Фантастика-1968

— Бог мой, на самом деле в формуле могут быть сотни величин. Это не меняет сути дела. Так вот, бальзам превращает а в а3, b — становится равным b3, с — с3. И так далее. Вы это имели в виду? Бальзам усиливает все качества, утверждаете вы, плохие и хорошие — и какое-нибудь незаметное раньше с, превратившись в с3, может стать опасным. Я правильно вас понял? Не буду сейчас обсуждать вашу догадку. Допустим, она верна. Но объясните: почему надо прерывать опыт? Я не стал ни венецианским купцом, ни венецианским мавром. Бальзам позволяет мне лучше думать — и только.

— Вы приняли бальзам сорок восемь минут назад. Еще четверть часа — и нейтрализатор не подействует.

— Что ж, прекрасно. Поймите, Жерар, у меня бальзам усиливает только мышление.

— Неизвестно. В других обстоятельствах…

— Бог мой, как вы сегодня недогадливы! Вы же видели: сила мышления, будучи увеличена, проявилась даже непроизвольно. Она прорвалась, понимаете? Но только она одна! Согласно вашей гипотезе это редкий, но благоприятный и безопасный случай. Так почему бы нам этим не воспользоваться? Ведь и дальнейшее изучение бальзама пойдет быстрее, если мы будем лучше соображать.

«Смешно, — подумал Десень, я пытаюсь состязаться с ним в логике. Это его стихия. Логика и упрямство… Впрочем, тут сложнее: упрямство, подхлестнутое бальзамом, заставляет служить себе логику. Конечно, все дело в бальзаме! Появился этот самый с3. Иначе Поль увидел бы опасность… Глупое положение. Чтобы прекратить действие бальзама, нужно принять нейтрализатор. А чтобы Поль принял нейтрализатор, должно прекратиться действие бальзама. Заколдованный круг. И как еще заколдованный!..»

— Я ожидал от вас большей решительности, — говорил Миар. — Видимо, путешествия расслабляют волю исследователя. Все эти поездки, прогулки, плавания слишком приятный способ познания… Не принуждаю вас. Но мое право — решать за себя. Если за час я могу узнать то, на что при обычных условиях потребуется десять лет, зачем мне эти десять лет?

— Послушайте, Поль…

— Достаточно, Жерар. Не станем же мы принуждать друг друга. Каждый решает за себя. Так будет разумно и справедливо.

— Справедливо? — переспросил Десень.

Ему вспомнился постоялый двор у переправы через Рио-Гранде.

Однорукий Аумадо кричал тогда о справедливости, а рядом с ним лежали два пистолета, и Десень знал, что заряжен только один из них. Только один… Нелепая идея: то, что удалось с подвыпившим Аумадо, не удастся с Миаром.

Но другого выхода просто нет.

— Пожалуй, вы правы, — тихо сказал Десень. — Я согласен. Пусть будет по-вашему.

Он снял с полки склянку и протянул ее Миару.

— Вот бальзам.

Единственная возможность — сыграть на упрямстве и логике.

Пусть Поль что-то заподозрит; подозрительность — великолепный трамплин для глупости… и ума.

С этого трамплина прыгают одинаково.

— Поверьте, ничего не случится, — миролюбиво произнес Миар, принимая склянку. Он почти напевал. — Ничего не случится, ничего…

В глубине комнаты был полумрак, но Десень видел, какими точными движениями Миар отмерял в мензурке бальзам. «Там совсем темно, — подумал Десень, — что можно заметить в такой темноте?…» Внезапно Миар поставил мензурку на стол и с бутылью в руках направился к окну. Он внимательно всматривался в красную наклейку. Он прямо-таки впился в нее взглядом.

— Почему этот конец отклеен? — спросил он. — Посмотрите…

— Не знаю, — быстро ответил Десень.

— Мой бог, Жерар, кажется, вы хотите меня провести!..

— Но…

— Вы поменяли этикетки?

— О чем вы говорите, Поль?

— Ну, конечно! Теперь я понимаю, почему вы уступили… И так охотно дали мне эту бутыль.

— Это бальзам, поверьте, — сказал Десень. Голос его прозвучал, как надо, — очень честно, Миар пожал плечами.

— Я заметил что-то странное в вашем поведении. Не хотелось верить, что вы можете прибегнуть к таким… аргументам.

— Это бальзам, — повторил Десень. И снова его голос прозвучал, как надо.

Буркнув что-то, Миар поставил бутыль на полку.

— Когда вы это сделали? — спросил он. — Неужели еще до опыта?

Он взял другую бутыль, внимательно оглядел синюю наклейку и удовлетворенно усмехнулся.

— Ну вот. Здесь тоже наклеено не так. Я отлично вижу! Быть может, вы руководствовались самыми лучшими побуждениями, но, право, Жерар, вы злоупотребили моим доверием.

«Все-таки есть на этом свете справедливость, — подумал Десень, — даже встреча с Аумадо может чему-нибудь научить… Но как силен с3!»

— Вы ловко проделали это, — продолжал Миар. — Вот только слишком охотно передали мне бутыль с красной наклейкой. Я сразу подумал: почему? И вывод напрашивался сам собой… Ладно. Теперь все ясно, возобновим опыт. Ведь вы не будете мне мешать?

Десень смотрел, как Миар отливает из бутыли с синей наклейкой двойную дозу вязкой темной жидкости. «Что ж, на здоровье! Двойная доза нейтрализатора нисколько не повредит. А потом мы спокойно поговорим. Без этого проклятого с3.

Весь день шкипер до хрипоты ругал Даниэля Китца, всучившего ему амулет из змеиной кожи. Амулет должен был притягивать попутный ветер, но паруса «Рыбки» тяжело висели на реях. Воздух, прокаленный тропическим солнцем, был неподвижен. Шкипер клялся, что выбросит паршивый амулет за борт. Он поносил родственников Китца, потом всех англичан вообще, потом родственников всех англичан, пока не дошел — по какой-то странной ассоциации — до римского папы.

И тогда с оста потянуло ветерком.

— Вот, мсье, — сказал шкипер, показывая Десеню амулет, подвешенный на кожаном шнурке. — С этими штуками всегда так. Потребуйте с них как следует, и они все сделают.

С наступлением темноты ветер окреп. Шкипер настороженно прислушивался к поскрипыванию мачт, но парусов не убирал…

— Даниэль Китц продолжает нам покровительствовать, — сказал Десень. Он и Миар сидели за рубкой, там не было ветра. — Странный человек этот Китц.

Не могу представить, каким бы он стал, приняв бальзам. Из таких людей бальзам должен делать злодеев или святых. Вот оно, непостижимое…

— Может быть, — отозвался Миар. — Очень может быть… Вы знаете, Жерар, я до сих пор не освоился с нашим решением. Логически все правильно, тут не о чем спорить. И все-таки… Смысл науки в том, чтобы открывать людям новое. Но мы, открыв это новое, решили его не оглашать… Я хочу, чтобы вы меня поняли, Жерар. Нет никаких сомнений, что бальзам может оказаться и величайшим благом и величайшим злом. Но ведь это не впервые: порох, например, и добро и зло. В конце концов даже огонь, самое древнейшее открытие, тоже добро-зло. Нет другого пути для прогресса: нужно идти через такие открытия… Подождите, Жерар, я еще не все сказал. Так вот, я чувствую, что бальзам, с его каким-то совершенно особенным добром-злом, отличается и от огня, и от пороха, и от пушек. Но чем? Большей величиной добра-зла?

— Вы хорошо сказали, Поль: добро-зло… Да, любое открытие содержит это самое добро-зло. Но всегда видно, как используется открытие — для зла или для добра. С бальзамом иначе. Добро или зло — дать его Китцу? Добро или зло — дать его любому человеку?… Обычно открытия носились к тому, что вне человека. Во всяком случае, они не затрагивали человеческой сущности. И только бальзам… Машины возвеличивают или угнетают человека, но они остаются вне человека. Когда же вы начинаете менять сознание… О, тут можно сделать из человека прекрасного бога или мерзкого зверя!.. Да, Поль, современная наука преобразовала мир. Железные дороги, электричество, дирижабли, синематограф братьев Люмьер, опыты с телеграфированием без проводов… Но теперь я вижу огромный материк, еще не открытый наукой. Сознание человека, его мышление. Даже шире — сущность человека. Тут, как на контурной карте, отмечена только береговая линия. Мы пока не знаем, что там, в глубине материка. Власть тоже меняет человека. А что мы об этом знаем? Кто это изучает? Где формулы, по которым можно рассчитать, что получится из Китца, если дать ему власть Чингисхана или богатство Ротшильдов?… Нужно понять, каков человек.

— И каким он должен стать.

