Помоги проекту - поделись книгой:
— Да ну?
— Представь себе. Начнем с того, что в июле вы поженитесь.
— Действительно, хуже некуда.
— Не смейся. Ты полюбишь ее. Она забеременеет. В декабре у вас родится сын.
— Пока не вижу ничего ужасного.
— Конечно, ведь ты не прожил с Эми почти двадцать пять лет.
— Ага. Насколько я понимаю, твоя, то есть моя, то есть наша с тобой, судьба сложилась не слишком удачно. И ты хочешь все переиграть.
— Именно. Видишь ли, такая жена, как Эми, — не для тебя. Она будет ревновать тебя к занятиям наукой. Она станет требовать развлечений. Она будет донимать тебя разговорами о всяческой житейской чепухе. Из-за этого плюс рождение сына ты окончишь университет гораздо хуже, чем мог бы. Вместо того чтобы всерьез заняться теорией, тебе придется преподавать в колледже. И еще подрабатывать где только можно, чтобы свести концы с концами. Потому что со временем Эми родит еще двоих детей.
— Короче, меня ждет семейный ад.
— Не совсем так, Улле. Не совсем. Семья — это не ад и не рай, а всего помаленьку. Но главное, ты сам не заметишь, как начнешь опускаться, размениваться на поденщину и быт, как тебе будет уже не до науки. Очень скоро твоя любовь к Эми иссякнет, но ты не сможешь уйти. Будешь тянуть лямку, спать с нелюбимой женой, искать утешения в детях. И в конце концов возненавидишь Эми, а она отплатит тебе той же монетой. У нее вовсе не такой золотой характер, как, может, казалось поначалу. С первых лет супружества вы начнете ссориться — сперва изредка, потом все чаще и чаще, пока наконец ваша жизнь не превратится в сплошной затяжной скандал, в непрерывную истерику, отнимающую у вас обоих все силы. Эми никогда не простит тебе того, что ты оказался заурядным преподавателем, а не большим ученым, хотя причиной тому — она сама. Ты даже не заметишь, как пролетит время и тебе перевалит за сорок. Начнутся боли, недомогания, хождения по врачам. И вот однажды ты узнаешь, что неизлечимо болен. Все кончено, жизнь позади, осталось каких-нибудь два-три года.
Улле-младший вздрогнул.
— Ты поймешь, что прожил жизнь, ничего толком не добившись, попросту разбазарив ее. Ты взвоешь: «Неужто ничего не исправить?!» И тогда вспомнишь о своей давней догадке, о минус-времени. Как закоренелый безбожник, на пороге смерти уверовавший в бога, ты ухватишься за свою нелепую, дерзкую, гениальную идею. Ты бросишь все — преподавание, семью, ты уедешь в другой город и там, в дешевом гостиничном номере, работая днем и ночью, создашь свое уравнение, а потом и саму машину времени. И отправишься в свое прошлое, к себе — молодому… — Он достал из кармана блокнот и положил на столик. — Вот вкратце запись квантовой теории времени. Возьми. С этой минуты ты — гений. Тебе осталось жить двадцать шесть лет. Но ты проживешь их как великий, всемирно известный ученый.
Младший раскрыл блокнот, исписанный его собственным почерком. Полистал, задумался над одной из страничек и отчеркнул ногтем короткую формулу.
— Так, — сказал он, поворачивая блокнот и указывая на свою пометку. — Исходя из этого, решим одну маленькую задачку. Жил-был Икс. Он изобрел машину времени, вернулся в прошлое и убил юного Икс. Что произойдет?
— При чем тут убийство?
— А двадцать пять лет жизни с Эми? Куда их деть? Что происходит, когда следствие замыкается на причину?
— Не мели чепуху. Через двадцать шесть лет ты вернешься в этот самый день, окажешься на моем месте, расскажешь самому себе историю, которую только что услышал, и передашь блокнот. Вот и все. Мировая причинность не пострадает.
— Посмотри, — настаивал младший, тыча пальцем в записи. — Это же сфера Шварцшильда, только не в пространстве, а во времени. Глобальный коллапс времени, до тебя все еще не дошло?
— Повторяю, не мели чушь. Это не наш случай. Пока никто никого не убивал.
— А если убить двадцать шесть лет своей жизни?! — крикнул Улле-младший так громко, что за соседними столиками на них оглянулись.
— Тише. Прекрати. Наша встреча состоялась. И время пока еще не разверзлось…
— Пока еще, — произнес юноша, вставая и торопливо застегивая куртку. — Пока…
— Постой! — вскрикнул Улле-старший.
