Но даже если в ком-то из альгарвейцев и сохранилось чувство стыда, никто этого не проявил – приготовления к взрыву они вели спокойно и деловито, полностью игнорируя бурлящую за спиной толпу.

Талсу успел уйти уже довольно далеко, как за его спиной грохнул взрыв, и он инстинктивно бросился на землю – сработал приобретенный за многие бои рефлекс. А через мгновение раздался другой грохот – подобный обвалу в горах. Это рушились древние камни.

Талсу встал и обернулся, чтобы посмотреть, что получилось у рыжиков. Ударная волна растрепала его волосы, а над местом взрыва висело огромное облако мраморной пыли, полностью закрывавшее всю картину разрушений. Но уже сейчас вид на площадь стал каким-то чужим. А когда пыль осела, вид улицы изменился раз и навсегда. Ничего уже не вернешь. Было больно, словно постоянно ощупываешь языком кровоточащую лунку на месте недавно вырванного зуба. И никто уже не кричал «Позор!». А вдруг этот взрыв поглотил и всех собравшихся у арки елгаванцев, и готовивших ее гибель альгарвейцев? Но Талсу отмахнулся от этой мысли. На обратном пути он все узнает, а сейчас главное – доставить штаны в целости и сохранности.

На обратном пути он шел уже не торопясь, и в его кармане позвякивало серебро. Облако пыли уже осело, и почти не поврежденная арка лежала на земле. Альгарвейцы действительно знали свое дело: ни один из ближайших домов не был поврежден. Правда, лавка торговца маслом скрывалась от глаз за кучей битого мрамора, но Талсу не пошел смотреть, уцелела ли она. А на вершине рукотворного холма местные мальчишки уже затеяли игру в «царя горы».

Но долго играть им не дали: тот самый офицер, что так хорошо говорил по-елгавански, завопил: «А ну, брысь отсюда!» И добавил несколько настолько крепких словечек, что пацаны, хихикая, горохом ссыпались вниз и разбежались. Но тут альгарвейцы (кстати, ни один из них не пострадал) начали отлавливать прохожих и создавать из них команду по расчистке завала. И прежде чем Талсу успел смыться, его тоже прихватили.

– За это хоть заплатят? – спросил он офицера.

– Пожалуй, так и сделаем, – помедлив, кивнул тот.

И Талсу весь день напролет перетаскивал с места на место под палящим солнцем корзины с обломками мрамора. Камень грузили в становой караван, который подъехал к месту взрыва как можно ближе. «Как можно ближе» означало, что до стоянки надо было пройти почти полгорода. Во времена Каунианской империи ничего не знали о становых жилах, и потому беспечные кауниане строили свои исторические памятники где попало, вовсе не считаясь с тем, как трудно их потом будет сносить. Когда у Талсу окончательно пересохло в горле, он зашел в одну из таверн на площади и попросил кружку пива. Альгарвейцы не стали ему мешать, но один из солдат тут же встал рядом, чтобы не дать ему сбежать через черный ход. Талсу выругался сквозь зубы: именно это он и собирался сделать.

Когда на город опустились сумерки, работа завершилась, и Талсу встал в очередь за вознаграждением. Он чувствовал себя выжатым как лимон. Ноги болели – все они были покрыты синяками и ссадинами. А после того, как он уронил на правую ступню здоровый камень, даже пришлось наложить повязку. Руки были не лучше – все в царапинах и кровоподтеках, и к тому же сорвано два ногтя. «Силы небесные! – пробормотал он. – А ведь мы сами заслужили такое обхождение!»

Когда подошла его очередь, он протянул израненную ладонь за деньгами, и альгарвейский офицер торжественно вложил в нее две медные монетки. Со сверкающими профилями короля Майнардо – брата короля Мезенцио, и теперь, милостью Альгарве, короля елгаванского. Талсу медленно перевел взгляд с подачки на лицо рыжика, но тот лишь скривился:

– Проваливай! И радуйся, что хоть что-то получил!

Талсу продолжал пялиться на монетки, все еще не в силах понять: столько платят за час работы, и то в самых худших местах. А ведь он проработал большую часть дня! И он брезгливо протянул свой заработок офицеру:

– Держи, мужик. Тебе они, видать, нужнее, чем мне.

– Ты хоть понимаешь, что я могу с тобой сделать? – взвился офицер.

– Можете продолжать изгаляться надо мной и дальше. Вот только мне от этого уже ни холодно, ни жарко, – пожал плечами Талсу. – Вы все пытаетесь подогнать нас под свой образец. Стачать нас, даже старых аристократов, вроде как по своей мерке. А как в нас под этот образец будете затачивать – это не нам решать.

– Подогнать вас под наш образец? – Офицер чуть не поперхнулся от удивления. – Разве в этом дело? Главное в том, что вы должны и будете нам повиноваться! – Он насильно сжал ладонь Талсу в кулак. – Забирай свои монеты. Ты их честно заслужил.

– Я заслужил раз в шесть больше, – проворчал Талсу и отошел в сторону. Он боялся, что его тут же схватят, но никто не обращал на него внимания. За первым же углом он остановился чтобы отдышаться: его одновременно душили страх и ярость. Надо же быть таким идиотом, чтобы ссориться с оккупантами! Это хороший урок – в дальнейшем он будет всегда держать язык за зубами!

– Ты где пропадал?! – встретила его горестным воплем мать, когда он ввалился в лавку, в которой нашла приют их семья. Но взглянув на сына, Лайцина чуть не забилась в истерике: – И что с тобой там делали? Тебя что, альгарвейцы палками били или нет?

– Или нет. Нет. Они просто поймали меня на улице и заставили разгребать каменный завал на месте взорванной ими мраморной арки подле рыночной площади. – Талсу скрежетнул зубами. – Тяжелая была работа. И они таки мне за нее заплатили. Но что взять с этих клятых рыжиков? Я даже не стал с ними собачиться из-за их паршивых медяшек.

Рассказывать матери о том, как он от этих монет отказывался, Талсу не стал. Работавший в соседней комнате отец с лязгом выронил ножницы.

– Они что, взорвали имперскую арку?

Талсу мрачно кивнул, и старый портной беззвучно выругался.

– Наверное, это и был тот взрыв, что мы слышали утром, – вздохнула Лайцина. – А я все гадала, что это такое было. Да, если бы у нас дела шли получше, уже давно какой-нибудь клиент рассказал бы нам все самым подробным образом!

– Дела, конечно, шли бы лучше, если бы здесь не хозяйничали альгарвейцы! – отрезал Траку и бросил на сына взгляд, полный негодования, словно тот был единственным виновником того, что елгаванская армия потерпела поражение. – А не хозяйничай здесь альгарвейцы, никто не стал бы сносить арку! Проклятие на их головы! Она стоит здесь со времен империи. Они не имели права разрушать то, что простояло столько веков!

– Но они выиграли войну, – устало сказал Талсу. В этот момент он словно забыл все то, что воодушевляло его некогда в бою против рыжиков. – И теперь они будут делать здесь все, что им угодно. Вот только они еще большие дешевки, чем наши аристократы. Или, скажете, нет?

Лайцина и Траку, не сговариваясь, суетливо оглянулись, проверяя, слышал ли, кроме них, слова сына еще кто-нибудь.

Но Аушра именно в этот момент решила спуститься в мастерскую.

– Кто это там дешевки? И при чем здесь наши аристократы? – спросила сестра, уловив лишь последние фразы разговора.

– Альгарвейцы, – процедил Талсу. И подробно рассказал ей, что оккупанты сделали с ним самим и с древним монументом.

– Ужас какой! – воскликнула девушка. – И что, они теперь по всему королевству такое творят? Так у нас вообще ни одной памятной арки и колонны не останется!

– Это всего лишь зависть, – вздохнул Траку. – Мы, кауниане, были великим народом уже в те времена, когда они по пещерам в шкурах прятались. И они не хотят, чтобы им об этом напоминали. И нам помнить об этом они тоже не позволят.

– А знаете, помнить о том, что ты потерял, намного проще, чем о том, что всегда было рядом с тобой, – вдруг сказал Талсу, разглядывая свои израненные ладони. – А что до меня, то я запомнил накрепко.

Гаривальд так до конца и не понял, с чего это инспекторы, вывезшие полдеревни и забравшие многих мужиков, не забрили в армию конунга Свеммеля и его. Разве что собирались пройтись по деревне попозже с более частым бреднем. Тогда бы точно забрили. Но человек полагает, а силы горние располагают, так что они сильно ошиблись, потому как, прежде чем они вернулись, альгарвейцы развернули наступление.

Ваддо каждый день орал на площади, что армия Свеммеля наступает, а альгарвейцы и прочая зувейзинская и янинская сволочь бежит без оглядки. Это он по хрусталику такое якобы слышал. Староста даже не поленился несколько раз снова притащить свой кристалл на площадь, дабы весь Зоссен мог послушать последние фронтовые сводки. И правда, староста не лукавил, хрустальный шар громогласно вещал то же самое.