— Да. Не зная этого, нельзя использовать бальзам. Быть может, удастся открыть и другие средства воздействия на мозг, на сознание человека. С ними возникнет та же проблема. Мы вступаем в неисследованный мир… Странная мысль, Поль, но мне кажется, где-то впереди главная наука. Быть может, ее назовут человекологией. Наука о превращении человека в Человека с большой буквы. Наука о том, каков человек и каким он должен стать, в чем цель существования человечества. Иначе мы никогда не будем знать, что нужно человеку.

— Опасная наука. Найдутся оппоненты, которые будут возражать свинцом. Опыты придется ставить на баррикадах…

— Мой дед был коммунаром, Поль.

— Жаль все-таки, что надо молчать о десените…

Десень ничего не ответил. До слез обидно, когда убегает зайчик.

А ведь он был пойман, изумительный зайчик, о котором можно только мечтать…

К ним подошел шкипер.

— Команда собирается отметить праздник, — сказал он. — Отчаянный народ: у них только прокисшее бомбейское вино, но они осмелились пригласить вас, мсье Жерар, и вас, мсье Поль.

Десень рассмеялся, он насквозь видел шкипера.

— Мы придем, Жан, спасибо. Помнится, в Марселе нам доставили анкерок бургундского. Если отчаянный народ не будет возражать…

— Они неприхотливы, мсье.

— У меня в каюте, — сказал Миар, — вы обнаружите и кое-что покрепче. Справа, на полке.

— Я видел, мсье Поль. Издали. — Шкипер кашлянул. — Ребята будут довольны. Длинный Жорж с утра сочиняет тост…

Гудели туго натянутые паруса.

Маленькая шхуна, подхваченная ветром, отважно летела сквозь ночь.

— Мы даже не заметили, как прошло рождество, — тихо сказал Миар. — Подумать только, кончается девяносто девятый год. Еще несколько часов — и мир вступит в двадцатый век…

«Каким он будет, — думал Десень, — этот новый век? Век науки? Конечно. Век революций? Да. Век искоренения злобы, варварства, войн? Безусловно».

— Двадцатый век, — продолжал Миар, — вот кому принадлежит наше открытие. Мы не долго будем держать его в тайне. Наступает новое время — просвещенное, гуманное…

Десень молча пожал ему руку.

Что поделаешь, зайчик выскользнул и удрал. Ладно, зайчик, беги! Ты еще не раз будешь удирать. Но когда-нибудь мы тебя поймаем. Придет такой день.

Придет!

БОРИС ЗУБКОВ, ЕВГЕНИЙ МУСЛИН

Аквариумы

Сотрясая землю, обрушился грохот. Он вскочил на ноги, словно собака, на которую опрокинули котел с кипящей похлебкой. Огромный фургон уносился по бетону шоссе, оставляя клубы дыма, мгновенно превратившие Прайса в копченого угря. Прайс судорожно зевнул, пытаясь поймать ртом хоть капельку чистого воздуха. Нестерпимо заныли отекшие ноги. Вот уже в третий раз он отсыпается днем. Спит на грязных обочинах, скорчившись, между ревущей лентой шоссе и прозрачной стеной силового поля, защищающей от непрошеных вторжений изумрудные газоны частных владений. А чуть стемнеет, вновь, как ночной зверь, пускается в путь. Ночные странствия утомительны, зато ночью проезд по скоростной трассе стоит дешевле.

Прайс отряхнулся, выдернул из волос репейник и бросился к автомобилю. Со всех сторон слышался скрежет двигателей, лязгали и чавкали дверцы машин. Заспанные автобродяги вылезали из сточных канав и готовились к старту по сниженному тарифу.

Теперь не зевай! Проканителишься — застрянешь надолго. Он хорошо запомнил, как три недели назад, проезжая через Восточную Пустыню, попал в дорожную пробку, растянувшуюся на пятьсот миль. С едой было еще ничего — коробки галет и сухих завтраков сбрасывали с вертолетов. Но вода!

Он впервые испытал муки жажды.

Сгрудившиеся на шоссе машины превратились в раскаленные утюги. Обжигая пальцы, он откидывал звенящий от жары капот, опускал носовой платок в дыру радиатора и жадно сосал ржавую воду…

Прайс нервно нажал на стартер и, задевая соседние машины, выехал на трассу № 17 — Юго-Восток. Когда стрелка спидометра доползла до цифры «пятнадцать», он бросил руль. Машина пойдет сама. Вся власть на трассах — в руках кристаллических полицейских. Их сторожевые башни понатыканы через каждые шестнадцать миль. Править вручную бесполезно и опасно. Дорога напоминала вздувшуюся реку. Бесконечный поток жестяных клопов, до краев заполнивших стеклобетонную ленту, медленно стекал на восток, к океану. Впрочем, грех жаловаться: скорость — целых пятнадцать миль. Даже чуть больше.

Каждой ночью на сто миль ближе к цели. Подумать только, какие-нибудь две сотни лет назад люди передвигались на лошадях вдвое медленнее. Прогресс виден во всем!

Он привстал и высунулся в обзорную дыру на крыше машины.

Он увидел только такие же автомобильные крыши, которые тянулись до самого горизонта. Машины двигались без дюйма зазора, не отставая и не перегоняя друг друга, будто приклеенные.

В машине рядом что-то глухо стукнуло, будто упало человеческое тело. Прайс вздрогнул. Может, с соседом плохо и он повалился на пол? Лежит, уткнувшись носом в грязный резиновый коврик, схватившись рукой за сердце? Чепуха, просто шалят нервы.

Соседа сморил сон. Не больше.

Помочь все равно невозможно, дверцы плотно прижаты другими машинами.

Прайс проглотил успокоительную таблетку «Шок» и затих.

Лишь на всякий случай приготовил спасательные когти.

Под равномерный скрип рессор Прайс задремал. Ему снились похороны. Траурный кортеж медленно плыл под звуки электронного органа. Крышка гроба из лучшей хромоникелевой стали играла в свете луны. Черные вороненые роботы толпились у ворот кладбища… Пронзительный металлический голос заорал в ухо:

— Близок день страшного суда!

В следующее мгновение его стукнуло головой о приборный щиток, потом бросило на рулевую баранку так, что прогнулись ребра. Еще через секунду, намертво схваченный спасательными когтями, Прайс повис в них, как моллюск в клешнях рака. Когти, до крови впиваясь в кожу, оттащили назад, вдавливая в спинку кресла.

Оглушительный удар! Лязг раздираемого металла… Машина с воем сверлила воздух, падая в бездонную пропасть…

Голос с металлическим призвуком орал, перекрывая лязг и стук:

— Если хочешь уцелеть, покупай искусственные органы фирмы «Медикал-секьюрити»! Гуттаперчевая печень не боится ударов! Металлические суставы прочнее костяшек! «Медикал-секьюрити» — гарантия безопасности!

…Машина давно уже перестала кувыркаться, а Прайс никак не мог успокоиться. В висках стучало, перед глазами плыли радужные круги. Он сам старший коммивояжер «Медикал-секьюрити» и знает, что такое Проникающая Реклама… Знает понаслышке…

Но куда страшнее один раз испытать, чем сто раз услышать… Конечно, специалисты из отдела сбыта и конъюнктуры по-своему правы. Как иначе рекламировать товары автозатворникам, этим механизированным человеческим улиткам, не высовывающим носа из своих наглухо запертых металлических коробок? Моя машина — моя крепость!.. Как бы не так!

Прайс злорадно хихикнул, но тут же его тело пронизала электрическая судорога. Голубые молнии неистово застучали по крыше, от металлических частей посыпались искры. Запахло жженой резиной…

— Каучуковые изоляторы марки «Трум» спасут вас даже от электрического стула, — интимным шепотом пропел над ухом бархатный баритон.

Потом он задыхался и плакал от едких слезоточивых газов — это «Галактический герметик» рекламировал непроницаемые прокладки для стекол и дверей.

И тут же, минуя всяческие герметические прокладки, его обдували струями ледяного воздуха. Он замирал до посинения, слушая хвалебный панегирик купальным трусикам с автоматическим и радиоактивным обогревом. Чья-то пухлая рука шарила за пазухой, и хихикающий женский голос осведомлялся, не желает ли он приклеить на грудь искусственную силоновую шевелюру, придающую деловому человеку исключительно мужественный вид. Толпа полиэтиленовых мертвецов царапала днище машины костлявыми пальцами, хрипло напевая стишки о самой лучшей на том и на этом свете антикоррозийной пасте…

Прайс понял, что попал в самый эпицентр воздействия Проникающей Рекламы и не обретет покоя ни днем ни ночью. Теперь единственная возможность спокойно отдохнуть — укрыться в гостинице, оборудованной специальными магнетощитами, непроницаемыми для психолучей Проникающей Рекламы. Конечно, гостиница, да еще с магнетощитами, — это роскошь, непредусмотренная трата, лишние десять монет, но он должен отдохнуть.

Как только стаял утренний туман, он свернул в сторону, выскальзывая из необозримой автомобильной реки.