Белое солнце пустыни

Зазвонил телефон, Алимхан снял трубку, позолоченную с инкрустациями; трубку поднес к уху, микрофон — ко рту. На лице у него появилась легкая улыбка.

— Здравствуй, князь, — сказал он в микрофон. — Что?.. Ну, конечно! С удовольствием!.. — Положив трубку, взглянул на Абдуллу. — Князь приглашает нас на мальчишник.

Абдулла, улыбнувшись, наклонил голову.

— А сейчас возьми мотор и поезжай за… — Алимхан, в свою очередь, улыбнувшись, сделал паузу. — За одной прекрасной барышней. Ты ее еще не видел — я сам знаком с ней всего две недели… Поезжай, шофер знает адрес.

Абдулла снова склонил голову, но теперь без улыбки, и, четко повернувшись, пошел к дверям.

Мотор, обгоняя конные экипажи, быстро двигался по улицам Петербурга. От громких звуков его клаксона шарахались в сторону лошади. Абдулла и в автомобиле сидел, как на коне во время парадного выезда: прямая спина, гордо поднятая неподвижная голова. Правда, внутренне он сейчас слегка морщился: ему не очень нравились поручения, связанные с женщинами хозяина. Суровый, самолюбивый воин, он считал эти поручения унижающими его достоинство. Но что поделаешь: его блестяще начатая и до сих пор также продолжающаяся карьера целиком зависела от Алимхана.

Шофер остановил мотор у подъезда красивого дома на Невском. Дверь квартиры на втором этаже Абдулле открыла хорошенькая горничная, вся в кружевах, рюшках и оборочках. Пропуская «красивого офицера», она «случайно» прикоснулась к нему мягкой грудью и, улыбнувшись, побежала доложить хозяйке.

Абдулла спокойно стоял в прихожей, ждал. Через минуту, не больше, из внутренних покоев появилась стройная и, казалось, совсем еще юная женщина — таким нежным и чистым было ее лицо.

Взглянув на нее, Абдулла замер: перед ним стояла та самая женщина, которую он когда-то увидел на станции Бологое и чей образ до сих пор носил в своем сердце. Нет, это, конечно же, была другая женщина, но у нее был тот же овал лица, те же огромные фиалковые глаза, та же ласковая, чуть дразнящая улыбка.

Она протянула ему красивую, с узкой ладонью руку и неожиданно низким, чуть хриплым, но мелодичным голосом произнесла:

— Здравствуйте!.. Я Александра Дмитриевна. Для друзей — Сашенька.

Она кокетливо пришепетывала, и «Сашенька» в ее устах прозвучало как «Сафенька».

Абдулла двумя пальцами чуть сжал ее ладонь — в его лапище ее рука утонула бы почти до локтя — и глухо пробормотал свое имя.

На улице Абдулла, опустив глаза, распахнул перед Сашенькой дверцу и помог ей взобраться на высокую ступеньку авто.

Как потом выяснилось, он тоже понравился Сашеньке с первой встречи. Ей льстило, как этот суровый, гордый мужчина с мягкими движениями могучего тела смущался от одной только ее улыбки и краска проступала на его красивом смуглом лице.

…Обгоняя конные экипажи, они катили по главной улице города. Абдулла сидел впереди, рядом с шофером, все еще напряженный и поэтому молчаливый. Сашенька склонилась к нему, почти коснувшись губами его уха. Абдулла вдохнул тонкий аромат ее духов, но, выросший в пустыне и привыкший различать множество запахов, он почувствовал также и нежный, волнующий аромат ее кожи.

— Скажите, Абдулла, у вас женщины ходят в чадрах? — улыбнувшись, спросила она.

— В чадрах, — вздохнул Абдулла, множество раз отвечавший на этот вопрос.

— Это ужасно! — воскликнула Сашенька. — Идти по улице и не видеть лиц женщин… Зачем же тогда на улицу выходить!

— Что поделаешь — таков закон нашей религии.

— Но ведь можно ужасно ошибиться!..

Абдулла понял, что Сашенька кокетничает с ним, и от этого улеглась его напряженность. Осталось только приятное волнение. Он слегка повернулся к ней, чуть не коснувшись усами ее пухлых губ, и, улыбнувшись, сказал:

— Нет, ошибиться невозможно. Красавица и под чадрой красавица. Это сразу понятно.

— Не понимаю… — Сашенька широко открыла свои и без того огромные глаза. — Ведь не видно ни глаз, ни губ, ни улыбки… — перечислила она самое лучшее в своем лице.

Абдулла взглянул в ее бездонные фиалковые глаза и, не удержавшись, пылко ответил:

— А если вы, госпожа Сашенька, наденете чадру разве можно ошибиться?!

— О-о-о!.. — проворковала польщенная женщина. — Лучшего комплимента я давно не слыхивала! Вы опасный человек, Абдулла!

— Я — опасный?! — подыгрывая ей, «удивился» Абдулла. — Помилуйте — я всего-навсего слуга вашего господина!

Сашенька, перестав улыбаться, замолчала, в задумчивости тихо произнесла:

— Да, да… господин… мой господин… — Погодя поинтересовалась. — Ну и что сейчас поделывает Алик?

— Алик? — переспросил Абдулла, не поняв, о ком она говорит, но потом сообразил, что так она называет Алимхана, правителя Бухары и всей территории до самого Каспия.

— Ждет вас, — коротко ответил он, больше не оборачиваясь и глядя прямо перед собой.

Проводив Сашеньку до кабинета Алимхана, Абдулла прикрыл за ней дверь, а сам сел напротив, не спуская с двери глаз, — минуты тянулись бесконечно долго. Он ругал себя за то, что сидит здесь, но все же не уходил — острые коготки ревности потихоньку впивались в сердце.

Наконец дверь распахнулась, вышла смеющаяся Сашенька, следом появился Алимхан, тоже веселый. Абдулла вскочил со стула, опустил глаза, но краем глаза следил за ними.

— А Абдулла будет не против? — весело спросила Сашенька у Алимхана.

— Думаю, он будет только рад, — ответил тот, целуя женщине на прощание руку.

…Абдулла вез Сашеньку обратно той же улицей. Она была все такой же многолюдной, полной пролеток и фланирующих людей; витрины магазинов ярко светились.

— Знаете, Абдулла, я, наверное, соглашусь на предложение Алимхана… — улыбнулась Сашенька, когда

Абдулла, подавая ей руку, помогал выбраться из мотора.

— Какое? — невольно вырвалось у Абдуллы; ни с кем другим он бы не позволил себе такого любопытства.

Сашенька улыбкой отметила его порыв и, помолчав, весело сказала:

— Посетить ваши края.

Она упорхнула к своему подъезду и скрылась в легком тумане, ореолом светящемся вокруг фонарей.

У Абдуллы забилось сердце — он действительно обрадовался.

Вскоре они покинули Петербург и выехали в Бухару. В дороге Алимхан придумал Сашеньке еще одно имя и стал называть ее по-восточному — Ханум.

— Почему Ханум? — спросила Сашенька.

— Ханум по-нашему — госпожа, — ответил Алимхан. — Ты будешь моей госпожой… Ты хочешь быть моей госпожой?

Сашенька с грустной улыбкой ответила:

— Какая рабыня не мечтает стать госпожой.

— Нет, нет! — с излишним пафосом закричал Алимхан. — Ты не рабыня, ты — моя госпожа!

…Лебедев, которого поместили в соседнем вагоне, всю дорогу читал, делал выписки; пейзажем за окном не интересовался.

Начались степи — милая глазу картина. Всадники-сорбазы встретили поезд и поскакали вдоль железнодорожного полотна, приветствуя своего господина и повелителя.

Алимхан, Абдулла, а с ними и Лебедев сошли с поезда на границе песков, где только еще прокладывалась новая колея, и в коляске покатили в Педжент вдоль штабелей новых деревянных шпал, вкусно пахнувших мазутом.

Сашенька осталась в поезде под присмотром многочисленной прислуги и охранников.

В Педженте в ту пору было лишь несколько глинобитных домов; отдельно от остальных располагалась таможня — небольшой двухэтажный дом белого цвета, окруженный глухим, белым же глиняным забором, — там поселился новый таможенник по фамилии Верещагин…

«Кавалер, храбрец, большой физической силы человек», как сообщил о нем Алимхан и рассказал о первом же деле, благодаря которому тот прославился и запомнился всем надолго: контрабандисты, набрав беспошлинного товару, стали уходить морем на баркасе. Верещагин выбежал из таможни с пулеметом и после нескольких предупредительных окриков в упор расстрелял баркас, изрешетил его. Баркас стал тонуть. Тех, кто доплывал до берега, Верещагин самолично брал в плен, оглушая ударами своего здоровенного кулака. Затем связал всех одной веревкой и так, гуськом, пешим ходом, доставил их в красноводскую тюрьму, тогда именуемую острогом…

Дворец, резиденция Алимхана, был почти завершен — высокое, отделанное цветными изразцами, с резными арками и балконами здание красиво выделялось на фоне окружающего пейзажа и предназначалось для отдыха и приема гостей.

Поселок вокруг быстро разросся — дворцу требовались рабочие руки, обслуга. Здесь, на побережье, остро пахло морем, было прохладно, особенно вечерами, и само море синим лоскутом далеко просматривалось меж глинобитными домами, особенно синее на фоне желтого песка.

Алимхан, Лебедев и Абдулла прошлись по комнатам, поднялись на второй этаж; Лебедев уже был в тюбетейке; он сделал несколько толковых замечаний по поводу конструкции здания, и мастера, следовавшие за ними, согласились с русским специалистом.

Потом все трое спустились в подвалы, где были сложены картины, утварь и прочие ценности, предназначенные для украшения покоев дворца; там они провели несколько часов, советуясь друг с другом, иногда споря, причем Алимхан часто уступал, поняв, что ему действительно попался редкий знаток Востока…

— А если вам будет скучно, можете посетить в таможне вашего соотечественника Верещагина, — сказал на прощание Алимхан Лебедеву. Затем он повернулся к Абдулле. — Ты встречался с ним?

— Приходилось, — усмехнулся Абдулла.

— Ну и как кончались ваши встречи?

— Пока вничью… как в шахматах.

— Неплохо. Верещагин крупный шахматист в своем деле!

…Они вышли из дворца, уселись в коляску и покатили на станцию, оставляя за собой шлейф песчаной пыли. Железнодорожная станция располагалась на границе песков, в трех часах езды от Педжента.

Алимхан обронил фразу, запомнившуюся Абдулле:

— Этот Лебедев умный человек. Смотри, чтобы он не сбежал в свою Россию. У русских это называется ностальгией.

— Я понимаю, друг Алимхан, — с легким оттенком иронии ответил Абдулла.

Алимхан, повернувшись, пристально посмотрел на него, и они оба рассмеялись.

В Бухаре цвел урюк, пахло свежей листвой, ароматным дымом от жаровен с горками желтого плова.

Здесь Алимхан был постоянно занят своими многочисленными делами. Абдулла же почти все свое свободное от поручений хозяина время проводил с Сашенькой.

Они гуляли по саду, окружающему роскошную резиденцию правителя, беседовали, играли в нарды — этой восточной игре обучил Сашеньку Абдулла, и она, сражаясь с ним, проявляла великий азарт.

Абдулла все больше привязывался к русской женщине, боясь этого и одновременно стремясь к ней. Он проклинал себя за возникшее чувство, стыдясь и терзаясь, ибо по-прежнему был очень предан Алимхану, но все равно стремился к Сашеньке, злясь на себя и на Алимхана, однако вел себя очень сдержанно.

— Абдулла, ты такой робкий, — смеялась Сашенька, заставляя трепетать его сердце.

Как-то, гуляя по саду, Абдулла рассказал Сашеньке о той молодой женщине, которую он когда-то увидел на станции, на российской земле — всю в белом, с белым зонтом, в белых по локоть перчатках, — рассказал о ее лице, о глазах, глядя при этом на Сашеньку. Это было почти прямое признание, но Сашенька «наивно» спросила:

— Абдулла, а ты, часом, стихов не пишешь? — и улыбнулась.

Абдулла обиделся. Он считал это занятие недостойным настоящего воина. Поняв это, Сашенька тотчас попросила у него прощения, ласково прикоснувшись к его плечу.

— Значит, тебе нравятся русские барышни? — спросила она погодя, когда он успокоился.

— Очень нравятся, — признался Абдулла. — Они красивые и светлые, как… — он поискал сравнение. — Как пустыня… — закончил он.

Сашенька сдержала смех, подумав, что Абдулла опять обидится.

— Наверное, еще никто не сравнивал женщин с пустыней, — заметила она как можно деликатнее.

— Для нас пустыня — это жизнь.

— Значит, женщина и жизнь одинаковые понятия? Да, Абдулла?

— Да.

— Все женщины?

— Почему — все?.. Я же говорил об одной… — Он страстно взглянул на Сашеньку, но та перевела разговор на другое:

— Абдулла, у тебя есть гарем?..

— Есть, небольшой… — ответил он.

— Скажи, какую из женщин твоего гарема любишь больше всех?

— Никакую, — отвернувшись, коротко бросил Абдулла.

— Но это же глупо!.. Если бы я была мужчиной и имела гарем, я бы любила в нем каждую женщину. Это же так прекрасно!.. Каждая женщина по-своему очень интересна.

Абдулла улыбнулся и пожал плечами, поняв, что она снова кокетничает.

…Однажды Сашенька вроде бы в шутку предложила Абдулле убежать в горы, которые белели вдали снежными вершинами, ослепительно сверкающими на солнце.