Опрометью Улле выбежал на улицу.
Скорее. Еще можно все исправить. Встретить Эми. Прожить жизнь — свою жизнь, какой бы она ни была. Скорее, пока не поздно. Пока не померкли солнце, и свет, и луна, и звезды, не разбился кувшин у источника, пока пространство и время не превратились в чудовищную нескончаемую карусель, где за последующим мгновением следует предыдущее, где не происходит ничего и никогда… Скорее.
Он несся, не чуя под собой ног.
— Улле-е!! — донесся сзади отчаянный зов.
Он увидел такси с огоньком на крыше, наддал, выскочил на обочину, бешено замахал руками. Такси мчалось по той стороне улицы, водитель явно не замечал его. Улле ринулся наперерез.
Завизжали тормоза.
Он даже успел оглянуться и увидеть надвигающийся юзом грузовик. Водитель с искаженным лицом выкручивал руль.
И он подумал: «Если Икс…»
А в следующее мгновение
он вышел из подъезда в искрящуюся круговерть сухой метели
он вышел из подъезда в искрящуюся круговерть
он вышел из подъезда
он вышел
ДВА ПУТИ К ДОМУ
Обычно он добирался до дому электричкой, но сегодня поехал на автобусе. Пускай дольше, зато не пришлось брести до вокзала навстречу ветру, перемешанному с колкой снежной крупой. А он изрядно навьючился: подарок жене, подарок дочке, мандарины, колбаса и прочая снедь, под мышкой коробка с электрической елочной гирляндой.
День прошел по обычному предпраздничному распорядку. С утра в лаборатории никто палец о палец не ударил. Слонялись, болтали, курили, изнывали, не зная, куда себя приткнуть. Наконец завлаб посмотрел на часы и сказал «пора». Стали сдвигать столы, сооружать бутерброды, специально сэкономленный спирт развели, бутылку положили остужаться между рамами, для конспирации обернув мятой «вечеркой».
Засиживаться он не стал. После первых тостов, когда все дружно закурили и загалдели, он улизнул и пустился рысцой по магазинам. Запарка с годовым отчетом вышла такая, что насилу успел запастись елкой, а подарки и прочее откладывал со дня на день, вот и дотянул до самого тридцать первого.
Стужа пробирала нешуточно. Он сновал по городу перебежками, от мясного к подарочному, от культтоваров к овощному, всюду — лихая предпраздничная сутолока; уже в сумерках, пронизанных слюдяными стрелами пурги, очутился возле планетария, на конечной автобуса. Никаких сил не осталось топать до вокзала, хотя электричкой почти вдвое быстрее.
Кое в чем на прежней квартире жилось удобнее — центр, все под боком, на работу пешком. Они переехали недавно, осенью; привычка к окраинной жизни давалась с трудом. В основном из-за езды, съедающей уйму времени. Утром собираешься, как в путешествие, — знаешь, что до самого вечера не попадешь домой, не забежишь за зонтиком или перехватить бутерброд. С другой же стороны, район тихий и зеленый. За окнами не трамвай, от зари до зари громыхающий, а лесок. Есть где прогуляться с дочкой, развеяться. С премии надо бы лыжи купить. А то уж обрисовывается животик, в его-то годы. Нет, хорошо, что прежний дом снесли. И главное — теперь без соседей. Не так уж много их было, соседей, и безвредные, не жлобы и не алкаши, но коммуналка есть коммуналка, что там говорить.
Подошло сразу два автобуса, оба маршрута годились. Он влез во второй, точнее, впихнула толпа; повезло, что нашлось свободное место, а то уже ноги не держали. Взгромоздил на колени портфель, авоську, коробку с гирляндой. Окно заросло льдом наглухо. Предыдущий пассажир протер на уровне глаз круглую дырочку, уже подернутую тусклой плесенью инея. Он подышал, потер перчаткой.
Автобус заурчал, зашипел дверной пневматикой, тронулся. Радужными одуванчиками за окнами поплыли фонари.
Хорошо. Хорошо ехать домой, усталым и навьюченным. А дома жена, дочка, елка, и завтра можно отоспаться, благо праздник. Хорошо.
Праздник есть праздник, но самый лучший — Новый год. С Новым годом, с новым счастьем. А зачем оно, новое? Хватит за глаза и того, что есть. Он давно и твердо знал, какое оно, счастье. Это когда на работу идешь с удовольствием, а домой возвращаешься с радостью Чего еще желать человеку.
Даже не глядя в окно, он знал, где едет. Вот парк, музей, остановка. Поворот, еще остановка, напротив театр. Народу набилось битком. Теперь мост через реку, вираж на разводке, еще остановка. Несколько поворотов, и началась прямая четырехрядная магистраль, взбегающая на железнодорожный виадук.
Дальнейший путь автобуса он представлял смутно, никак не мог упомнить. От планетария к его дому пролегало два маршрута. Они разветвлялись за железной дорогой, возле радиозавода, и огибали район новостроек с двух сторон, встречаясь на автобусном кольце. Оба петляли неимоверно, челноком прошивая ряды панельных пятиэтажек. Он даже не пытался сориентироваться в этих зигзагах — ехал, думая о своем.
Вот и виадук. Внизу грохочет электричка, может та самая, которая обычно везет его с работы. Если бы он сидел в ней, через пять минут уже вышел бы на своей станции…
Убаюканный мерным покачиванием, он привалился головой к резиновой окантовке окна и смежил веки.
Его нежила зыбкая грань между явью и сном. Он вдруг вообразил, что выходит из электрички, в руках портфель и авоська, под мышкой коробка, и идет… Куда идет? Странный вопрос. Домой, мимо станционной будки к переезду, потом направо по дороге, обсаженной молодыми липами… Направо?
Ну да, так и есть, вперед и у переезда направо. Значит, он не пересекает путей. С чего их пересекать?
Но ведь автобус миновал виадук и оказался по ту сторону рельсов. Если смотреть по ходу электрички из города, то слева.
Он представил себе конечную точку своего пути. Его дом как раз посредине между автобусным кольцом и станцией. Дом, а кольцо и подавно, находится справа от железной дороги. Сейчас автобус едет слева от путей. И, нигде не пересекая их, приходит на кольцо. Которое, разумеется, справа.
Что-то тут не так.
Минуточку, разберемся. Когда он едет автобусом, на полпути встречается виадук. Внизу — железная дорога. Когда он едет электричкой, на полпути вверху — виадук. Два пути к дому пересекаются, это несомненно.
А дальше?
Электричка мчит прямо, автобус петляет слева от нее. И в конце концов привозит его к дому. Который справа. Вот такая задачка на топологию пространства.
Чушь, бред. Сколько раз уже так ездил, А теперь вот попробовал представить все в целом и запутался. Выходит, его дом — и справа, и слева от железной дороги.
Ну и заскок. Конечно, от усталости. Плюс три стаканчика разведенного спирта.
Что тут долго думать. Надо будет на неделе купить в киоске план города. Новый, на котором обозначен его микрорайон. Тогда виадук, железная дорога и автобусное кольцо встанут на свои места, сложатся, как хитроумная головоломка, в четкую двумерную схему. Что справа — то справа, что слева — слева.
Но эта мысль пронеслась в его мозгу мутным облачком и канула бесследно — он заснул, привалившись виском к окну.
Заснул, точно провалился сквозь явь.
Надсмотрщик все-таки углядел его.
— Вставай, падаль! Ишь, разоспался!
Заскорузлый от крови плетеный бич обрушился на него, притулившегося в расселине, за известняковой глыбой, похожей на овечий череп. Корчась под ударами, №CMIXX выкарабкался из своего убежища, подхватил кирку и мешок, что есть духу припустил вниз по склону.
Надсмотрщик попался добрый, даже не посмотрел, какой номер выжжен у него на лбу. А мог ведь сказать жрецу, и тогда №CMIXX лишился бы вечерней чашки настоя. И хлестал не сплеча, видать, разморила жара. Так, поглаживал.
Он добежал до дна, где в сверкающих соляных разломах копошились такие же, как он, обтянутые исполосованной кожей скелеты. Второй надсмотрщик не стал его бить. Хмурым кивком указал — давай, мол, работай.
Не помня себя от радости №CMIXX взялся за кирку. Он-таки ухитрился поспать в тени, переждав самое тяжкое время, когда солнце вздымается в зенит и отвесно обрушивает свою пылающую ярость на бритые клейменые головы. Мало того, проделка сошла ему с рук. Мысленно он возблагодарил вездесущего Нгоа.
Соль брызгала из-под кирки. Несколько крошек попало ему на плечи: присолив свежие рубцы. Он зашипел от боли и умерил свое рвение.
Наконец он наколол целую кучу и сгреб ее в мешок. Кряхтя, приладился, рывком взвалил ношу на загорбок. Обсыпанный соляной пудрой, ребристый груз въелся в его незаживающую спину. От боли пошла кругом голова.
