Последняя игра

– Сюда.

Когда они поднялись на лифте на седьмой этаж, Гюнтер, приблизив свое лицо к словно выцветшим, вылинявшим ее глазам, сказал тихо:

– Иди, звони в звонок. Представься, кто ты есть. И попроси открыть. И все, на этом твоя задача кончается. Можешь идти домой. Поняла? Но чтобы, бля, ни звука. Если пикнешь или ментов наведешь, вам всем кранты. Достанут вас. Поняла? И сынка вашего в первую очередь.

Про сынка он знал от Мухина. Ночью Белый порасспросил его об этом Юрии Валентиновиче, и пьяный Мухин выложил все, что знал. Что лохи, что сын у них семнадцатилетний, что с бандитами у этой семьи никаких связей нет…

Они спрятались за угол площадки, перед лифтом. Гюнтер, присев, снизу выглядывал в короткий коридор, в тупике которого находилась дверь нужной им квартиры. Дверь была железная, очень добротная и даже не слишком искушенному человеку говорила о достатке живущих за этой толстой, отделанной деревянными планками, бронированной плитой.

Мухин не видел, как она подошла к двери, но в тишине, повисшей на лестничной площадке, он хорошо расслышал тихое жужжание звонка, различимое даже через толстый слой металла и декоративные планки.

– Это Татьяна Ивановна… Мама Максима… Я вам звонила…

«Татьяна Ивановна… Таня, – вспомнил Мухин с облегчением, словно вопрос, как же зовут Юркину жену, мучил его все это время. – Точно, он говорил… Таня ее зовут…»

Он не увидел, а, скорее, почувствовал, как напряглась спина Гюнтера, сидевшего на корточках, почти прижавшись к полу и спрятав голову, чтобы не попасть в поле зрения того, кто будет открывать дверь.

Он вылетел на скрип петель. И попал точно, как хотел. Когда дверь приоткрылась, он метнулся по коротенькому коридорчику вперед, врезался в спину женщины и затолкал, вбил ее в образовавшуюся щель между дверью и стеной. Татьяна Ивановна, летя вперед, задела головой о край стальной двери и в прихожую упала уже без сознания.

Андрей был профессионалом. Хотя и ругал его Кислый за полное пренебрежение к элементарным нормам безопасности, вот как сегодня, например, когда он, приехав к Насте с Валерой, отпустил его, остался в квартире один. Не первый раз он так поступал, но Андрей говорил, что негоже взрослому здоровому мужику вечно с нянькой ходить.

– Чему быть, дружище, того не миновать. Если захотят наехать – наедут и с охраной. А с гопотой всякой я и сам справлюсь…

Прежде чем открыть дверь, он прислушался. Рядом с женщиной на площадке не было никого, а голос ее не был голосом артиста, разыгрывающего какую-то пьесу с несчастливым концом. Она на самом деле была, по выражению Кислого, «в дауне». Приоткрыв же дверь, он, конечно, увидел метнувшуюся сзади, из-за спины женщины, тень и мгновенно просчитал всю ситуацию. Словно компьютер был у него на месте мозга. Вычислил и личность летящего на него в длинной прыжке парня. Не персонифицировал Андрей его, конечно, поскольку не знал лично и до этого никогда не встречал, но его потенциальные возможности и, если подходит вообще такое определение, «социальный статус» кожаного, длинноногого, с исполосованным шрамами лицом стали ясны ему за доли секунды.

Андрей шагнул в сторону, прижавшись к стене, пропуская мимо женщину, которая очень неудачно зацепилась виском о дверь и рухнула на линолеум, проехав по нему метра два, и проскочившего по инерции мимо кожаного. Он успел, однако, повернуться к Андрею лицом, и страшный удар кулака, направленный в основание черепа, попал ему по челюсти.

Лицо его странно изменилось, все черты его сместились и разъехались, оно потеряло форму. Кожаный на секунду замер, осознавая, что же с ним произошло, но не успел понять, что челюсть его сломана. Колено Андрея въехало ему в пах, заставив Гюнтера присесть со стоном. Андрей оценил то, что кожаный не согнулся пополам и не отвел глаза. «Умеет драться, – подумал он. – Да поздно уже, парень…»

Он не хотел убивать этого молодца, несмотря на то, что с площадки бежал еще один, – Андрей не видел его, но слышал топот.

«Один. И с большой массой. Ишь, как топочет…»

Он хотел ударить кожаного в лоб тыльной стороной ладони, чтобы тот рухнул и вырубился на время. А потом можно будет и поговорить. Как раз и Валера с ребятами подскочит… Может быть, эти уроды как-то связаны с лесной стрельбой…

Но Гюнтер попытался резко выпрямиться и провести очередную атаку. Это его и сгубило. Рука Андрея уже летела ему в лоб, когда голова Гюнтера оказалась чуть выше того положения, находясь в котором, он потерял бы сознание. Ладонь Андрея ударила его снизу в нос. Последнее, что слышал Гюнтер в жизни, были тихий, уютный хруст и тихий звон от тупого удара куда-то в самую середину мозга. Потом свет для него погас и больше не зажигался. В самом конце, когда он уже летел в полной темноте, ленивый и умиротворенный, его взорвала изнутри резкая вспышка боли, но она была лишь мгновением, микросекундой в бесконечном полете. Потом все исчезло, даже темная пустота.

Андрею некогда было оценивать случившееся. Вскочивший в прихожую толстяк сделал несколько ложных выпадов, но Андрей вдруг почувствовал усталость и потерял интерес к поединку. Толстяк наткнулся на сжатые в средних суставах каменные пальцы своим толстым горлом, хлюпнул, захрипел, удивленно вытаращил глаза и кулем рухнул прямо на Гюнтера.

Андрей хотел повернуться, но почему-то не мог этого сделать. Усталость и равнодушие наваливались все сильнее, потом в голове, ближе к затылку, что-то звонко и очень громко щелкнуло, и Андрей, погружаясь в сноп ярких, веселеньких искр, которые замелькали перед его глазами, рухнул на груду из трех тел уже лежащих в прихожей.

– Быстро вперед! Смотри, что там еще…

Фигура в черной маске, шлеме, и камуфляжном комбинезоне бросилась вперед, перепрыгнув через лежащих в прихожей. Еще трое остались на площадке, подняв короткие автоматы стволами вверх, а двое прыгнули вперед, на подмогу товарищу, исчезнувшему в глубине Настиной квартиры.

Когда появился тот, кого послали осматривать квартиру, и содрал с лица маску, показав мальчишеское улыбающееся лицо и произнес: «Никого…», – трое тоже сняли маски.

– Ты, Колька, считай, покойник сегодня, – сказал один из них молодому, стоящему в квартире. Двое других заворачивали лежащим руки за спину и схватывали их браслетами наручников.

– А что?

– Ды, елы-палы, как же ты с одного удара не убрал этого быка?

– А хрен его знает, Виктор Палыч… Прикладом дал в затылок, а он даже вроде и не почувствовал. Со второго раза только…

– Считай, повезло, бля, тебе. Со второго раза… Второго раза могло и не быть… Слабак, бля.

– Слышь, Палыч, – сказал один из тех, что возились на полу. – А эти двое, кажись, откинулись.

– Чего, серьезно?

Парень в камуфляже, отставив автомат к стене, прижимал ладонь к горлу лежащего ничком Белого.

– Готов. И второй тоже. Уделал их этот парень. Замочил.

– Во, бля, беспредел… А тетка?

– Тетка жива. Без сознания.

– Ладно, жмуров оставляем на месте, вызывай «скорую»… Сейчас бригада прикатит, следователь пусть разбирается, кто, чего, кого…

Валера опоздал всего минут на пять. Он проехал мимо подъезда, рядом с которым стояли два «рафика», предназначение их Валере было ясно с первого взгляда.

«Е-мое», – сказал он про себя.

– Чего там? Чего? – пацаны на заднем сиденье заерзали, забряцали оружием.

– Спрячьте пушки, тихо…

Он остановил машину метрах в ста от Настиной парадной. И в ту же минуту оттуда показались бойцы группы захвата. Сначала вышли двое, оглядывая окрестности и поводя автоматными стволами. Убедившись, что вокруг все тихо, они что-то крикнули в дверной проем, из которого тут же показались еще двое в камуфляже, тащивших Андрея со скованными сзади руками. Передвигался он с трудом, едва переставляя ноги. Бойцам приходилось волочь его, схватив под мышки. Сзади их конвоировали двое камуфлированных, а между ними шел, прихрамывая, еще один скованный наручниками пацан, худой, какой-то весь потерянный. Отбить шефа в такой ситуации не представлялось возможным.

«Вот, блин, – думал Валера. – Хули делать-то? И Кислого нет…»

Он дал газ. Невыключенный мотор машины тихо загудел, и черный джип, свернув за угол длинной девятиэтажки, скрывшей автобусы группы захвата и арестованного шефа, аккуратно вырулил на Кораблестроителей.

– Чего делать-то? – спросили пацаны сзади.

– Отбой. Едем домой. Будьте со мной пока.

– Будем, – ответили пацаны. Им было все равно, с кем и где быть. Работа есть работа.

Глава одиннадцатая

Михалыч положил телефонную трубку и улыбнулся. Вот везет, так везет. Чистая случайность, а как кстати. Он уже чуть голову себе не сломал, раздумывая, как бы убрать этого наглого, всюду сующего свой нос, да ладно бы, только нос, а еще и покупавшего что ни попадя, выхватывающего прямо из-под руки Михалыча лакомые куски, Крепкого. Андрюшеньки Быкова, будь он неладен…

Но сейчас – все, конец ему. И как славно! Нарочно не придумаешь! По обвинению в двойном убийстве, вымогательстве, разбое… Ну просто сказка.

Михалыч знал, что иногда крупные авторитеты залетают на ерунде. За его долгую жизнь такое случалось не раз, но чтобы так, что называется, в елочку, в самый нужный момент был чистенько и быстренько убран опасный соперник, это просто чудо. Господь все-таки, наверное, на его, Михалыча, стороне играет.

Крепкий хотел слишком многого. Слишком. И это надо было пресечь, иначе запутал бы он все дела, которые Михалыч тщательно выстраивал, планировал, подключал к ним неимоверное количество чиновников. Последние и не знали, чью игру они играют, кто на самом деле стоит за всей историей со строительством дорог в области и чей в этом интерес. Не простого же народа, автолюбителей сраных и директоров заводов, заинтересованных в том, чтобы их гребаные грузовички быстрее курсировали между заводами, складами, базами и магазинами… Кому до этого сейчас дело есть? Да никому. Страна живет объедками, летящими в нее со столов бандитов и чиновников. То, что не поместилось в живот за обедом, – на пол, хватай, беднота, налетай, рви, пользуйся добротой нашей… Пока.

Так же и с дорогами этими. Заработаем деньги на их строительстве, а дальше – пользуйся, народ, не жалко. И пусть потом гундосят, что не в том месте проложили, что не так асфальтом залили, что ездить неудобно… Как надо, так и проложили, каким надо асфальтом, тем и залили. Хорошо, привыкли все на «безалаберность» валить. Бля, безалаберность. Да любой немецкий бухгалтер позавидовал бы – не то что каждая копеечка учтена и просчитана, а каждый камешек щебенки именно того сорта, какой нужен, по той стоимости взят и с того комбината, какого нужно, чтобы общий баланс сошелся… А как иначе? Иначе денег не заработаешь! Чтобы играть сортами кирпича, марками стали и прочего, нужно очень хорошо следить за их стоимостью, за предприятиями, где они производятся, директоров контролировать, все контролировать. Все! Всю, мать ее, промышленность, которой, как говорят, в России нет. Пусть говорят. Пусть. А пока говорят, она производит, миленькая, работает… А то, что не видно того, что она производит, так и не надо. Кому надо, тот видит. И деньги платит за то, что сделано. И еще больше – за то, что не сделано…

А Крепкий – сука, другого слова нет. Только в Питере сотни две человек задействовано в этой работе, и все ждут своих дивидендов, а этот мальчишка решил взять и все под себя подгрести. Приватизатор хренов! Занимался бы своими гопниками, ларьками у метро. Хорошо у него получалось. Гонял хулиганье по всему городу. С тех пор и в авторитетах ходит. Так со своей работой справлялся, что именно в ту пору самых влиятельных людей в дружки себе заимел.

Но нет такого авторитета, которого нельзя было бы свалить. И Михалыч свалил бы его, рано или поздно, да вот, подвернулось, подфартило, и напрягаться не надо… После неудачного покушения в лесу Михалыч думал, что Андрей затаится, усилит охрану, а ему, мальчишке, все как с гуся вода. Ну и доигрался. Бог принес этих гопников в Настькину квартиру. Теперь все. Кончен бал, тушим свечи. Из Крестов Андрюшенька уже не выйдет. Для этого есть много способов, для этого и денег никаких не жалко. Да и какие это деньги по сравнению с теми, что Михалыч сэкономит, не имея в городе такого наглого соперника.

Михалыч по многим причинам не принимал радикальных мер по отношению к Андрею очень долгое время. Во-первых, его гнев, дошедший чуть ли не до истерики, в которую впал Михалыч, узнав об афере Крепкого с земельными участками, сменился через некоторое время спокойным наблюдением и, в конце концов, предложением посильной помощи. Вопрос о физическом устранении этого выскочки был Михалычем для себя решен окончательно, но он решил выждать и нанести удар в тот момент, когда Андрей вложит накопленные деньги в строительство, чтобы потом, когда его не станет, воспользоваться дивидендами с его капиталов.

Кроме того, нынешний статус Михалыча вынуждал его временно уйти от общения с откровенными криминальными авторитетами, выражаясь ментовской терминологией, работавших «на земле». Слишком на виду он был. Недаром говорят, что, чем выше человек взлетел, тем виднее он, тем осторожней должен быть в своих связях и делах. И наивно было бы думать, что прошлое Михалыча было секретом для всех. Для большинства, для того самого мифического «народа», на который он якобы работал, может быть, и было. Но для многих в мэрии он являлся не то чтобы открытой книгой, но некоторые факты его биографии время от времени всплывали в мутных слухах, плавающих в курилках околоправительственных залов заседаний и буфетах.

Так что все связи с «земными» бандитами Михалыч, по возможности, законсервировал. Он видел, что то же самое, в общем-то, сделал и Андрей. Хотя вся его организация изначально строилась на силовиках, он передал бразды непосредственного правления своими бойцами Кислому – господину Киселеву, как величали его на модных тусовках, в основном кинематографических, а сам пошел в чистый бизнес. Хотя не брезговал иногда и сам выезжать на акции, любил он это дело, с детства спортом занимался, драчун, мать его так.

И еще один момент был не из приятных. Старые подельники Михалыча, законники, не очень одобряли его это «хождение во власть». А если уж быть точным, то совсем не одобряли. Не воровское это, мол, дело… Помалкивали пока, правда… Но Михалыч знал, что если дойдет до кого, что он в своих политических игрищах порешил настоящего авторитетного парня, то… Не то чтобы боялся Михалыч этих старых воров, но отношения портить с ними не хотел. Глядишь, пригодятся старички еще… Всякое может случиться. А шороху они еще вполне в состоянии навести в городе, будь здоров, как говорится, не кашляй…

Отслеживал Михалыч и вливания Крепкого в кинематограф. Это была, если правильно дело поставить, конечно, золотая жила. Во-первых, отмывка денег, безболезненная, быстрая, надежная, да еще и престижная… Во-вторых, возможность совершенно бесконтрольных и приличных заработков благодаря видеопиратству. Эту отрасль народного бандитизма Андрей тоже имел в разработке, но пока до нее не добрался. Там были свои хозяева, и их нужно было сначала, как водится, долго обхаживать, чтобы, приблизившись вплотную, нанести потом решающий и окончательный удар.

Начать надо с Андрея, но тут все ясно. Один звонок, потом встреча со Столыпиным – фамилию-то какую имеет, собака, хоть и не зам Генерального, но в прокуратуре не последний человек. Все может. Ну почти все. Все, что надо, короче говоря, в его силах, а что не входит в круг полномочий Столыпина, может он – Михалыч. Так можно работать… А Столыпин уже привык кормиться из его, Михалыча, руки. Прискачет сегодня как миленький. Обсудят детали, цену… Денег, слава Богу, хватит за этого Крепкого забашлять, чтобы умер в тюряге от сердечной недостаточности…

Это сделает Столыпин, а уж остальное, он, Михалыч. Тряхнет стариной. Теперь уже можно будет всю его команду разгромить. Всех бойцов, конечно, гасить смысла нет, но ключевые фигуры нужно убрать. Этого, Кислого, дружка его первого и заместителя по силовым вопросам, Валеру-Брюзгу, еще кое-кого… А бойцы – что бойцы? Бойцам и он работу найдет, пристроит их куда-нибудь. Если возбухать не будут. А то слухи ходят, что у Андрея в команде все больше народ принципиальный работает… Поглядим…

Да и с Настей надо кончать… Жалко, конечно, не зверь ведь Михалыч… Но – работа есть работа. Если уж зачищать, то зачищать все. А девчонка талантливая, способная. Тем и опасна. Уж слишком крута стала. Слишком много знает. И в первую очередь – про него, Михалыча. Она его ведь своими глазами наблюдала, как он у Клементьева на даче сторожем был, ворота запирал-отпирал… Знать она не могла, что кроме этой работы они с Клементьевым и другие вопросы решали, но все же не дело такого свидетеля на воле держать. Это ей сейчас – восемнадцать, девочка еще, а станет ей двадцать пять – так она весь город строить начнет по стойке «смирно»…

«Ничего, последнюю свою работу сделает, а там поглядим, – думал Михалыч. – Сделаем как-нибудь быстро и не больно, незаметно… На дискотеке какой-нибудь наркоты пережрет… Хотя не жрет она наркоту… Ну придумают ребята…»

«Ребята» для подобного рода дел у Михалыча были. Тоже, к слову сказать, служащие в аппарате мэрии. Врачи, понимаешь… Все что хочешь тебе сделают, любой диагноз… Хоть цирроз печени, даже если ты в жизни глотка вина не сделал, борщей не посолил да не поперчил… Устроют за милую душу. Далеко химия шагнула, слов нет.

Он вызвал секретаршу и откинулся в кресле. Михалыч не любил свой кабинет в офисе на Московском проспекте, в самом его начале, недалеко от Сенной, сумасшедшей площади. Словно в насмешку над ним, Михалычем, судьба бросила его в этот район, где он начинал мальчишкой, еще до войны, постигал тайны ремесла щипача…

– Оленька, – сказал он ласково. – Сделай мне чайку с травкой, а?

Оля усмехнулась, правда, про себя. Не дай Бог позволить себе такие вольности при старике… Заживо съест. Она понимала, что ему просто приятно на нее смотреть – мог бы ведь и по селектору связаться, так нет, гоняет из кабинета в кабинет – чайку ему, минералочки… Ну да ладно, за такую зарплату, да еще регулярно выплачиваемую, можно и побегать за чайком-минералочкой.

Когда «Оленька» вышла, Михалыч нажал кнопку памяти на небольшой кабинетной телефонной станции и поднял трубку.

– Алле. Игорек, ты? Встретиться надо. Сегодня, срочно. Есть возможность отличиться. Давай, давай. Как всегда, на дачке… Все, жду.

Молодец, Игорек… Хотя он «Игорек» только для Михалыча, ну и для жены, наверное. Игорь Сергеевич большая шишка. Но ему при всем при этом объяснять десять раз не надо – что да как, да куда ехать, да зачем, да о чем говорить. Сказано – надо, значит, будет. И то – он денег у Михалыча уже столько высосал, куда девает только, непонятно? Ездит на ведомственном «Форде», своей машины даже нет… Дачка-развалюха в Мартышкино… «Копит, что ли, гнида?..» – ласково подумал Михалыч.

Вечером они встретились на бывшей даче Клементьева, которая на короткое время после его смерти перешла в ведение отмороженного бандита Кривого, а сейчас наконец снова обрела нормального, степенного, каковым он сам себя считал, хозяина в лице Михалыча.

После того как выпили по рюмашке, чем Михалыч подчеркивал неофициальность и дружеский характер встречи – по рюмашке, не больше, это делу не помешает и напряжение, если таковое и есть, снимет, – хозяин перешел к делу.

– Слушай, Сергеич… Тут арестовали днями одного…

– А-а, ты об этом… Ну конечно, конечно… Господин Быков. Он интересует?

– Угадал.

– Да тут долго угадывать-то и не надо. Не шпана же какая тебя может задеть, так?

Михалычу не нравился этот покровительственно-начальственный тон, каким разговаривал с ним Столыпин, но пусть его, пусть потешится… Михалыч-то знает, что, возникни надобность, исчезнет господин Столыпин из прокуратуры, как и не было его… Столько он мог про него рассказать всякого, и не только рассказать, а и видео кое-какое имелось, и показания свидетелей… Взятки – святое дело. Отличная статья, для любого чиновника годится. Простенько и со вкусом.

– Так что тебе господин Быков? Не угодил чем? Чего хочешь?

– Как тебе сказать? Не то чтобы он мне уж так не угодил… А для города-то, сам посуди, – нужны такие деятели? Он же адвоката возьмет классного, деньги у него есть… Вот и что в суде будет, смекни? Ты же у нас законник… Много вы посадили авторитетов?

– Ну, знаете ли, господин Логинов, – Столыпин обратился к нему преувеличенно-официально. – Я так думаю, что стараниями разных добрых друзей все они на свободе. Не было бы друзей, сидели бы как миленькие…

– Намекаешь?

– Намекаю.

– А зря. Не надо. Не надо, Игорек, намекать. Ситуация не та. Много людей обеспокоены тем, что этот Крепкий выйдет на свободу как ни в чем не бывало и снова начнет все крушить вокруг себя. Ты же в курсе его специализации.

– Я в курсе. Так что ты хочешь? Чтобы он не вышел?

– Это не я хочу. Это весь город хочет. И город готов даже некоторые убытки понести, только бы избавиться от такого гаденыша…

– Во как. Это-то понятно…

«Понятно тебе, сучара ментовская, – с неожиданной злостью подумал Михалыч. – Тварь продажная. Понятно ему, понимаешь… Привык, сука, бабки получать за то, что дружков своих обманывает и предает, паскуда…»

Он улыбнулся и продолжил:

– Да, готов город заплатить. Ведь в камере всякое может случиться. Сам знаешь. Заболеет человек или ударится ненароком… Упадет, понимаешь, сверху ночью, головой…

– Да ладно, не гони, понял все, понял.

Столыпин закурил и, прищурив глаза, посмотрел на старика. Дожили. Михалыч уже заказное убийство в городе организовать не может… Вернее, может, но такую фигуру, как Крепкий, пойди, замочи… Это не директор банка, который на работу ездит одним и тем же путем, которого вычислить можно за неделю хорошего наблюдения, все по метрам рассчитать, оружие подобрать и шлепнуть, как в тире. И живет этот Крепкий – то в одном месте, то в другом, то в третьем… Мотается по городу на разных машинах, обедает где попало, охрана дома всегда на лестнице дежурит. В парадняке не прищучишь… Да и статус у него – мама, не горюй. Не всякий возьмется. У него ребятки отмороженные, за шефа на части порвут.

– Не знаю, Михалыч, что тебе и сказать-то…

Михалыч усмехнулся. Фамильярность обращения говорила о том, что наконец-то пробрало Столыпина, серьезно задумался о проблеме.

– Понимаешь, очень уж он лакомый кусочек. Для многих. На него можно ведь любому слежаку столько списать. Столько навешать. И дело крутить можно бесконечно. Это же клад. Сам в руки пришел, с ним работать и работать, сказка просто…

– Ага. И адвокатам тоже… Заработок на годы вперед обеспечен. И обслуге тюремной. Я понимаю. А если сумма будет такая, что и их интерес покроет?

– Большая сумма нужна, Михалыч.

«Он еще указывать мне будет, сучара…»

– Договоримся, Игорек. Договоримся. Сумма большая, да ведь и мы с тобой люди не маленькие, так?

– Так-то так… А шобла его? Что с ней будет?

– Шоблу я на себя беру, – тихо сказал Михалыч. – Этот вопрос тебя пусть не волнует. Я ведь тоже, Игорь, не такой ветхий, как тебе, может быть, кажется. Тряхну стариной.