пыл.

Иногда холод приходит с ветром, взлохмачивая мои волосы. И тогда я думаю о ее волосах. Когда она рядом со мной, ее волосы всегда заплетены в косу, обнажая лоб. С правой стороны волосы у нее растут ниже, чем с левой. Таким образом они скрывают выпуклость лба и пульсирующую вену. У вас тоже вена пульсирует с правой стороны. Но у вас там нет таких волос. И слева тоже нет. Как и у меня. Как вы думаете, с правой стороной лба всегда так?

Я мечтаю когда-нибудь расплести ее косу. Но еще больше мне хочется, чтобы она сама ее расплела. И распустила волосы. Только для меня. И прикрыла ими мои ладони, прикасающиеся к ее лицу. Чтобы никто их не видел. И никогда об этом не узнал. Я бы очень хотел прикоснуться к ее лицу. Не только ладонями. Лучше губами. Нежно целовать ее лоб, потом брови, потом веки, наконец правую, затем левую щеку. А потом взять прядь ее волос и попробовать на вкус. Вы пробовали когда-нибудь женские волосы? Как вам? Не помните? Почему? Жаль. Я бы наверняка запомнил. И сразу же прикоснулся бы к ее губам. Сначала несмело, пальцами, потом губами. По очереди. Я хотел бы, чтобы на каком-то из миллиметров она разжала губы и таким образом дала бы разрешение. Хотя и не знаю, на что. Я даже не знаю, хочу ли это знать.

Поэтому, просыпаясь утром и стоя у открытого окна, я закрываю глаза и думаю о ее пробуждении, ее губах, ее волосах и ее разрешении. Я счастлив. Вы наслаждались когда-нибудь такими моментами? Я говорю себе то, что хотел бы сказать ей: «Знаешь, даже мои четки переплелись с твоими. Странно это наше взаимное сплетение. Ты чувствуешь то же, что чувствую я? Сейчас я тебе помогу. Осторожно, чтобы не порвать шнурок. Эти бусинки еще слишком малы, они лишь наливаются цветом, у них впереди еще много дней и все будущее время. Трудно было бы собрать их и нанизать заново.

Только позволь мне. Доверься мне. Прошу».

Я — священник. Вам ведь не кажется, что мне нельзя любить? Вы понимаете меня? Правда? Прошу вас…

Запах сочельника

Когда сочельник выпадает на воскресенье, она опрокидывает стаканчик, прежде чем разбудить девочек. Сразу после того, как почистит зубы. Она любит это состояние обезболивающего, легкого водочного опьянения в пока безмолвной квартире. Он еще спит, еще целиком принадлежит им. И останется таким примерно до трех дня. Встанет, побреется, придет на кухню. Обнимет ее сзади, скользя под халатом по нижней части живота, поцелует в щеку. Но уже не станет нежно сосать ее ухо и шепотом уговаривать вернуться в спальню «еще хоть на секунду». Когда-то он так делал. Но и тогда им редко удавалось туда вернуться. Однажды Магда, которой тогда было четыре года, застала их на кухне и спросила изумленным, полным любопытства голоском: «Мамочка, почему папа стоит за тобой, а у тебя закрыты глаза и ты так громко вздыхаешь?»

Он не почувствует запаха спиртного из ее плотно закрытого рта. Впрочем, он не целовал его уже два года и восемь месяцев. Зато целовал ее грудь, спину, волосы, ягодицы и нижнюю часть живота. Но это — часть их ритуала при «сближении». Они периодически занимаются сексом. Раз в три-четыре месяца. Чаше всего когда он очень поздно возвращается домой — наверняка от той женщины.

Возможно, даже прямо из той постели. Тогда он касается губами всех мест на ее теле, которые выучил в прошлом. В их прошлом. Может, желает убедиться, что между ними ничего не изменилось, а может, в очередной раз хочет поверить, что именно этой ночью что-то должно измениться. Шепчет при этом нежности. Пока он не узнал ту девушку, он не имел обыкновения шептать. Четыре года и четыре сочельника не прикасался к жене. Но с тех пор как завел любовницу ей — жене — стало лучше. И девочкам тоже. Это ужасная, унизительная, лицемерно-отвратительная правда, но именно так и обстоит дело. Она долго колебалась, пока однажды вечером, пьяная, не призналась в этом сначала себе, а через неделю, утром, совершенно трезвая — своему психотерапевту.

Потом он выпьет кофе, который она ему приготовила, поставит елку, принесет коробки с украшениями из кладовки, позвонит родителям, чтобы те приехали вечером. На минуту вернется в ванную, неловко пряча мобильник в кармане пижамы. Откроет воду, чтобы заглушить голос, и позвонит той. Вернется, съежившись, словно уличенный во лжи мальчик, в детскую комнату. Разбудит поцелуями девочек, перенесет их прямо из кроватей в комнату, встанет перед елкой, расскажет трогательную историю о ребенке, который все свои подарки раздал больным детям, и будет очень крепко обнимать дочерей. И они опять, как каждый год, без памяти полюбят его. А она будет стоять, опьянев после четвертой рюмки, в дверях между кухней и комнатой, и влюбляться в него вместе с дочерьми. И поспешно отвернется, чтобы никто не видел ее слез, вернется на кухню к пирогам с грибами и добавит в них слишком много соли.

Часа в три он солжет, что должен ехать в контору проверить, пришли ли «в главный офис важные сообщения из Амстердама». Забыв, что главный офис уже год как переехал в Дублин. Он совершенно не умеет врать. Это успокаивает. По крайней мере ее. Мужчина, который так бездарно лжет, должен быть уверен, что это «не стоит того» и что пока еще нет смысла изворачиваться.

Потом он наденет костюм и галстук. Отправляясь в контору, он всегда надевает галстук. Сначала он туда и поедет. Как и сказал. Девочки, в предвкушении вечерних развлечений, даже не заметят его отсутствия. Она же вообразит все, чем он будет заниматься, по минутам…

Из конторы с подарком для той женщины он поедет в Мокотов[8]. Поделится с ней облаткой, поздравит, она станет плакать, он, боясь ее вопросов, молчать. Они усядутся у стола на кухне. Съедят борщ, который она научилась готовить ради него, она принесет на сковороде карпа, которого поймал сосед напротив, положит ему на тарелку пирогов, привезенных от родителей. Заодно расскажет о своих детских сочельниках. А он украдкой взглянет на часы и, нервно поднявшись из-за стола, пообещает ей, что позвонит. Вернется в комнату и нагнется к украшенной шелковыми бантами коробке под елкой. Распакует, расчувствуется и спросит, можно ли оставить ее тут. Она подойдет, разденет его и за несколько минут оставит на всем его теле запах своих духов. Он привезет этот запах домой, успев до первой звезды. И до приезда родителей. Войдет в квартиру без галстука, который в спешке забыл повязать, наполнит коридор ее запахом. Девочки бросятся ему на шею и сразу же поведут на балкон, чтобы вместе с ним смотреть на небо. А потом съедят борщ, который его жена тоже когда-то научилась готовить для него…

Состояние небытия

Она убила своего брата, он убил свою дочь. Не в силах вообразить себе его боль, она на несколько часов выбралась из своего небытия и поехала во Вроцлав, чтобы встретить того, кто должен каяться еще сильнее. Хотела убедиться, что это вообще возможно — еще сильнее каяться. Он ждал ее на вокзале. Весь в черном. Протянул руку, чтобы помочь ей поставить на перрон чемодан. На сгибе его левой руки, поверх черной рубашки она заметила широкую белоснежную повязку. Она носит черную на сгибе правой руки. Он поставил ее чемодан на серый цемент. Поднял голову. Заглянул ей в глаза. Она удивилась, что он еще в силах улыбаться. Даже если из вежливости, он ведь не обязан… Он должен знать, что перед ней нет нужды притворяться. Она спустилась на платформу. Они молча шли по туннелю. Она ждала, когда он заплачет. Он должен был заплакать. Ему ведь было тяжелее, чем ей. Но он не плакал. Только нервно трогал лицо пальцами, словно утирая слезы. Слез теперь не хватало. Она знала это…

Прямо с вокзала они поехали в центр города.

— Я покажу вам, где остановиться, — сказал он удивленному таксисту.

Они вышли возле большого дуба, сразу за круглой площадью, у переполненного в это время суток торгового центра. Он уселся на клочке мокрой утоптанной травы у дерева. Ей показалось, в этот момент он забыл о ее существовании. Он начал говорить, вытащив сигареты. Она оперлась спиной о дерево. Слушала…

— Хуже всего, что надо по-прежнему жить, когда конец уже пройден, а жизнь все еще длится, и у тебя отобрали право на уход. Не из-за чужих людей, считающих, что я должен ползти по городу, раздавленный угрызениями совести, и молить о прощении. И не из-за так называемых друзей, которые все как один исчезли сразу после похорон Кинги. Если я ненавижу Бога, то не за то, что он отобрал у меня дочь, а за то, что он не дает мне храбрости перенестись к ней и извиниться за краткость ее жизни, за ее прерванные мечты, за неоконченный разговор. Я не прошу прощения. Достаточно того, чтобы она меня выслушала.

Она приехала вечерним поездом из Варшавы домой на сочельник. Сияя своей первой, еще свежей влюбленностью, полная всяких историй и планов, которыми хотела с нами поделиться, соскучившись по детству и той близости, что возникает между родственниками в праздники. Выйдя из вагона, она непрерывно говорила и смеялась. В машине осторожно прикоснулась к моему лицу и сказала: «Папочка, ты выглядишь усталым, почему мама разрешает тебе столько работать? Я с ней серьезно об этом поговорю…» Я поцеловал ее ладонь, повернув к ней голову. В темноте, сразу за круглой площадью, на улицу вышел какой-то человек. Я резко свернул вправо. Ударом о дерево продавило дверь и крышу, отбросив Кингу ко мне. Я почувствовал, как она положила голову мне на плечо. У нее были широко открытые удивленные глаза. В волосах и на губах осколки стекла. Я помню, что поднял левую руку, чтобы смахнуть с ее лба снежинки, которые, тая, стекали, словно капельки пота, ей на глаза. Согнутый и заостренный, словно лезвие топора, кусок крыши раскроил ей череп и вонзился глубоко в мозг прямо над правым ухом…

Тот, кто утверждает, что время лечит раны, — отъявленный лжец. Ему наверняка не приходилось хоронить самолично убитого ребенка или брата. И он не возвращался потом после похорон в квартиру, где невозможно жить, не сталкиваясь на каждом шагу с воспоминаниями. Я каждый день прихожу к этому дереву, чтобы просить прощения и плакать. Только эти слезы приносят облегчение, лишь ради этого я по утрам просыпаюсь…

Вы тоже каждое утро молите о прощении? Родителей, друзей и врагов своего брата, продавщицу в магазине, где он покупал газеты, прохожих, мимо которых он ходил по улице, его собаку, кошку или хомяка? Вы тоже исповедуетесь утром и вечером? Вы тоже видите его во сне и не можете говорить и думать о нем в прошедшем времени? «Люблю», а не «любила». Вам тоже в каждом огоньке мерещится домашний очаг, каждая машина кажется убийцей, а каждый парк — кладбищем? Вы тоже живете лишь ради того, чтобы носить в себе память о его существовании? Вы тоже хотите… Она оттолкнулась от дерева обеими ладонями. Села возле него, положив голову ему на плечо. Она хотела. Как никогда раньше…

Расставания

Она любила это место. Чувствовала себя здесь как в безопасном, уютном укрытии. Оно было достаточно далеко от ее работы и еще дальше от квартиры. Это было важно. Шанс встретить здесь кого-то с фирмы был ничтожно мал, и уж наверняка сюда не доберется ее дочь Карина со своей сумасшедшей компанией. А даже если случайно кто-то сюда и забредет, внутреннее убранство и цены окажутся для него, как сказала бы Карина, «запредельными».

Она обнаружила это место год назад. Совершенно случайно…

Она возвращалась поздно вечером с очередного скучного ужина с потенциальным клиентом. Завезла его домой и ехала к себе. Вдруг машина остановилась посреди дороги. Лил промозглый ноябрьский дождь, было ужасно холодно, а она была в одном костюме. Никогда не предполагала, что машины могут ломаться. Особенно «мерседесы». В бешенстве, с упорством маньяка она поворачивала ключ зажигания, молясь при каждой попытке, а в конце концов готова была вцепиться в руль зубами, проклиная сигналивших водителей, развалюху-машину, фирму «Мерседес-Бенц» и его самого. Его больше всех и громче всего. Это он всегда твердил, что «мерседесы» не ломаются, это он занимался машинами в их доме. Она на них только ездила. В первую минуту она хотела ему позвонить. Протянула руку на заднее сиденье, выгребла из сумки телефон. Начала нервно пролистывать все номера в адресной книге. И тут же поняла, что его номера там не найдет. Вспомнила, что удалила его после одной ночи, примерно в 4.30 утра, когда наконец порвала в клочки все общие снимки из семейного альбома и когда в последней бутылке закончилось вино. Она была слишком пьяна, чтобы пойти в ночной магазин на углу и купить еще одну, но еще достаточно трезва, чтобы дрожащими пальцами отыскать номер в телефоне и удалить его. А потом в ярости швырнуть телефон о стену, чтобы через час, когда утихла ненависть, которую сменили любовь и тоска, искать его, стоя на коленях, с фонариком в руках, под их кроватью, и клейкой лентой склеивать разбитые кусочки стекла на экране. И рыдать при этом, потому что это был его подарок. Последний, особый и исключительный, с их последнего общего сочельника, когда ей еще казалось, что он принадлежит только им с Кариной. И своей работе. С работой она успела смириться. Однако уже в тот праздничный вечер он ей не принадлежал. Несколько месяцев спустя, в марте, когда Карина уехала на весенние каникулы, он рассказал ей о той женщине. «Это главная любовь моей жизни, с ней я могу говорить обо всем, она чувствует то же, что и я», — сказал он, когда после потока упреков, претензий и истерических оскорблений она задала ему самый абсурдный и идиотский вопрос; что «эта мерзкая девка» дает ему такого, чего не может дать она. Его ответ был как удар ножа в самую сердцевину и без того уже открытой раны.

Потом она выкинула его пустой чемодан на садовую аллею, ведущую к их дому, а уже через пятнадцать минут стала ждать его и вглядываться в телефон. Он не вернулся. Через четыре месяца она принялась работать над собой, чтобы перестать его ненавидеть. Сначала ради Карины, потом ради самой себя. Однажды ее мать, которая была уж точно не на его стороне, заявила: «Когда случается что-то вроде этого, доченька, виноваты, хочешь ты того или нет, оба». Затем, когда печаль утихла, пришло оцепенение и что-то вроде траура. Постепенно она возвращала себе самоуважение и начинала заново строить свой мир. Без него. Но в тот ноябрьский вечер, когда сломалась ее машина, она вдруг осознала, что он никогда не переставал быть частью ее жизни.

Она помнит, как, зареванная, выбралась из машины и побежала сквозь дождь к освещенному кафе на другой стороне улицы. Позвонила в авторемонт и уселась на велюровом диване у входа. В огромном зеркале напротив она увидела свои мокрые волосы и размазанный макияж. Молодой официант молча принес ей чай с лимоном и горячую салфетку. Неподалеку играло фортепьяно. Через несколько минут салфетка смыла черные пятна под глазами, и она уже радовалась, что не нашла его номера телефона. А на следующий вечер приехала сюда снова.

Сегодня она опять пришла. С книгой. Она любила удобно устроиться на диване, заказать себе кофе с амаретто и читать. Через некоторое время она подняла голову и взглянула в зеркало. В нем отражалась любовная парочка. Мужчина нежно вытер пальцем остатки взбитых сливок с губ женщины, потом поцеловал ее и стал что-то шептать на ухо. Женщина внимательно слушала, нежно поглаживая его волосы.

Она захлопнула книгу, положила на столик банкноту и вышла через сад. Ей не хотелось, чтобы он ее узнал. И тем более — заметил ее слезы. «Это главная любовь моей жизни», — слышала она его голос, доносящийся издалека…

Собранные в книге тексты

впервые напечатаны на страницах

ежемесячного журнала «Pani»

в 2006–2008 годах.