Неясный профиль

– До чего он себя довел, – сказала она мне, и ее взгляд, как мне показалось, был полон упрека.

С меня было довольно, я больше не могла, я повернулась и, нетвердо ступая, прошла по коридорам, где воцарилась тишина. Что бы ни говорил Алан, я никогда его больше не увижу; это невозможно, невозможно, и это слово преследовало меня до самого номера в «Питере». Я толкнула дверь. Секретарша Юлиуса, распаковывавшая багаж, растерянно посмотрела на меня, потом из своей комнаты вышел Юлиус, и я в слезах припала к его плечу. Он был ниже меня ростом, и мне пришлось немного наклониться. Наши силуэты, должно быть, напоминали юное, зеленое, одинокое деревце, которое поддерживала сухая, но очень прочная подпорка.

Пляж в Нассау – белый и прекрасный, солнце жаркое, а вода – прозрачная и теплая. Я повторяла это как заклинание, лежа в гамаке и пытаясь думать о том, что вижу. Ничего не получалось. Никакого блаженства, даже физического, я не испытывала среди всех этих благ. Прошло уже три дня, и все это время какой-то коварный зверек копошился у меня в мозгу, спрашивая: «Что ты тут делаешь? Зачем? Ведь ты одна». А ведь именно в одиночестве я переживала порой всплески необыкновенного, почти осязаемого счастья, когда открываешь вдруг в ослепительном и мгновенном озарении, что жизнь – прекрасна, что она полностью и безоговорочно оправдана в эту именно секунду простым фактом твоего существования. Не раз в моей жизни я была счастлива вместе с кем-то, и так было чаще всего, как будто, чтобы открыть, поймать эту крошечную молекулу счастья, нужен чувствительный микроскоп из двух пар глаз. А сейчас мои глаза не обладали достаточной силой, чтобы в одиночестве создать этот ослепительный свет. Юлиус, плохо переносивший жару, вел деловые разговоры в роскошных гостиных отеля с кондиционированным воздухом, а когда мы встречались с ним и с мадемуазель Баро за едой, не упускал случая похвалить мой загар. Сам он был очень бледен и выглядел усталым. Он глотал множество лекарств – белых, желтых, красных таблеток, запас которых он пополнил в Нью-Йорке, и время от времени повелительным жестом требовал какую-нибудь из них у бедной мадемуазель Баро, которая бросала тогда на него встревоженный взгляд. Сама я испытывала священный ужас перед лекарствами, но избегала даже намеков на эту тему из-за какой-то старомодной стыдливости – и это в наше время, когда каждый с увлечением описывает малейшие неполадки в собственном организме. Однако такое злоупотребление лекарствами меня все-таки беспокоило, и я наконец обратилась с вопросом к мадемуазель Баро, которая скрепя сердце перечислила мне ошеломляющий список тонизирующих, снотворных и транквилизаторов. Я была удивлена. Юлиус, неуязвимый могущественный делец, нуждается в успокаивающих средствах? Мой защитник, оказывается, сам жаждал защиты? Мир перевернулся. Я, разумеется, знала, что девять десятых «хорошо питающегося» населения Земли прибегают к подобным вспомогательным средствам. То, что Юлиус, неся непосильное бремя бизнеса и одиночества, нуждается в них, тоже было логично. Тем не менее впервые мне открылась его слабость, и это испугало меня. Однако я была уже взрослой и знала, что под слоем бетона бывает песок, а под слоем песка – бетон и что трудности бытия испытывают все. Я задумалась, каким было детство, прошлая жизнь Юлиуса, какова суть его натуры. И вовремя: следовало бы уже поинтересоваться тем, кто проявил ко мне столько доброты.

Если не считать этого краткого момента угрызений совести, я непроходимо скучала в этом карикатурном Нассау, заполненном истеричными американками и вымотанными дельцами. К счастью, благодаря конкуренции бесчисленных бассейнов, этих убежищ от акул и микробов, море целиком оставили мне. Мое постоянное одиночество на пляже тяготило меня иногда, зато притупляло чувства, и отзвук криков Алана в больничной палате все слабел, так что я без особого нетерпения ждала, когда мое тело придет в согласие с окружающим пейзажем или когда мы вернемся в Париж. Вечера были прекрасны, на берегу устанавливали столики, и невидимый пианист играл в тени деревьев под аккомпанемент банджо старые мелодии, принесшие когда-то славу Колу Портеру. После ужина немногочисленные обитатели отеля укладывались в гамаки и любовались морем и луной, роняющей отблески в неумолчный гул океана. В один из таких вечеров, когда Юлиусу пришла в голову нелепая идея послушать вальс Штрауса, я нашла пианиста на деревянной эстраде у самой воды и объяснила свою просьбу несколько взволнованным голосом, потому что он был замечательно красив. Он показался мне очень смуглым, очень стройным, очень беспечным и уверенным в себе, и мы обменялись с ним одним из тех откровенных взглядов, какими я в своей жизни редко обменивалась с незнакомцами – независимо от того, имел ли такой взгляд последствия или нет, всякий раз он служил очевидным знаком взаимопонимания. Пианист заиграл «Венский вальс», и я тотчас отошла, улыбаясь своему прошлому или будущему беспутству, а потом о нем забыла. Но на миг этот взгляд напомнил мне, что я женщина, что я дар, что я живая.

А на следующий день Юлиус свалился в обморок на пляже. Он подошел к моему гамаку, пробормотал что-то насчет жары и вдруг упал ничком. Он лежал у моих ног в темно-синем блайзере, галстуке и серых брюках – к счастью, у него не было пристрастия к бриджам и шортам, в которых красовались иные старые развалины из отеля, – и его маленькая темная фигурка, распростертая на ослепительном пляже, показалась мне сошедшей с картины какого-то сюрреалиста. Я бросилась к нему, подбежал кто-то еще, и мы отнесли Юлиуса к нему в номер. Доктор говорил о переутомлении, перенапряжении, а я целый час прождала в обществе мадемуазель Баро, пока он хоть немного придет в себя. Когда он позвал меня, я вошла в комнату и села в ногах кровати, исходя жалостью к нему, как к больному ребенку. В вырезе светло-серой пижамы чуть виднелась безволосая грудь, голубые глаза без очков зябко щурились и мигали, и весь он казался таким беззащитным и был так похож на пожилого мальчика, что на минуту мне стало неловко, что я не принесла ему в утешение игрушку или конфетку.

– Мне очень жаль, – сказал он, – я, наверное, вас напугал.

– Еще как напугали, – призналась я. – Вам нужно отдыхать, Юлиус, гулять, бывать на пляже и хоть немного купаться.

Он покраснел.

– Я всегда боялся воды, – вздохнул он. – По правде сказать, я не умею плавать.

У него был такой расстроенный вид, что я рассмеялась.

– Завтра, – заявила я, – я поучу вас в бассейне. Во всяком случае, сегодня вам работать нельзя, вы будете спокойно сидеть в гамаке рядом со мной и любоваться морем. Вы даже не знаете, какого оно цвета.

Я чувствовала себя представительницей благотворительного заведения, а он слабо кивал головой в восторге от того, что раз в жизни кто-то решает за него. Зависимость, как и ее противоположность, по-видимому, необходимы всякому живому существу. С разрешения доктора и с помощью мадемуазель Баро мы уложили Юлиуса, закутанного в одеяло, в большой веревочный гамак, в котором он наполовину утонул. Я устроилась рядом с ним и раскрыла книгу, думая, что ему нужна тишина.

– Вы читаете? – жалобно спросил он.

– Что вы, – соврала я и закрыла книгу.

Нужно было разговаривать. Мысленно я уже начала маленькую проповедь о злоупотреблении лекарствами, но мой порыв был остановлен тем же жалобным голосом. Я видела только прядь волос, одеяло и две руки, вцепившиеся в веревки гамака, будто он плыл в неустойчивом каное.

– Вам скучно?

– Что вы, – сказала я, – почему? Здесь очень красиво, и я обожаю ничего не делать.

– Я все время боюсь, что вам скучно, – сказал Юлиус. – Узнай я, что это так, это было бы ужасно для меня.

– Но почему? – весело спросила я.

– Потому что с тех пор, как я познакомился с вами, мне не бывает скучно.

Я неуверенно пробормотала «очень приятно», вдруг испугавшись того, что за этим последует.

– С тех пор, как я познакомился с вами, – повторил голос Юлиуса, приглушенный робостью или одеялом, – я больше не чувствую себя одиноким. Я всегда был очень одинок, наверно, по своей вине. Мне трудно разговаривать с людьми: я внушаю страх или антипатию. Особенно женщинам. Они думают – то, чего я хочу от них, либо очень просто, либо очень заурядно. А может, это я заурядно веду себя с женщинами, не знаю.

Я молчала.

– Или, – продолжал он с коротким смешком, – мне попадались одни заурядные женщины. И потом, я всегда был так занят делами. В этой области, знаете ли, никогда нельзя быть спокойным. Стоит только ослабить внимание, все рушится. Нужно всегда все успевать и принимать решения, даже если тебя это больше не увлекает. Бьешься изо всех сил, неизвестно зачем.

– От вас зависят столько людей – естественно, это вас заботит.

– Конечно, – вздохнул он, – они от меня зависят, да я-то ни от кого не завишу. Я работаю ни для кого. Я уже говорил вам, что раньше был беден. Не думаю, что тогда я был более одинок или более несчастлив.

Этот грустный голосок из глубины слишком большого гамака неожиданно вызвал у меня нежность и сострадание. Я попыталась себя разуверить, вызвать в памяти страшный образ финансового хищника, каким я знала его в Париже, – острый взгляд, резкий голос, – а думала только о человечке в темно-синем пиджаке, рухнувшем в обморок на солнце, – каким видела его только что.

– Почему вы так и не женились? – спросила я.

– Только однажды мне этого хотелось. С той молодой англичанкой, помните? Прошло много лет, прежде чем я снова стал думать об этом, но к тому времени это стало слишком легко. Видите ли, я уже был очень богат…

– Но ведь наверняка были и такие женщины, которые любили вас за другое, – сказала я.

– Не думаю. А может, я несправедлив к ним.

Воцарилось молчание, и я отчаянно искала какие-нибудь слова, которые не были бы банальностью или дурацким подбадриванием, но ничего не находила.

– Вот поэтому, – продолжал Юлиус еще тише, – с тех пор, как я познакомился с вами, я стал гораздо счастливее. Я чувствую, что забочусь о вас, что наконец я кем-то занят. Жестоко так говорить, но когда вы вернулись в «Питер» в слезах и позволили вас утешить, – знаю, это ужасно, – но я давно уже не был так счастлив.

Я сидела совершенно неподвижно и молчала. Я чувствовала, как капля пота сползает у меня по спине, и закрыла глаза, как будто если не буду видеть Юлиуса, то и слышать тоже перестану. В то же время я признавалась самой себе, с какой-то жестокой насмешкой над собой, что с самой первой встречи у Алфернов, с той самой секунды, когда я оказалась лицом к лицу с Юлиусом А. Крамом, я ждала этого момента. Искренность моя звалась лицемерием, беспечность – слепотой.

– Правда, – сказал Юлиус, – если я потеряю вас, я не переживу.

Не стоило отвечать ему, что, ничего не имея, он ничего не может потерять. Я поехала с ним в Нассау, с ним проводила почти все вечера, в случае неприятности звонила ему, на него рассчитывала. То, что между нами нет физической близости, не мешало ему чувствовать моральную власть, а может, даже усиливало ее. Было бы глупо и жестоко отрицать: можно разделить чью-то жизнь, не деля постели – даже если это не модно, а видит бог, что так оно и было. И действительно, я чувствовала куда большую ответственность за него, отказывая ему в этом сомнительном даре – коротком, ни к чему не обязывающем обладании моим телом, – чем за других мужчин, которым легко уступала.

Я сделала последнюю попытку перевести все на легкомысленный тон:

– Но и речи нет о том, чтобы вы потеряли меня, Юлиус…

Он перебил меня:

– Вы должны понять: я очень, очень хочу жениться на вас.

Я выпрямилась, сидя в гамаке, испуганная этими словами, тоном, самой мыслью, испуганная тем, что эта фраза предполагает ответ с моей стороны, что мой ответ может быть только отрицательным и что я не хочу причинять ему боль. В очередной раз я почувствовала себя дичью, объятой ужасом и сознанием вины, под прицелом безжалостного чувства, которого не разделяю.

– Не отвечайте, – поспешно сказал Юлиус, и по его голосу я поняла, что ему так же страшно, как и мне. – Я у вас ничего не прошу, тем более ответа. Просто я хотел, чтобы вы знали.

Я вяло опустилась в гамак, нашарила сигареты и тут вдруг сообразила, что пианист уже довольно давно играет. Я узнала мелодию, это была «Луна цвета индиго», и я машинально пыталась припомнить слова.

– Пойду лягу, – сказал Юлиус. – Извините меня, я немного устал, поужинаю в постели.

Я пробормотала «спокойной ночи, Юлиус», и он ушел, держа под мышкой одеяло, оставив у моих ног пляж, море и свою любовь, а меня – совершенно подавленной.

Часом позже я оказалась в пустом баре и выпила два пунша. Через десять минут появился пианист и попросил разрешения угостить меня третьим. Через полчаса мы называли друг друга по имени, а еще через час я лежала голая рядом с ним в его бунгало. На час я забыла обо всем на свете, а потом вернулась к себе крадучись, как неверная жена. Причем еще и трусиха. Я не обманывала себя: счастливая утомленность моего тела не могла заполнить безнадежную пустоту моего сердца.

Париж блистал в этот первый весенний вечер. Он весь был окутан светом неуловимых золотисто-голубоватых тонов. Мосты, казалось, повисли над водой, памятники парили в небе, а прохожие летали на крыльях. В этом состоянии нахлынувшего счастья я вошла в цветочный магазин, где навстречу мне с лаем выбежала такса. Кроме нее, здесь как будто никого больше не было. Прошло несколько минут, но никто не показался, и я спросила у собаки, сколько стоят тюльпаны и розы. Я расхаживала по лавке, показывая ей разные растения, а она с тявканьем бегала за мной, явно в восторге от такой забавы. И вот, когда я вдохновенно воспевала прелести диких нарциссов, кто-то постучал в стекло. Я убернулась и увидела, что на тротуаре стоит мужчина и, улыбаясь, выразительно постукивает себя указательным пальцем по лбу. Наша с собакой пантомима, длившаяся уже минут пять, видимо, позабавила его, и я ответила ему улыбкой. Мы смотрели друг на друга сквозь залитое солнцем стекло, которое было совершенно ни к чему, и пока собака все пуще заливалась лаем, Луи Дале толкнул дверь, взял мою руку в свою и больше ее не выпускал. Он был еще выше, чем я его запомнила.

– Никого нет, – сказала я, – странно, магазин открыт.

– Не остается ничего другого, как взять собаку и одну розу, – решил он.

И, вытащив из букета одну розу, протянул ее мне, а собака, вместо того чтобы возмутиться, глядя на это мелкое воровство, завиляла хвостом. Мы все-таки оставили ее на посту и вышли на солнце. Луи Дале по-прежнему держал меня за руку, и это казалось мне абсолютно естественным. Мы шли по бульвару Монпарнас.

– Обожаю этот квартал, – сказал он. – Один из немногих, где еще можно видеть, как женщины покупают цветы у собак.

– Я думала, вы в деревне. Дидье сказал, вы ветеринар.

– Я иногда приезжаю в Париж повидаться с братом. Присядем?

И, не дожидаясь ответа, он усадил меня за столик на террасе какого-то кафе. Выпустил мою руку, вытащил из кармана пачку сигарет. Непринужденность его движений мне очень нравилась.

– Кстати, – сказал он, – я только что приехал и еще не видел Дидье. Как он?

– Я говорила с ним только по телефону. Я сама вернулась всего два дня назад.

– Где же вы были?

– В Нью-Йорке, потом в Нассау.

На мгновение я испугалась, что он заговорит о Юлиусе в таком же резком тоне, как в нашу первую встречу, но этого не произошло. Он выглядел беззаботным, счастливым, спокойным, мне казалось, он помолодел.

– И правда, – сказал он, – вы так загорели.

И, повернув голову, стал меня разглядывать. У него были удивительно светлые глаза.

– Вы долго путешествовали?

– Я ездила навестить мужа, он болен…

Я запнулась. Мне вдруг показалось, что клиника в Нью-Йорке, и белый пляж, и Юлиус в обмороке, и неправдоподобно красивое лицо пианиста – все это было в старом заезженном цветном фильме. А действительность – это лицо моего соседа, серый тротуар и мирно зеленеющие деревья до самого конца бульвара. Впервые после возвращения я почувствовала себя опять в своем городе. Все так запуталось в последнее время. И слова Юлиуса в самолете – он просил забыть минуты слабости и помутнения разума на пляже, – и до странного восторженный прием Дюкро, нашего главного редактора, и облегчение в голосе Дидье по телефону – неясность и сомнение были теперь основными оттенками моей жизни. Я пыталась укрыться в своем «статус кво», как внушил мне Юлиус, но последние недели меня не покидало ощущение неразберихи и тоски до тех пор, пока такса и Луи Дале не вошли одновременно в мою жизнь.

– Мне так хочется иметь собаку, – сказала я.

– У меня есть друг в Версале, – сообщил Луи Дале. – У него недавно ощенилась сука. Щенки прехорошенькие. Я привезу вам одного.

– А какой породы?

Он засмеялся.

– Странной: помесь волкодава с охотничьей. Завтра увидите. Я привезу вам его на работу.

Я всерьез забеспокоилась.

– Но ведь им нужно делать прививки, нужно…

– Да, да, конечно. Вы не забыли, что я ветеринар?

И он прочитал маленький юмористический доклад о тех бедствиях, которым нет числа в жизни владелицы собаки, а я смеялась от ужаса. Время бежало катастрофически быстро. Был уже восьмой час, я должна была ужинать у непреклонной мадам Дебу, и это показалось мне смертельно скучным, как никогда. Я бы предпочла провести вечер, сидя на этом стуле, беседуя о собаках, кошках и козах и глядя, как город окутывают сумерки. Но вместо этого я должна была снова явиться на болтливое сборище, разумеется, сверх меры возбужденное мыслью о нашем с Юлиусом медовом месяце на прекрасном острове Нассау. Я пожала руку моему ветеринару и с сожалением ушла. На углу я обернулась и увидела его – он неподвижно сидел за тем же столиком и, откинув голову, смотрел на деревья.

Юлиус ждал в моей маленькой гостиной, пока я, на предельной скорости, переодевалась и красилась в ванной. Дверь я плотно закрыла. Будь на его месте кто-нибудь другой, я бы оставила ее чуть приоткрытой, чтобы можно было поболтать, но недавняя речь Юлиуса, его предложение вступить в брак пробудили во мне рефлексы испуганной девственницы. Полное отсутствие опасности и было опаснее всего. И что еще больше раздражало: поскольку я не старалась понравиться мужчине, который ждал меня, я совершенно не понравилась в зеркале самой себе. В таком неважном настроении я и вошла в гостиную Ирен Дебу. Она подплыла к нам, выразила восторг по поводу того, как хорошо я выгляжу, и беспокойство по поводу бледности Юлиуса. Видимо, в его возрасте подобные любовные эскапады на отдаленных островах не идут на пользу. С ее стороны это был не более чем намек, или просто у меня разыгралось воображение, но я тут же вышла из себя. Из маленькой ничтожной содержанки я стала вампиром. Возможно, этот образ производил большее впечатление, но мне он тем не менее нравился. Я окинула гостиную взглядом, и мне почудилось на многих знакомых лицах любопытно-насмешливое выражение. Решительно, я становлюсь маньячкой. Вдобавок ко всему Ирен Дебу, поймав мой взгляд, тут же уведомила меня, что «дорогого Дидье сегодня, к сожалению, нет с нами, у него семейный ужин». На мгновение я представила себе Дидье и Луи, гуляющих по улицам Парижа, счастливых оттого, что они вместе, свободных от подобных вечеров, и страшно им позавидовала. А что делаю здесь я, среди этих сварливых стариков? Впрочем, я преувеличивала. Их средний возраст был не так уж велик, а чувства не так уж мелочны. Напротив, некое всеобщее довольство витало над этим собранием. Невероятно престижно было принимать у себя Ирен Дебу, но еще престижней считалось быть принятым у нее. В этом заключался заметный и всем известный нюанс. В нескольких парижских домах в этот вечер наверняка царили уныние и злоба. Впрочем, я отдавала должное выбору мадам Дебу, поскольку он был сделан по высшим законам самодурства: кое-кто из безусловных членов кружка был отстранен, зато приглашены некоторые соперницы, несколькими знаменитостями пренебрегли, а каких-то провинциалов приветили. Невозможно было понять причину ее благоволения или неблаговоления, и потому каждый был взволнован вдвойне: неумолимая Ирен Дебу держала скипетр своей единой воли и утверждала себя таким образом как истинная государыня. Она, должно быть, это чувствовала, потому что была болтлива и весела, как никогда, и словно умилялась успеху своих выходок. Одной неосторожной молодой даме, которая в простоте душевной спросила, не ждут ли сегодня чету Х, Ирен Дебу ответила таким «ну уж нет!», которое прозвучало убийственнее гильотины. И хотя ее «ну уж нет!» было всего лишь демонстрацией, имя четы Х не появлялось в светской хронике весь сезон.

Все это я отметила мимоходом, но без обычного оживления. Я принимала всевозможные комплименты моему загару, улыбалась и чувствовала себя старухой. Мне вспомнились возвращения после каникул, когда я была гораздо моложе – смеясь и высмеивая друг друга, мы со сверстниками, мальчишками и девчонками, сравнивали свои лица и руки. В те годы я часто выходила победительницей, поскольку до фанатизма любила солнце. Но сегодня, хотя я бесспорно выиграла, я не чувствовала никакого торжества. Ведь я не играла в теннис или волейбол в Аркашоне или Андае, я провалялась в гамаке, предложенном мне богатым поклонником, на пляже в Нассау. И загорела я не потому, что занималась спортом, ныряла и упражнялась в ловкости, а скорее из-за усталости и лени. Только однажды я занималась физическими упражнениями – в темноте, с красавцем пианистом. Да, я старею, и если так пойдет дальше, через несколько лет я куплю себе лечебный велосипед, поставлю его в ванной и буду крутить педали, полчаса или час в день, преодолевая воображаемые холмы и безнадежно пытаясь догнать память о моей шальной юности. Я увидела себя, сгорбившуюся на этом самом велосипеде, и это зрелище показалось мне таким смешным, что я громко рассмеялась. Великое благо – смех… Почему все эти люди, так прочно устроившиеся на диванах, не смеются над собой, над этими диванами, над своей радостью по поводу присутствия здесь, над хозяйкой дома, над своей жизнью, да и над моей? Мой собеседник, воспевавший прелести своих любимых Карибских островов, замолчал и посмотрел на меня с упреком.

– Почему вы смеетесь?

– А вы, почему вы не смеетесь? – с вызовом спросила я.

– Я не сказал ничего такого уж смешного…

Чистая правда, но я не пожелала этого заметить. Скучно обижать людей без причины. Открылись двери столовой, и мы пошли к столу. Я оказалась слева от Юлиуса, который, в свою очередь, сидел слева от Ирен Дебу.

– Я не хотела вас разлучать, – сказала она своим знаменитым «меццо», от которого, как обычно, вздрогнули человек десять, и в течение секунды я презирала Ирен так сильно, что ее известный всем прямой взгляд спасовал перед моим. Она отвела глаза и улыбнулась в пространство, чего с ней никогда не случалось. Эта улыбка была адресована мне, я это знала, и означала она: «Ты ненавидишь меня – ну что ж, я рада, давай сразимся!» Когда она снова взглянула на меня, невинно и рассеянно, я улыбнулась ей в свою очередь, наклонив голову в безмолвном тосте, которого она не поняла. Я же просто подумала: «Прощай, ты больше не увидишь меня, мне смертельно скучно с тобой и тебе подобными, я скучаю и больше ничего, а для меня это хуже ненависти». Впрочем, я прощалась с некоторым сожалением, потому что в какой-то степени ее маниакальная сила, страсть к мучительству, быстрота, ловкость – все это убийственное оружие, которое использовалось для осуществления замыслов столь ничтожных, вызывали одновременно жалость и любопытство.

Ужин показался мне бесконечным. В гостиной я подошла к окну, вдохнула холодный и колючий ночной ветер, одиноко странствовавший по городу; он летел над спящими, толкал полуночных прохожих и навевал грезы о зеленых лугах всем этим людям, оцепеневшим от сна или алкоголя. А для меня, в этой неизменной гостиной со всеми ее надоевшими кривляками, этот ветер, свирепый и вечный, прилетевший откуда-то из просторов Вселенной, был единственным другом и единственным доказательством моего существования. И когда ветер успокоился и волосы снова упали мне на лоб, мне показалось, что и сердце мое тоже стремительно падает и что я сейчас умру. Умереть, почему бы и нет? Я стала жить, потому что тридцать лет назад мужчина и женщина полюбили друг друга. Почему же теперь, через тридцать лет, не решиться умереть одинокой женщине – в данном случае мне, – потому что она никого не любит и поэтому не желает дать жизнь новому пришельцу? Самые простые выводы, основанные на примитивной логике, часто самые лучшие. Достаточно посмотреть, до какого разложения дошло общество, затопленное полунаукой, полуморалью и полуразумом. А если вдуматься, если вслушаться, этот вечер доносит тысячи тревожных, испуганных, отчаявшихся голосов, далеких и близких, голосов живых, но из-за многочисленности и монотонности заледеневших и ставших безмолвными, как огромный полый айсберг или как иной референдум. Вот так, где-то далеко блуждали мои мысли, но все проходило без потерь: я вовремя улыбалась на какую-нибудь реплику, вовремя благодарила за поднесенную зажигалку, иногда вставляла слово, ничего не значащее, но уместное. Я чувствовала, как далека от них. Но, увы, не выше их. И моя отчужденность заставляла меня сомневаться скорее в своем представлении об этих людях, чем в них самих. Во имя кого или чего их осуждать? И хотя в тот вечер я чувствовала, что мне надо немедленно бежать от этих людей, оставить их, однако объяснить, почему, я не могла; если это было чем-то вроде морального удушья, то они были повинны в этом не более, чем я сама. Я ничего не понимала, что правда, то правда, в их иерархии, в их успехах и поражениях, но у меня и не было никакого желания понять. Мне надо было вырваться, отбиться, как говорят регбисты. Этот термин был здесь очень кстати: всю мою юность я играла на переднем крае, с Аланом держала упорную защиту, а теперь у меня сдало сердце и я выхожу из игры. Я покидаю зеленое, чуть желтеющее поле, покидаю игру без судей и без правил, которая была когда-то моей. Я одна, и я ничто.

Юлиус прервал эти отвлеченные размышления. Он стоял рядом и был мрачен.

– Ужин показался вам слишком длинным, не так ли? Вы рассеянны.

– Я дышала ночным воздухом. Я это очень люблю.

– Интересно, почему.

Он казался таким враждебным, что я удивилась.

– Ночью кажется, что ветер прилетел с полей, что он летел над свежей землей, деревьями, северными пляжами… Это придает силы…

– Он летел над землей, забитой тысячами трупов, над деревьями, которые ими питаются, над гниющей планетой, над пляжами, загрязненными грязным морем… Ну как, это вам тоже придает силы?

Я в изумлении поглядела на него. Я знала, что в нем нет ни намека на лиризм, однако если бы попыталась представить что-нибудь в его духе, лиризм вышел бы самый классический: ледники, эдельвейсы, чистота природы. Болезненное мироощущение было для меня несовместимо с энергичным характером дельца. Решительно, моя система представлений слишком стереотипна и проста. Он смотрел на меня, улыбаясь:

– Говорю вам, планета больна. И эта гостиная, которую вы презираете, не более чем маленький нарыв на фоне всеобщего распада. Один из самых маленьких, уверяю вас.

– Вам весело, – пробормотала я, несколько удивленная.

– Нет, – сказал он, – мне совсем не весело. Мне никогда не бывает весело.

И ушел, оставив меня на софе. Я смотрела, как он идет через комнату, поблескивая очками и выпрямившись во весь свой маленький рост. В нем не было ничего от того Юлиуса А. Крама, который лежал в темно-синем пиджаке на пляже в Нассау или жаловался на одиночество, утонув в большом гамаке. Нет, здесь, в этой гостиной, стремительный и холодный, презирающий всех и вся так, что мне до него далеко, он внушал страх. Люди, как обычно, чуть отступали, когда он проходил, и теперь я понимала почему.

На следующий день, около пяти часов, мне сообщили, что в вестибюле редакции меня ждут какой-то мужчина и собака. Я побежала туда. Мужчина и собака и правда были там, мужчина стоял против света, вернее, против солнца, перед большой стеклянной дверью и держал на руках щенка. Я подошла к ним и тут же попала в вихрь шерсти и визга. Я прижалась к Луи, и на миг мы представляли собой картину семейной встречи на перроне вокзала. Пес был черно-рыжий с большими лапами, он осыпал меня поцелуями, будто все два месяца с самого рождения только и ждал встречи со мной. Луи улыбался, а мне было так хорошо, такая радость вдруг захлестнула меня, что я и его поцеловала. Пес неистово залаял, и все сотрудники редакции выскочили посмотреть на него. Когда истощился поток комплиментов, вроде и «какой славный, какие большие лапы, он вырастет огромным» и т. д., и пес залез под стол изумленного Дюкро, Луи взял бразды правления в свои руки.

– Ему нужно купить ошейник и поводок. И еще миску и постель. И потом ему нужно выбрать имя. Идемте.

Все это показалось мне и в самом деле куда более неотложным, чем та статья неизвестно о чем, над которой я трудилась с полудня, и мы вышли. Луи держал собаку под мышкой, а меня за руку. По его походке было видно, что в наших интересах следовать за ним. У него был серый «Пежо», в который мы все погрузились. Он положил пса мне на колени и, прежде чем тронуться с места, бросил на меня торжествующий взгляд.

– Ну что, – сказал он, – вы думали, что я не приду? Вы так удивились, когда меня увидели.

На самом деле меня удивило не его появление, а ощущение счастья, которое шевельнулось во мне в тот момент. Когда я увидела его у окна с собакой, у меня возникло странное чувство, будто я обрела семью. Но этого я ему не сказала.