Вот только однажды над деревней с севера появился косяк драконов. И были они размалеваны зеленым, белым да алым. Нет, ядер они не бросали, от них вообще никому никакого беспокойства не было. Только кружили и кружили над головами, что твоя мошка, скотины. И оттого в груди накапливалась тоска и страх.

– Да если мы побили энтих альгарвейцев, откуда же эта погань на наши головы взялась? – как-то спросил Гаривальда Дагульф, и шрам на его щеке нервно задергался. В тот день они пололи грядки, а полоски у них были рядышком.

Прежде чем ответить, Гаривальд привычно оглянулся – не подслушивает ли кто, и лишь затем горячо зашептал соседу на ухо:

– Коли ты думаешь, что стекляшка тебе правду скажет, так ты и Ваддо тогда поверь. Выйди на площадь с открытым хлебалом – уж он тебе наложит!

И оба расхохотались, чтобы скрыть тревогу.

– Ой как я хочу, чтобы конунг снова с нами поговорил, – добавил Гаривальд. – Его благородие, выходит, пинков не замечают. Ой как мне это по нраву.

– Это точно, – согласился Дагульф. – Да все эти городские – плесень, соврут – недорого возьмут, – и сплюнул в жирную унавоженную землю.

А меньше чем через неделю через Зоссен стали отступать войска в сланцево-серой форме. Одни солдаты говорили, по-городскому растягивая слова, другие могли изъясняться только по-фортвежски, третьи же говорили как люди – на понятном Гривальду и его односельчанам языке. Но на каких бы языках они ни разговаривали, все рассказывали вовсе не то, что показывали по кристаллу.

– А Херборн-то пал, – всхлипнул один из солдатиков, прихлебывая воду из кувшина и жуя кусок черного хлеба, который ему принесла Аннора. Парень был тощим, таким тощим, как разве что крестьянин к концу жатвы.

– Лишь силы горние знают, сколько наших ребятушек положили рыжики на западе. Все, что я могу сказать, так это счастье мне выпало огромное, клятая моя жизнь, что я не посередь них лег!

– А вот хрусталик говорит, что там еще идут бои, – протянул Гаривальд. Ежели взяли Херборн – столицу Грельцкого герцогства, некогда бывшего суверенным государством, а теперь являвшимся зеницей ока Ункерланта, то это как подлый удар под… под ложечку. Даже верить в такое было противно.

– Да засунь себе знаешь куда эту вашу стекляшку! – вскипел солдатик. – Да если бы мы все еще стояли в Херборне, да если бы нас альгарвейцы не прищучили как следует, думаешь, я бы с тобою сейчас разговоры разговаривал?!

И от избытка чувств он сунул недоеденную горбушку в мешок, за ней полетела фляга, и, утерев грязный нос замызганным рукавом, солдатик встал и, не оглядываясь, пошел на запад. Большая часть ункерлантской армии отступала по полям. О том, что они вытоптали большую часть будущего урожая, солдаты не думали.

Крестьяне не могли этого вынести, и некоторые бросались на защиту своих угодий. Кого-то из них солдаты просто в упор не замечали. Другие, как племянник Ваддо, считавший, что родство со старостой дает ему особые права, пытались сопротивляться. Солдатам было не до полей, не до деревенских старост. Озлобленного крестьянина просто сбили с ног и от души отпинали. Но мужик оказался крепким – он сумел подняться на ноги и попытался дать отпор. Тогда его снова сбили с ног и на сей раз били уже всерьез. Солдаты давно ушли, когда их жертва, хрипя, постанывая и спотыкаясь, притащилась в деревню.

– Они сказали, что, если я скажу еще хоть слово, они меня сожгут жезлами! – плакал здоровенный детина.

И глядя на его избитую морду, Гаривальд тихонько шепнул Дагульфу:

– Вот ты все спрашиваешь… А говорить много вредно для здоровья.

И друг понимающе кивнул в ответ.

На закате в деревню вступил еще один взвод. Они тоже отступали, но по-солдатски, единым отрядом. Это-то их и погубило.

Гаривальд допрежь не раз видал альгарвейских змеев в полете, но в бою увидел впервые. И рад бы был, кабы не видел такого никогда в жизни. Сначала они забросали отступающий отряд ядрами, а потом пошли пикировать, сжигая на лету все, что еще дышало и кричало. А когда смолкли дикие вопли заживо зажаренных людей, с поля потянуло паленым мясом.

А одно из разрывных ядер по нечаянности угодило в дом на окраине деревни. Так вот, от него ничего не осталось. Совсем ничегошеньки. А вдова, которая там жила, с тремя детьми аккурат в тот момент в доме находилась. И вся ее семья тоже.

Все время, пока длилась эта бойня, Ваддо скорбно молчал. Затем он встрепенулся и хрипло чирикнул, указывая на дымящиеся останки только недавно вошедшего в село отряда:

– Мы должны похоронить этих героев!

– Интересно, а что было бы, кабы они не вышли на околицу, а все еще гуляли по деревне, когда змеи прилетели? – пробурчал Гаривальд. – Кто бы тогда, я интересуюсь, хоронил нас?

Но Ваддо бросил на него такой злобный взгляд, что крестьянин, к своему собственному удивлению, спасовал и быстро ушел домой.

А на следующий день четыре конные пары приволокли ядрометы. Их установили на околице леса и тут же пустили в дело. Альгарвейцы наступали. Гаривальд сначала пытался не замечать их, но получалось плохо. А вскоре не заметить стало просто невозможно, потому что альгарвейцы стали метать ядра по деревне.

На полях взбухали земляные тучи, осыпаясь воронками. И Гаривальду впервые стало по-настоящему страшно: ведь это же хлебушек! Как теперь Зоссену пережить эту зиму? Если ему только доведется ее пережить.

И тут над толпой остолбеневших в своей скорби крестьян раздался голос одного из них, из тех, кто понюхал пороха в Шестилетней войне:

– Да очухайтесь вы, обормоты! Сейчас вас всех взрывами разнесет! И ваши дома тоже! Хорошо если двери сортира устоят!

Сам кричавший давно уже лежал на земле, прикрыв голову руками, и сразу было видно, что он знает, что говорит.

Во всяком случае, Гаривальд ему сразу поверил и тут же побежал к своему домику. Он надеялся, что у него еще есть время вырыть хоть маленькую, да «щель». Так солдатики называли окопы, которые им так и не пригодились. И тут же рядом взорвалось ядро. Гаривальд упал, оглушенный и покатился по земле. И все остальные тоже попадали на землю, не в силах сдержать криков ужаса. Кричали все, кроме одной женщины – она тоже упала, но вдруг ее голова дернулась и вывернулась вовсе непонятным образом. Встать ей уже было не суждено.

Долго еще шло сражение, но помаленьку ункерлантская артиллерия, подавленная превосходящими силами противника, стала стихать. Несколько человек из расчетов ядрометов бросились к лесу. Лежа на брюхе, Гаривальд тихо материл их – ведь их оставшиеся товарищи либо лежали без сознания, либо были серьезно ранены.

А потом сквозь Зоссен хлынул поток солдат в сланцево-серых мундирах. Угостить их можно было разве что водой из колодца, и на воду местные не скупились.

А на следующее утро объявился офицер и сообщил:

– Это отличное место для укрепрайона. Мы заставим рыжиков заплатить по всем счетам! С нами силы горние! А вы, крестьяне, переселяйтесь на запад. Если вам повезет, то сможете потом вернуться.

– Но ваше сиятельство, – попытался возразить Ваддо, – ведь в таком случае деревни больше не будет!

В ответ офицер поднял жезл и упер его в лоснящуюся физиономию старосты:

– Еще одно слово, паскуда, и я тебя прикончу! – И тут же принялся отдавать приказы, целью которых было превратить Зоссен в неприступную крепость. По крайней мере, в понятии того офицера.

Но уже следующий его приказ прервал отчаянный вопль полкового кристалломанта:

– Ваша милость! Рыжики прорвали оборону на южном направлении! Если мы попытаемся окопаться здесь, по нам ударят с фланга!

– Будь они прокляты! – зарычал офицер. – Мы ведь могли удержаться здесь!

Его скулы заходили ходуном, и лежавший поблизости Гаривальд услышал скрип его зубов. Но тут плечи офицера поникли.

– Кто бы там ни командовал, только сложить голову запросто так я ему не помощник. Отступаем! Снова отступаем!

Но некоторые из его людей, не дожидаясь приказа, уже начали короткими перебежками двигаться в сторону запада. И, похоже, опыт у них в этом был немалый. Гаривальд только дивился: это ж откуда надо было тикать, чтоб так навостриться!

– Староста! – загремел офицер, и Ваддо опасливо прихромал пред его не очень ясные очи. Губы офицера брезгливо искривились: – А, это ты. Слушай сюда: если в вашей глуши вдруг найдется кристалл, закопай его поглубже. Тебя ой как не обрадует, если я расскажу, что рыжики с тобой сделают, если его найдут.

И не дожидаясь ответа, он круто развернулся и ушел. Гаривальд видел нешуточную внутреннюю борьбу, отразившуюся на лице старосты: чью сторону взять – короля Мезенцио или конунга? Или свою собственную?

– Гаривальд! – вдруг позвал Ваддо.

– Чего тебе? – проворчал крестьянин. Он заранее знал, что скажет ему этот стручок. Куда ему копать землю, убогому-то, хромому! И оказался прав.

– Возьми лопату и ступай за мной, – приказал Ваддо. – Лучше спрятать кристалл подальше. А времени у нас, почитай, и вовсе нету.

В душе желая, чтобы староста нашел кого-нибудь другого, Гаривальд отыскал где-то лопату и вскинул ее на плечо. Староста заскочил в дом (который, кстати, совсем не пострадал от бомбардировки) и тут же появился с кристаллом в руках. Затем он повел Гаривальда к одной из воронок в своем огороде.

– Закопай его на дне, – угрюмо молвил староста. – Все равно земля сейчас дыбом встала – кто там докопается!

– Ой, чтой-то мне боязно, – вздохнул Гаривальд, но все же прыгнул в воронку и принялся за работу.

Однако от старосты любой гадости следовало ожидать, и потому он копать – копал, да с оглядкой. Мало найдется крестьян в Зоссене, кто сказал бы о старосте доброе слово. Даже если придут рыжики, им тут же добрые люди про него такого нарасскажут, что ему небо с овчинку покажется! Вот только и Гаривальду тогда тоже придется ох как несладко!

Размышляя подобным горестным образом, Гаривальд зарыл кристалл, присыпал его сверху землею и полез вон из воронки. По дороге домой он украдкой выкинул лопату.

А когда он ступил на порог родного дома, в деревню вломился первый альгарвейский бегемот. Гаривальд так и застыл на пороге, глядя на зверя во все глаза. Никогда в жизни он не видел подобных чудищ – ни на картинке, ни наяву. «Ой какая зверюга! Да что ж это делается?!» Рога чудовища были окованы железом, а кольчужная попона рыжела пятнами ржавчины – видно, немало боев повидала эта скотина! Тяжелая поступь бегемота сотрясала землю, и каждый шаг отзывался звоном ржавой попоны. А еще разило от него… не то как от загнанной лошади, не то как от козла – не разберешь. Но противно.

На спине чудовища сидели четыре альгарвейца – впервые в жизни Гаривальд увидел живых альгарвейцев. А за первой тварью из леса появились еще две. А под их прикрытием потянулись пехотинцы в килтах. Песочный цвет их формы напомнил Гаривальду забегавших в деревню по зиме волков – так же жадно рыскали между домами.

Один из сидящих на бегемоте рявкнул на языке, который считал ункерлантским:

– Есть здесь ункерлянт зольдатен?

– Здеся нету! – завопили сразу со всех сторон. И многие стали усиленно тыкать в сторону запада, куда ушли полки конунга Свеммеля.

Альгарвейский солдат рассмеялся, кивнул и перевел слова крестьян своим товарищам. Те тут же расплылись в благодушной ухмылке. «Да они же с головой не дружат! Только б им этого не показать!» – пронеслось в голове Гаривальда. Но оказалось, что альгарвейцы не так уж глупы и ничего не принимают на веру. Пехотинцы, разбившись на пары, тщательно обследовали каждый дом в деревне, и если находили какую красивую молодку, то тут же лезли ей под юбку. То там, то здесь раздавались возмущенные вопли, но альгарвейцы ничего плохого себе не позволяли – так, щупали девок, и все. Убедившись, что поблизости врага нет и никто не нападет из засады, они успокоились и стали вести себя благодушно. Даже слишком благодушно для захватчиков.

Наконец наступил торжественный момент, когда в деревню въехал непогрешимый во всех отношениях альгарвейский офицер. Он вел себя настолько высокомерно, что вся ункерлантская знать удавилась бы от зависти. И ункерлантским он владел в совершенстве.

– Где староста этой вонючей задрипанной дыры, лишь по недоразумению названной деревней? – пролаял он.

Ваддо, опираясь на трость, захромал к нему навстречу.

– Я здесь, ваша милость! – дрожащим голосом возвестил он.

Альгарвеец выругался и сбил калеку с ног. И, подкрепляя свои слова пинками, добавил: