Расщелина

Монстры появлялись все чаще и чаще, и появилась угроза уменьшения численности колонии. Угроза воплотилась в жизнь, и что же дальше?

Боялись, что родившая одного монстра даст жизнь и другому. Как относились к таким несчастным? О враждебности этих существ друг к другу сведений не зарегистрировано. Испытывали ли остальные перед нею страх? Боялась ли она сама себя? Убивала ли она очередной плод еще во чреве своем? На эти вопросы ответов у нас нет.

Сколько длилось «раннее время»?

И здесь их история бессильна нам помочь.

Когда нет возможности измерить, иногда помогает чутье. Глубокая могила, дыра, в которую сбрасывали жертв Расщелины, набита костями. Очень глубокая дыра. Стены ее не сплошные, скалы лопнули, кое-где вывалились, сквозь отверстия видны спрессованные кости, нижние слои их состоят из обломков, все менее распознаваемых; чем ниже, тем мельче, а в самом низу они превращаются в труху, в серую костную муку, смешанную с грязью времен, утопающую в ней. Сколько потребуется времени, чтобы превратить кость в прах, даже при помощи пресного дождя, соленых брызг морских и ветра?

Маловероятно, что ленивая сонная община регулярно приносила человеческие жертвы. Ни в чем не соблюдали они регулярности, жизнью их управляли импульсы и ритмы, которые мы и вообразить себе не в состоянии. Но если нет никакой возможности точно измерить время с помощью костяного кладбища в дыре Расщелины, то можно с уверенностью сказать, что длилось это инертное существование века. Многие века. Очень многие.

Века неизменности, существования рыбы, которую движет морская ритмика, ритмика волн, приливов и отливов, подчиняющихся движению Луны. И вот — реальное изменение, кардинальное. Рождение монстров. Начало неудобства, эмоционального дискомфорта, недовольства, беспокойства; зачатки самосознания, осознания собственного «я», своей жизни. Так выброшенная на берег снулая рыба реагирует на тычок палкой.

Часть этой истории должна остаться неосвещенной. Да, предыдущие попытки раскрытия тайны предлагали варианты решения скорее мифологические, нежели вероятные. Как возникла мужская община? Мы не можем поверить, что орлы вскармливали младенцев отрыгнутым мясом и грели их оперением своим. Нет, существует и реальное решение вопроса.

Уродцы, выкладываемые на скале Убиения, долго — как долго? — служили орлам пищей, как и первые монстры. Но затем — нам неизвестно когда — мальчики, которых утаили и оставили в живых родившие их, сбежали. Известно, что мальчики четырех лет, а уж пяти, шести, семи и подавно, могут многое вынести, на многое способны. Два, три, четыре малыша сбежали. Орлам, даже огромным, нести такого ребенка на большое расстояние затруднительно. Дети видели, куда летели орлы, мимо скалы Убиения, к гнездам, и последовали за ними. На вершине, где находятся гнезда орлов, они не задержались. Громадные птицы внушили им страх. Малыши спустились с гор в долину, где текла большая река. Жительницы Расщелины кормили их рыбой, и в реке они увидели рыбу, хотя и иную. Здесь они тоже отыскали пещеры, чтобы укрыться от дождя и холода. Но были они еще малыми детьми, а вокруг простиралась громадная, неизведанная равнина. Как можно не восхититься их смелостью и предприимчивостью? Широкая река неслась мимо, из нее следовало добывать рыбу. Хижины не сами выросли из-под земли, таких убежищ мальчики никогда не видели. Но они рассмотрели гнезда орлов и принялись собирать палки и ветки, громоздить их в кучи, забираться под них, чтобы укрыться. Они росли, развивались, научились сгибать и скреплять ветки, убежища их совершенствовались. Климат там теплый, холода можно не опасаться. Но в лесах водились хищники. Как малыши спаслись от хищников, остается загадкой. Помог какой-нибудь бог, богиня? О божественном вмешательстве их хроники молчат. Да, конечно, они дети Орла, но далее их отношения с божествами не продвинулись.

Следует помнить, что первых мальчиков искалечили во младенчестве, искалечили способами, на которых мне не хотелось бы задерживаться. Их гениталиями играли, дергали их, мошонки иногда отрезали, чтобы достать пару интересных «камушков». Главное же — они никогда не знали материнской ласки, любви. Матери кормили их, хотя и без охоты, и не досыта, лишь повинуясь указаниям старух. Хотелось бы смягчить эту печальную историю упоминанием о какой-нибудь женщине, жалевшей несчастных, но если такая и была, ей все равно приходилось бы скрывать свою жалость, так что мальчикам достались бы лишь крохи ее нежности. Так вот, сбежавшие дети проявили себя стойкими, выносливыми, умеющими спрятаться от опасности, избежать ее. Тощие и жилистые, невероятно живучие, они избежали главной опасности: скрылись от своих мучительниц.

Затем произошло нечто замечательное. Орлы принесли им здоровых, не искалеченных новорожденных, выложенных на скале Убиения. Голодных орущих младенцев, которых нужно было кормить.

Не только хищники жили в окружающих лесах. Водились там и кроткие травоядные. Малыши видели оленей, олених и оленят, возможно, приметили у этих животных то, что можно назвать родительской любовью. Они подползали ближе, внимательно следили за животными. Животные тоже внимательно смотрели, но не убегали. Не было у них еще горького опыта общения с нашим видом. Кроме того, они видели перед собой детей, нуждающихся в пище и уходе. Мальчик гладил мягкую шерсть оленихи, а олененок тыкался в него лбом или облизывал ноги. Потом олененок припал к вымени матери. Ребенок опустился на колени и сделал то же самое. Олениха обернулась и лизнула мальчика. Так началась их дружба с оленями.

Была в старину песня «Мы дети оленя», правда, не столь популярная, как песни об орлах.

Принесенные орлами дети орали, мальчики знали, что младенцы голодны, и, естественно, мысли их обратились к оленям, которые скоро научились ложиться, чтобы грудникам легче было сосать. Возможно, это мои домыслы, но я всегда верил, что животные умнее, чем мы считаем. Ведь волчица выкормила наших праотцов, Ромула и Рема, статуя ее с обоими младенцами — одна из наиболее любимых у нас. Возможно, зачатком этой связи была потребность младенцев, вызвавшая ответ олених — и этой волчицы. Дети остро нуждались в молоке, самки животных вырабатывали его в избытке. Потребность встретила возможность удовлетворения.

А почему орлы взялись доставлять беглецам младенцев вместо того, чтобы съедать свою добычу? Дело в том, что мальчики ловили рыбу для орлов, раскладывали ее на траве. Орлы избавлялись от своей орущей ноши и принимались за рыбу. Много рыбы водилось тогда в реке, разная рыба, в том числе и очень большая. Орлы лакомились свежей рыбой и относили ее птенцам.

Вторая волна монстров не страдала от отсутствия материнской любви. Младенцев вылизывали и выкармливали оленихи, как с братьями, они играли с оленятами. Во время кормления они укладывались вместе, рядышком. Никаких сосудов, горшков и мисок еще и в помине не было. Позже появились выдолбленные тыквы, морские раковины. В реке водорослей росло намного меньше, чем в море, но ребята выросли, а берег моря находился в непосредственной близости. Они выходили на побережье на некотором удалении от пещер племени Расщелины. Долгое время мальчики не знали, что, пройди они немного по пляжу — они выходили на пляж, а не к голым скалам, в которых обитало племя, — они бы встретили своих мучительниц.

С моря мальчики приносили раковины, водоросли, морскую рыбу. И предлагали все это друзьям-оленям. Водоросли тем пришлись по вкусу, но вот рыбу и моллюсков олени отвергли.

Но даже с помощью оленей трудно было выкармливать младенцев. Орлы приносили все новых монстров, уже не изуродованных. Они несли вахту на скалах и, заметив нового монстра, немедля бросались на его спасение.

Некоторых монстров, вероятно, прятали в пещерах, но попробуйте сдержать энергичного мальчугана, если только вы его не привяжете. А привяжи его — такой поднимется вой! Если малыш сбегал, старухи чувствовали облегчение. Теперь уже молодые мамаши больше не утаивали себе живых игрушек, племя вернулось к старой практике: если орлы упускали момент рождения мальчика и не отбирали его сразу, младенца относили на скалу Убиения, где он и дожидался огромной птицы.

Вскоре за горами сложилась община молодых парней. Количество их нам неизвестно, хроники этого не уточняют. Время шло, первые из прибывших стали уже взрослыми молодыми людьми. Выпуклости на телах, висящие шишки и кишки очень занимали их носителей. Конечно, все знали, что по трубке выливается из тела моча.

Что такое старость, никто из них не представлял, дожить до старости им вряд ли было суждено. Бурная река, хищники в лесах… Один умер от болезни, другой от несчастного случая… в хрониках не сообщается, от какого именно. Они записали, что смерть эта вызывает вопросы. Они видели, что смерть всегда рядом. А кто заменит их после смерти? Племя Расщелины имело силу рожать, а они этой силы были лишены.

Монстры — или лучше трубки, этот термин хоть как-то соотносился с сутью их отличительного признака — забеспокоились о притоке новых младенцев. Что будет, если орлы вдруг перестанут приносить детенышей? Вопрос возник и требовал ответа. Там, на берегу — некоторые из мальчиков это хорошо помнили — племя Расщелины рожает себе подобных и монстров. А здесь?

Сколько продолжались эти сомнения, мы не знаем. Песни ранних мужчин были их историей. Они пели о времени, которое младенцами провели у Расщелины, пели о жестокостях тех, кто дал им жизнь. Пели о бегстве от мучений и страха в эту долину, где орлы были им друзьями, где оленихи давали молоко, где в реке в изобилии водилась рыба, которую можно было поймать также и в море, совсем недалеко. Теперь их убежища больше не напоминали кучи палок. Они выросли храбрыми и сильными, однако у них не было силы давать новую жизнь.

Дикими и беспокойными были первые самцы человека, наши столь отдаленные предки, не боялись узнавать новое, углублялись в леса, изучали остров, о величине которого пока что не имели представления. Они исследовали реку, ее притоки, малые реки и совсем крохотные ручьи и ключи. Узнали повадки опасных животных, научились их успешно избегать, а затем и убивать, употреблять в пищу. Оленей они никогда не убивали, олени — их друзья, олени — доброта, нежность и пища. Они обустроились, откормились, свободно двигались по округе. Их родительницам такое и в головы не приходило.

Немало беспокойства доставляла монстрам их мужественность. Она гнала куда-то — неизвестно куда. Монстры применяли всевозможные уловки, чтобы обмануть свою мужскую природу, включая привлечение некого животного — конечно же, не оленя. Использовать своих кормилиц, чуть ли не матерей, они, разумеется, не стали. Слов «мать» и «отец», понятное дело, еще не было в их словаре. Они не знали, что могли сами стать отцами. Они понимали, что они не олени, хотя любили оленей. Слова «любовь» они тоже, скорее всего, не знали.

Все чаще мысли их обращались к живущим рядом существам Расщелины. Их разделяло расстояние для сильного молодого человека ничтожное. Для женщин, живущих в пещерах, покрыть это расстояние представлялось немыслимым — хотя бы потому, что мысль преодолеть это расстояние просто никогда не приходила в голову ни одной из них. Женщины не знали, что с другой стороны горы находилась чудесная долина, в которой жили монстры. То, чего они не видели, для них не существовало. «С глаз долой — из сердца вон» — в данном случае поговорка подходит буквально.

Сомнений и страхов им, однако, избежать не удалось. Их становилось меньше. Никогда их не было слишком много, что-то всегда регулировало их численность. А теперь пещеры пустели, некоторые пришлось забросить, потому что жить там стало некому. Обитаемыми остались лишь полдюжины пещер, различия между Ловцами Рыб, Сборщиками Водорослей и иными стерлись. Рожденные дети женского пола становились драгоценностью, а к рожденным монстрам племя теперь относилось с еще большей гадливостью, ибо они занимали законное место полноценных детей.

Как-то раз две молодые, скажем так, девушки, поскольку они и были девушками, лежали на скале, подставляя тела волнам, лениво озирались и, наконец, заметили, как одно морское существо вводит трубку в другое, очень похожее морское существо. Сквозь трубку прыснуло густое туманное облачко, и девицы почувствовали нечто вроде снизошедшего на них озарения. Возможно, от самой Большой Рыбы. Они тут же отправились к Старым Ним и рассказали о том, что видели и что теперь полагали Истиной.

Старухи внимательно смотрели на рассказчиц глазами, которые за всю жизнь не отуманила ни одна мысль, однако узнавшими, что такое забота. И как молодые ни настаивали, что от монстров может быть какая-то польза, ничто не могло убедить в этом старух. Да и поняли ли они, о чем им толковали?

Как только родился следующий монстр, эти девушки отобрали его у матери и принялись исследовать безобразный отросток, который и делал это дитя монстром. Да, трубка, немного напоминающая ту, по которой гнало мутную жижу существо, обитавшее в морских глубинах. Они растерли трубку, трубка затвердела, однако никакими выделениями не порадовала. Ребенок завопил, дежурный орел смахнул девиц могучими крыльями, подхватил маленького монстра и был таков. Вопросы и сомнения, однако, остались.

Таким образом, жительницы Расщелины и обитатели речной долины не обижали друг друга невниманием. Мысли их постоянно обращались к соседям. Однако идея наведаться за гору никому из племени Расщелины в голову не приходила.

Жителей долины отпугивал от посещения прибрежных скал въевшийся в душу страх. Многие из них иногда поднимались к орлиным гнездам и наблюдали за утесами, за маленькими бледными пятнышками — обитательницы пещер лежали на берегу, погрузившись в воду до пупка, наслаждаясь игрой волн… Понаблюдав, молодые люди возвращались к себе в долину.

Некоторые доходили по берегу до самых скал. Еще немного — и они окажутся на территории Расщелины. Но на это «немного» у них не хватало духу. Они наблюдали издали, чем занимаются эти женщины. Но наблюдать-то особенно было не за чем. Все то же ленивое возлежание в волнах, все то же ленивое потягивание, ленивые зевки, ленивое почесывание роскошных грив волос и иногда непродолжительный заплыв.

Я позволил себе упомянуть длинные волосы — считайте это моей шалостью, базирующейся на более позднем наблюдении. Возможно, в древние времена у женщин не было никаких длинных волос, а отрастили они их позднее по какой-либо неведомой мне причине.

Историк

По наблюдениям молодых людей получалось, что эти ленивые расщелины ничем другим не занимаются, лишь валяются в воде, зевают да почесываются. Юношам надоедало глазеть без толку, они уходили, но голод пола тянул обратно, и сопротивляться ему становилось все труднее. И вот однажды они увидели молодую расщелину, бредущую по берегу в одиночестве. Девушка остановилась на берегу, закинула руки за голову, уставилась в морскую даль. То, что она отлучилась от стаи, может служить указанием на сдвиги в сознании новых поколений обитательниц пещер. Очевидно, в их головах уже возникали какие-то мысли.

На скалах устроились в тот день четыре монстра. Завидев добычу и не сознавая, что перед ними добыча, они поползли вниз, не планируя никаких дальнейших шагов. Ее близость и их голод общими усилиями легко подавили страх; молодые люди рванулись к добыче, схватили ее за руки и поволокли за собой. Девушка закричала сдавленным от ужаса голосом, непривычным к крику. Возможно, ей в жизни не приходилось кричать. Она была выше, мощнее, чем любой из них, но их было четверо, все мускулистые, ловкие, решительные, а ее сковал ужас. Они бежали и заставляли бежать ее, она кричала от ужаса, они вопили, торжествуя, чтобы скрыть свой страх. Бежать пришлось не близко: по берегу, затем через прибрежные каменистые холмы, туда, где большая река впадала в море. Она снова начала кричать, и они зачем-то заткнули ей рот горстями водорослей.

Полузадохнувшуюся, изможденную, ее приволокли наконец в долину. Они оказались на другой стороне реки, пришлось переплыть — эта часть пути далась девушке легче всего, ибо в воде она росла, играла и отдыхала с самого раннего детства. Ее окружили самцы долины, многих из которых она видела новорожденными, уже изуродованными или невредимыми перед тем, как их унесли орлы. Вокруг толклись дети, переминалась с ноги на ногу молодежь, стояли дожившие до среднего возраста. Все голые, все с этими штуками, уставленными на нее. Она выплюнула водоросли и снова завопила, на этот раз в полный голос, как будто это занятие было для нее не в новинку. Один из захвативших ее аккуратно запихал водоросли обратно ей в рот, другой связал пленнице руки жгутом водорослей. Вязал медленно, неумело, впервые в жизни, впервые в истории. Никогда до этого никто никому не связывал рук, не было еще на свете пленников.

Тут инстинкты вырвались наружу, и вязавший девушке руки опрокинул ее, бросился сверху и ввел в ее расщелину свою трубку. Через мгновение он ужеот нее отвалился, на его место бросился другой, третий… Массовое насилие продолжалось, подходили собиравшие в лесу плоды, напирали сзади, присоединялись к действу. Жертва мычала, извивалась, но постепенно слабела, затихала и наконец замерла. Не сразу они поняли, что убили ее.

Тогда мужчины разошлись, оставив ее, не глядя друг на друга, чувствуя стыд, еще не зная этого слова. Ночь оказалась длинной, неприятной. На мучившие их годами вопросы они получили ответы, почувствовали эти ответы повисшими трубками-впрысками, полегчавшими мошонками, состоянием опустошенности, довольства и покоя. Но они убили, а никогда еще они умышленно не убивали прямоходящих.

Утром она лежала на том же месте, в траве у реки — грязная, исцарапанная, воняющая их выделениями, глядя на них широко раскрытыми обвиняющими глазами.

Что им теперь было делать? Оставить труп на растерзание орлам? Что-то не позволяло им так поступить.

Почесав затылки, они отнесли ее окоченевшее тело к реке, туда, где течение ускорялось, и сбросили женщину в воду, и замерли, провожая взглядами ее вертящееся в потоке тело.

Так случилось первое в истории убийство. Действия над новорожденными монстрами я к убийствам не причисляю. Мужчины узнали, на что способны, на что может толкнуть их природа.

Убийство это в хроники не попало, его постарались замолчать, забыть, так же, как обитательницы пещер постарались забыть о мучениях, доставшихся на долю младенцев-монстров, и свели все эти многочисленные случаи к одному-единственному, упомянутому в хрониках.

Мы бы вообще не узнали об этом убийстве, если бы некий очень старый мужчина перед смертью не настоял на передаче потомкам сообщения о массовом изнасиловании и убийстве, свидетелем которого он стал в раннем детстве. Не в состоянии от него отмахнуться, более молодые слушатели его ужаснулись, однако услышанного не забыли и, состарившись, в свою очередь передали рассказ потомкам. Так, почти случайно, положено было начало устным хроникам монстров. Женщины хранили свою историю — и я иной раз не могу заставить себя повторить сказанное ими. И мужчины вели свои хроники, и я их добросовестно воспроизвожу.

Племя Расщелины заметило отсутствие молодой соплеменницы, единодушно с ленцой поахало. Было и пожимание плеч, заглянули в два-три ущелья, еще поахали… на том и успокоились.

Когда с течением времени крики убитой перестали терзать совесть чутких жителей долины, они, эти отзвучавшие крики, зажгли их любопытство. Хоть и немного смогла высказать похищенная обитательница утесов, хоть и мало что из выкрикнутого ею можно было толком разобрать, но одно монстры поняли: язык ее оказался намного богаче, чем их детское лепетание. Ибо язык их действительно базировался на лепете первых беглецов. Хотя за время самостоятельной жизни он и обогатился названиями увиденного и изобретенного ими, но сохранил даже высокую детскую тональность.

Как развить речь? Страх перед племенем Расщелины, страх перед содеянным ими самими мешали мужчинам вернуться на берег и найти другую женщину, чтобы от нее научиться.

Что же им оставалось делать?

Пока они так маялись, решение приняла другая из женщин Расщелины. Следует задаться вопросом, почему это произошло. Почему после неизмеримо длительного периода, когда напрочь отсутствовало всякое любопытство и желание высунуть нос за пределы территории трибы, одна из них решилась на это. Она поднялась на гору, где находились орлиные гнезда, и остановилась, глядя вниз. Что она увидела, мы знаем, ибо это зафиксировано в истории.

Внизу, в долине, группа монстров занималась чем-то у реки — водного потока неведомой ей мощи. До сих пор женщина видела лишь мелкие горные ручейки, сочившиеся по скалам. Она испугалась, едва не убежала обратно, однако пересилила себя. Они копошились внизу, эти ужасные создания, монстры. Впрочем, того, что делало их монстрами, она сверху не разглядела. Они свободно передвигались внизу, голоса их возносились кверху, говорили они так же, как и люди ее племени, но высокими детскими голосами.

Что ее туда погнало? Мы этого не знаем. Что-то нарушило ритм ее жизни. Что именно? Веками — мы пользуемся несколько сомнительными единицами измерениями времени — никому не хотелось покинуть родных утесов. Но так же, как не слишком давно и по неизвестной причине начали рождаться у них монстры, так теперь одна из них совершила невиданный ранее поступок, противоречащий естеству, как эти женщины его понимали.

Она продолжила спуск, затем остановилась. Какие-то странные существа сидели на дне долины. Приглядевшись, она поняла, что это не живые существа, а нечто, сделанное из стеблей бледного длинного камыша, густыми зарослями покрывшего разлив реки в устье. Камыш отсвечивал в лучах солнца, а возле сделанных из него хижин сидели монстры.

Женщина заставила себя пройти вперед, медленно, стараясь видом своим показать, что не замышляет зла. Ведь эти создания подвергались издевательствам и пыткам у них, на утесах. Она и сама приложила к этому руку. Они увидели ее, повернулись в ее сторону, толпясь и толкаясь.

Она мерно ступала, направляясь вниз.

В сторонке от монстров сидели два громадных орла, каждый с нее ростом, дожидались рыбки. От реки подбежал мальчик, бросил орлам рыбу, увидел гостью — испугался и отбежал к сверстникам.

Никто ей не угрожал, однако нервничали монстры не меньше, чем она сама. Женщина стояла перед ними, не зная, что делать; они стояли, глазели на нее.

Она скользила взглядом по их висячим грыжам. Выглядели они менее страшно, чем у младенцев, ибо казались уже не такими непропорционально большими по сравнению с размерами тела. Раньше она взрослых монстров не видела. У одного из тех, что постарше, грыжа оказалась искалеченной. Не сразу поняла она, что этот монстр в младенческом возрасте пострадал от ее соплеменниц.

Монстры волокли ствол упавшего — или сваленного — дерева. Женщина почувствовала усталость, ибо одолела дальний путь, и опустилась на это бревно. Они медленно окружили ее, глазея в низ живота, голый в это время, между двумя полными лунами, когда кровь не вытекала.

Она ясно видела все, что отличает их от нее, и они тоже пытались уловить эти отличия.

Один из взрослых монстров сел рядом с ней, шаря глазами по ее лицу, груди, отвисшим под тяжестью собственного веса молочным железам, по животу и ниже. Она вытянула руку и боязливо коснулась его трубки, мгновенно затвердевшей, прыгнувшей в ее ладонь, горячей и пульсирующей.

То, что привело ее сюда, бросило их друг к другу, и они слились, трубка его оказалась в ней и вела себя как ей и полагается.

Они посмотрели друг на друга с серьезным видом и разделились.

Опять уселись рядом. Она с любопытством взвешивала в руке его трубку, теперь пустую и вялую; он гладил и мял ее тело.

Родители, достаточно заинтересованные в развитии детей, чтобы бросить взгляд в детские комнаты, смогут достаточно точно сказать, что происходило в тот момент между двумя дикарями. Они подобное наблюдали.

Раздетые по случаю предстоящего купания или просто для смены одежды маленькие мальчик и девочка стоят друг против друга, с любопытством нашаривая глазами особенности сложения.

— Это у тебя почему? — придирчиво, как бы заметив непорядок, спрашивает девочка голосом крохотной старухи.

— Потому что я мальчик, — категорически заявляет ее братец, в такт словам виляя задом. Он хватает кончик своего «прибора» двумя пальчиками, оттягивает живую пружинку вниз и разжимает пальцы. Все это время он воинственно хмурится — не на сестру, а на какого-то воображаемого противника одного с ним пола.

Девочка, наблюдая за его упражнениями, тоже хмурится, опускает голову вниз, разглядывая расщелину пониже своего живота, и изрекает:

— Зато я красивей тебя.

Мальчик, уставившись туда же, как будто видит там какую-то угрозу, что-то опасное, вызывающее. Он в нерешительности перекатывает в мошонке шарики своих яичек.

— У меня мне больше нравится, чем у тебя, — говорит девочка, но делает шаг к мальчику. — Дай потрогать.

Тот закрывает глаза, задерживает дыхание, ощущает, как сестренка хватает, тянет, катает.

— Теперь я, — требует он.

Он тычет пальцем в ее природную трещину и провозглашает:

— Моя пиписька лучше!

— Нет, моя лучше!

С ними в комнате две девушки-рабыни, их няньки. Они наблюдают эту игру-прелюдию с мудрыми улыбками знатоков. Улыбки относятся к мужу одной и любовнику другой.

Ужимки мальчика рабыни сопровождают мимическими упражнениями, означающими примерно: «Ну что еще можно ожидать от парня?» Обе проявляют некоторое беспокойство, когда пацан начинает бесцеремонно шуровать пальцами в щелочке сестры. В конце концов, девочке надо сберечь плеву.

Одна нянька грозит пальчиком:

— Мамочка рассердится, если увидит!

Мальчик переключает внимание на прическу девочки, дергает ее за волосы и робко целует в щечку. Сестренка обхватывает его обеими руками и обнимает. Рабыни изображают на физиономиях умиленный улыбки.

Игра девочки пяти с небольшим и мальчика на год помладше. Игра эта больше не повторится. На следующий год девочка будет увлеченно нянчить своих кукол и куколок, а мальчик станет легионером, грозой крепостных стен врага.

Может быть, вы считаете, что я описываю эти сцены с неумеренной дозой уверенности? Я, однако, считаю свою уверенность обоснованной. И сейчас я попробую пояснить, на чем основана моя уверенность. Это объяснение представляет собой явное отступление от темы, может кому-то даже показаться неуместным.

Женился я с одобрения родителей на юной девушке, у нас родилось двое сыновей. Во мне бурлило честолюбие, я рвался в сенаторы, много работал, поддерживал и развивал необходимые связи; времени на жену и детей, к сожалению,

почти не оставалось. Мать из жены моей получилась прекрасная, взявшая на себя все заботы о сыновьях. Конечно, я тоже им всячески помогал, в армии они с моей помощью быстро сделали карьеру. Но оба погибли, сражаясь с германцами. После смерти их я с огорчением осознал, что мало знаю об этих молодых людях, всеобщих любимцах. Часто женатый во второй раз горюет о том, что упустил в первом браке. О сыновьях я часто и помногу задумывался, когда это им уже ничем не могло помочь. Первая жена моя умерла. Я долго жил один, болел. Друзья уговаривали меня жениться вторично. Я вспоминал первую жену с нежностью, сожалея, что не смог уделить ей больше внимания при жизни.

Во время болезни в дом мой прибыла одна очень дальняя родственница — молодая девушка по имени Юлия. Я сразу понял причину такой заботы. Мать Юлии, разумеется, рассчитывала, что ее состоятельный родственник сделает «что-нибудь» для ее дочери и для ее семьи. Но семья эта — целый город, не меньше! Замечено, что, приняв участие в одном члене многолюдной семьи, автоматически получаешь на шею всех его родственников. Юлия оказалась девушкой очень милой, внимательной, заботливой, тактичной; о своих нуждающихся братьях и сестрах она ни разу не заикнулась. Я восхищался ее простотой и искренностью, наслаждался свежими наблюдениями провинциалки, внимательно следившей за всем происходившим, стремившейся приобщиться к элите. Я всегда полагал, что ей нравлюсь, хотя и одергивал себя постоянно, ибо чего может ожидать старик от привлекательной девушки, втрое его младшей… Зачастили в гости молодые люди, родственники и знакомые, многие из них с серьезными матримониальными устремлениями. Вздыхая, я ждал, когда кто-либо из них уведет от меня Юлию, и в то же время не переставал вспоминать покойных жену и детей.

Наконец я обратился к Юлии с предложением выйти за меня замуж, обставив это как сделку. Она родит мне двух детей, и я ничего более от нее не потребую. А она и дети ее будут должным образом обеспечены. Юлия согласилась, хотя и не без колебаний. Ведь увивались за нею и молодые. Но богачей среди потенциальных женихов не оказалось. Кроме того, я ей нравился как друг, как собеседник, наставник. Ей нравилось меня слушать, она говорила, что много от меня узнала, многому научилась. Поначалу Юлия, надо признать, была девушкой в высшей степени невежественной.

Однако тут же начались неожиданности. Естественно, я ожидал, что такая здоровая, весьма упитанная девушка («моя маленькая куропатка») с легкостью произведет на свет потомство. Но ее первая беременность протекала тяжело, с осложнениями, а роды и того хуже. Юлия объяснила это тем, что в детстве тяжело болела и постоянно недоедала. Попроси она отменить вторую часть нашего договора — рождение второго ребенка, — я бы, разумеется, согласился. Мало радости было наблюдать за ее мучениями при первой беременности и в родах. Но Юлия оказалась девушкой твердых принципов, эта куропатка, и, стиснув зубы, героически вытерпела вторую беременность. Тоже протекавшую не лучшим образом.

Оба ребенка сразу после рождения попали в руки девушек-рабынь из детского флигеля. И мать с тех пор, казалось, вообще ни разу даже не вспомнила об их существовании. Мне, разумеется, не пришло в голову добавить в наш договор к пункту о рождении детей условие «…и быть им матерью». Когда я обратил внимание Юлии на то, что она безразлична к детям, она с плохо скрываемым раздражением сообщила мне, что «этим деликатесом уже насладилась досыта». Так я узнал, что она была старшим ребенком в многодетной семье. А поскольку мать Юлии оказалась женщиной весьма слабого здоровья, ей пришлось присматривать за всеми младшими братьями и сестрами с помощью весьма нерасторопной рабыни, сбежавшей из большого поместья, где плохо обращались с рабами. Рабыня эта, гречанка, почти не знала нашего языка. И Юлия поклялась себе выйти замуж только за того, кто снабдит ее собственными рабами. Весьма неожиданный размах для девушки из крохотного поселения в глухой провинции. Однако теперь я понял, почему Юлия согласилась с предложением матери отправиться ко мне в услужение. Стали понятны и ее колебания при заключении нашего «брачного договора». Условие родить двух детей для нее казалось весьма обременительным.

Юлия призналась, что никогда в жизни не испытывала ни намека на материнские чувства. Когда она спрашивала свою мать, почему она кормит и моет своих братишек и сестренок, а ее братья от этих обязанностей освобождены, мать отвечала, что «так уж повелось». Что по этому поводу думала рабыня-гречанка, осталось неизвестным. Ее мнением никто не поинтересовался.

Такого рода позицию Юлии окружающие принимали с энтузиазмом, хотя она и не могла понять, почему люди смеются над ее замечаниями и усиленно нахваливают ее саму. Сначала моя жена просто говорила то, что думает, не заботясь о популярности. Но смелость и необычность высказываний способствовали росту ее сомнительной славы в кругах, кичащихся своим цинизмом, «усталостью от жизни». Ее свежесть и естественность вошли в моду. Юлия сблизилась с ничтожествами, которых я не переносил, и мало осталось в ней от прежней провинциалки.

Я говорил Юлии, что ее поколение кажется людям моего возраста эгоистичным, аморальным, ссылался на ее собственную мать, известную набожностью и твердостью характера. Юлия выслушивала меня с интересом, но так, как будто речь шла о чем-то постороннем, ее не касающемся. Как будто я сказал ей что-нибудь вроде: «Знаешь, что в Британии есть племена, которые раскрашивают лица синим?» «Надо же, — ответила бы она с легким налетом любопытства и недоверчивости. Но она знала, что я всегда говорил ей правду. — Синим, да? Надо же… интересно…» К окружающему миру Юлия действительно относилась с открытостью и искренним интересом. Потом она стала известна как женщина аморальная и эгоцентричная, как и другие дамы ее круга, и я уже вполне мог представить ее, с ее честным лицом проявляющей искренний интерес к какой-нибудь гнусной оргии. «Неужели? Надо же… интересно. Надо бы попробовать».

Юлия никогда и близко не подходила к детскому флигелю, а я проводил там любую свободную минуту. Самые важные государственные дела не интересовали меня так, как мои дети. Даже когда они еще были грудными младенцами, я находил в них источник вдохновения, а когда им исполнилось три, четыре, пять лет — каждый день приносил открытия. Нянькам я не докучал, в основном наблюдал, не вмешиваясь, с детьми общался, лишь когда они сами подбегали ко мне, ласкаясь или жалуясь на что-нибудь. Как-то раз я услышал, как одна нянька сказала другой:

— Матери у них нет, но дедуля возмещает все с лихвой.

В один из этих дней, полных открытий, в мой дом доставили кучу документов по истории племени Расщелины и монстров, свидетельства о рождении первого мужчины. Материал отправил мне ученый, прежде курировавший меня, предлагавший ту или иную тему, представляющую интерес. Я уже распространил несколько работ, на которые обратили внимание — хотя ни одной под собственным именем. Данное предприятие меня просто-напросто испугало. Прежде всего, сам материал. Древние свитки, обрывки свитков… старинный шрифт, чужие языки… Определенная систематизация налицо, но я бы расположил материал совершенно иначе. Всякий раз, когда я пытался определить свою позицию и подход к решению данной задачи, меня встречали непреодолимые трудности. Отпугивал не только масштаб задачи, мне казалось, что я не подходил для подобного исследования.

Но однажды в детской я стал свидетелем небольшой интермедии. Дочке, Лидии, было тогда около четырех, сыну приблизительно года два с половиной. Голого Тита Лидия видела сотни раз, но в этот день обратила на него особое внимание.

— А что это у тебя?