Бич свистнул и огненным кольцом обвил его бедро.
— Мало берешь, — прикрикнул надсмотрщик.
№CMIXX сбросил мешок наземь и снова принялся колоть проклятую соль.
Солнце ползло к краю ущелья. Тень от западного склона почти дотянулась до соляной залежи. Когда он поднимется к повозкам и вернется с опорожненным мешком, наверняка найдется местечко, чтоб поработать в тени. А это не в пример легче.
Ближе к вечеру надсмотрщики не так лютуют и мух меньше.
После того как солнце скроется за скальным, гребнем, работа считай что кончена. Два-три мешка — и все. Потом их отведут в барак, дадут похлебки. Поевши, они встанут на молитву вокруг чана с настоем священного гриба Нгоа. И настанет главный миг в жизни, за который ничего не жалко, — жрец зачерпнет из чана и плеснет в чашку бурую горькую жижу. Благодатный настой, дарующий сон и забвение, уносящий в иной мир, где нет ни зноя, ни мух, ни бичей, ни обжигающего спину мешка…
Он проснулся, едва автобус остановился на кольце, подхватил свою поклажу и вышел в искрометную пургу.
Всю жизнь ему снился один и тот же кошмар, и каждый раз он просыпался счастливым — оттого, что это всего-навсего сон.
ЧУДО ДЛЯ ДРУГИХ
То, что бывает в детстве, остается навсегда.
Мальчиком он иногда видел странный сон. Снилось, что он идет по цветущему лугу. И на его пути высится НЕЧТО. Красота? Счастье? Он не мог объяснить наяву. Во сне он понимал ЭТО.
Стоит приблизиться и протянуть руку, ОНО исчезает, и мальчик остается один в бескрайней степи, жесткой, как звериная шкура, выдубленной звездными дождями и гулким пространством. От страха он просыпался и долго цеплялся потом за краешек уплывающего бесследно НЕЧТО.
Сон преследовал мальчика только во время тяжелых простуд, когда температура поднималась почти до сорока и его горячее тело словно бы никак не помещалoсь в дуШной постели, а мать ночами плакала от бессилия, сидя возле его кровати с кружкой морса. Он вырос и забыл тот сон.
Что это было? Ведь, в сущности, нам ничего не известно о том, что такое наш сон. Что есть человек? Вернее, человеческий мозг?
Нам только кажется, будто мы знаем что-то о себе.
Мальчика звали Витей. Со временем он стал Виктором Терентьевым, студентом физико-математического факультета. Рассказ о его жизни следует начать со дня 28 июня 19… года, когда он сдал последний экзамен летней сессии за третий курс.
Зайдя домой, он набил ненужными отныне учебниками авоську и отправился в университетскую библиотеку.
Там он сдал книги, сунул авоську в карман и вышел на тенистую улицу, готовый к двум месяцам сплошного безоблачного отдыха.
Радости нужна бесцельность. Он бродил по городу просто так. Зашел в Старую Крепость, долго слонялся по узким запутанным улочкам; булыжная мостовая делала шаги неровными и ломкими.
На террасе летнего кафе, под полосатым тентом, он выпил чашку кофе и снова углубился в булыжные лабиринты, направляемый той спокойной и нетребовательной радостью, которая присуща отжившим свое людям, но посещает изредка и двадцатилетних. Через красный зев Львиных ворот он покинул крепость и по горбатому мостику через крепостной ров вошел в Парк Победы.
Миновал гранитный обелиск, обогнул цветник, пруд с лебедями и попал на свое излюбленное место — детскую площадку, где когда-то сам качался на качелях и копался в песке. Сюда он приходил только в минуты радости. Усаживался на скамейку и позволял себе не думать ровным счетом ни о чем.
И вот теперь Виктора объяла удивительная эйфория — просто оттого, что он есть. Он ощутил все свое тело, свое существование в мире и весь мир как бесконечно яркое, праздничное, как само по себе изумительно прекрасное целое…
Такое ощущение не могло окончиться ничем, не могло бесследно погаснуть, Он смотрел на играющих в песочнице детей, и внезапно ему стало ясно, ЧТО должно произойти, ЧТО сделает он, Виктор.
Над песочницей пойдет дождь из апельсинов.
Покамест это самому Виктору казалось забавной шуткой. Подумать только, ДОЖДЬ ИЗ АПЕЛЬСИНОВ…
Поделиться книгой: