В Париж на выходные

— Он пришел из школы, наглотавшись гадости.

— Типа виски?

— Хуже! Ему ребята постарше дали какую-то прозрачную пластиночку, которая растворилась на языке.

— Экстази?

— Наверное.

— Дай мне его.

— Если он в состоянии. Сейчас посмотрю!

Началось! Я всегда с ужасом ждал момента, когда взрослая жизнь доберется до нашего мальчика. Это случилось в тринадцать лет. Джессика в такие моменты теряется.

Бобби взял трубку.

— Да!

— Что скажешь, сын?

— Папа, я знаю, что ты мне скажешь.

Бобби был всё еще навеселе, но уже и немного напуганным.

— И что именно?

— Что я дурак.

— Ну, почему же? Ты что, так дорого заплатил за свое счастье?

— Нет, они мне дали бесплатно.

— Да? И как ты думаешь, это потому что они такие хорошие люди? Им хорошо, и они хотят, чтобы всем было хорошо!

— Нет.

— А почему?

— Наверно, они хотят посадить меня на колеса. Сначала будут давать бесплатно, а потом, когда я без них не смогу, будут требовать денег.

— И как тебе такая перспектива?

— Пап, ну я же не дурак!

— Ты только что утверждал обратное.

— Нет, это ты должен был решить, что я дурак. А я просто решил попробовать, чтобы знать, что это, и больше уже не стремиться узнать. Один раз, на халяву!

— Тебе что, не понравилось?

— Нет, у меня башка трещит.

— Ну, алкоголики, знаешь, как похмелье снимают? Рюмочку с утра, и всё по новой!

— Нет, я больше не хочу.

Бобби замолчал. И я тоже ничего не говорил. А что тут скажешь?

— Пап, мне жаль, что я огорчил вас с мамой.

— Это хорошо, что тебе жаль, — вздохнул я, но всё же счел нужным усугубить. — Возможна еще одна причина, по которой эти хорошие люди хотели сделать тебе хорошо. Помнишь, мы говорили с тобой, чего могут добиваться от тебя определенного рода мужчины?

Это был точно выверенный удар. Я с полгода назад, не дожидаясь, пока за меня это сделают они сами, объяснил Бобби, кто такие гомосексуалисты и педофилы. И сейчас сознательно наслал на него вторую волну отвращения.

— Папа!

Первый взрыв возмущенного отторжения, потом задумался. Его мать ведет себя точно так же.

— Хотя, ты знаешь, один из этих парней, Вик… Он так погладил меня по щеке… Ой, меня сейчас вырвет! Мам, держи!

Он, видимо, передал телефон матери и выбежал из комнаты.

— На первый раз хватит? Джессика! Ты здесь?

— Не знаю, от твоих ли слов, или как запоздалая химическая реакция, но нашего мальчика сейчас рвет в туалете, — бесцветным голосом отозвалась моя жена.

— Это хорошо! Это от моих слов. Наверное, для первого разговора достаточно.

— Прости, я пойду посмотрю, как он, — заторопилась Джессика. — Я позвоню тебе перед сном.

— Я уже ложусь, у нас полночь. Но если что не так, конечно, звони.

— Конечно, милый. Целую тебя.

— Звони, звони! И, может, в школу его завтра не пускать?

— Я позвоню тебе завтра утром, и мы решим по его состоянию.

— Хорошо, спокойной ночи!

— Это тебе спокойной ночи — у нас шесть вечера. Целую тебя.

Я даже встал и сделал несколько шагов по темной комнате — свет я не зажигал.

Мое отношение к сыну меняется, как колебания маятника. То мне хочется, чтобы он никогда не взрослел и оставался маленьким, занятным, рассудительным кузнечиком, цепляющимся за мою руку, когда мы шагаем куда-то вместе, и болтающим, болтающим без передышки, время от времени забегая вперед и заглядывая мне в лицо. В другие моменты, когда я замечаю, как он уже вырос и как разумно иногда рассуждает, я хочу, чтобы он как можно скорее стал взрослым — человеком, с которым мы можем поговорить на серьезные темы, пойти выпить пива, поехать отдыхать вдвоем как два приятеля. Промежуток между двумя этими состояниями меня пугает — мне кажется, что Бобби может покинуть одно состояние и не перейти в другое, что он пойдет по кривой дорожке, что я его потеряю. Я вдруг подумал о Кончите с Карлито — для них этот самый опасный период был бы сейчас уже давно позади.

Эта мысль заставила меня выглянуть на улицу — дежурное сканирование. Окно Метека по-прежнему открыто, и занавеска мечется в нем парусом. Сквозь решетчатые ставни светятся несколько окон на третьем этаже. На четвертом, прямо напротив моих, два окна открыты, но света в них нет.

Куда делся Метек? Вернулся до меня и давно спит в своем номере? Загрузился куда-нибудь в «Фоли-Бержер» и появится только на рассвете? В любом случае, вернуться в отель он может только на такси, я его услышу.

Еще одна мысль пришла мне на ум — ночь, как известно, усиливает пограничные состояния. Я весь вечер проторчал у открытого окна, пусть в глубине комнаты и не зажигая света. А если и за мной кто-то следит? Вон хоть из этих открытых окон напротив?

Я встал и прошел в ванную. Уходя, я тоже расставил ловушки, чтобы знать, рылся ли кто-нибудь в моих вещах. Поскольку я здесь расположился ненадолго и разложил по ящикам лишь пару рубашек и трусов, без которых любой постоялец выглядит странно, ловушек было ровно три.

Моя кожаная туалетная сумочка лежала уголком к стене, вроде бы так, как я ее и оставил. Я недозакрыл ее молнию ровно на три зубчика слева и, соответственно, четыре справа. Подняв сумочку, я замер — молния была закрыта до упора. Горничная могла бы сместить ее, как угодно, протирая кафель, в который была врезана раковина, но залезать внутрь она не имела права.

Я подошел к шкафу и засунул туда голову, чтобы посмотреть на воротничок рубашки, висящей на вешалке. Я оставил его загнутым с одной стороны — так вот теперь воротничок был расправлен. Я вытащил рубашку и с величайшей предосторожностью залез двумя пальцами в нагрудный карман. Туда я положил засохший лист бука — я постоянно и именно с этой целью использую как закладки в книги, которые читаю, листья растущих под боком деревьев. Как бы аккуратно человек ни прощупывал карман с высохшим листком, тот обязательно раскрошится, а люди моей и смежных профессий вряд ли постоянно носят с собой гербарий с листьями основных пород деревьев, произрастающих на земном шаре.

Странное дело — листок был совершенно нетронутым, каждый зубчик был на месте. Но в туалетную сумочку и в шкаф точно лазили — и не случайные люди. Что это значит? Рубашку осмотрел человек, которого готовили так же хорошо, как и меня? Почему же тогда он прокололся с сумочкой? Или их было двое, и совершенно случайно опытному досталась сама комната, а в ванную пошел новичок? Как бы то ни было, мысль о том, что и меня, возможно, кто-то пасет, уже не казалась мне параноидальной. Хотя, разумеется, это мог быть дежурный негласный осмотр номера силами местной полиции, и ребятам не пришло в голову прощупать нагрудный карман летней рубашки.

Или мои вещи всё же просмотрела горничная — у меня не один раз в номерах пропадали деньги, даже в дорогих отелях. Лет пять назад здесь же, в Париже, в гостинице по ту сторону Елисейских Полей, как её?… Не помню, по имени какого-то короля, но не важно! Короче, только что прилетев из Нью-Йорка и взяв в банкомате немного денег на текущие расходы, я пошел завтракать без пиджака. Вернувшись в свой номер, я обнаружил, что вместо шести пятисотфранковых банкнот в бумажнике лежало пять. И как ни убеждал меня директор, что я, наверное, перепутал или за что-то уже платил (но тогда где сдача?), я точно знал, что кто-то из персонала засек, что я пошел пить кофе в одной рубашке и тут же залез ко мне в номер. Скорее всего, именно это и случилось здесь, в «Фениксе».

Успокоив себя этими соображениями, я вернулся к окну. Паранойя всё же делала свое дело — я опустил тюлевую занавеску. Потом присел поближе к раме окна, раскрытой внутрь, приложил к стеклу подушку и припер ее головой. Постель это не заменяло, но закрыть глаза уже хотелось — день был длинный. «Черт! — вспомнил я. — Я так и не позвонил Жаку Куртену». Но сейчас было уже поздно. И со Штайнером у меня наверняка была передышка до утра. Из проблем в активном состоянии оставался только Метек, но будет лучше, если я встречу его не такой убитый, как сейчас.

Иногда достаточно точечного, буквально минутного отключения, чтобы снова почувствовать себя в фокусе. Я же знал, что у меня будет время от одной проезжающей машины до следующей. Ночью, на пустынной односторонней улице генерала Ланрезака это давало мне люфт минут в пять-десять. Я посмотрел на часы — было половина первого — и закрыл глаза, предвкушая эти пять минут, за которыми последуют еще пять, и еще, и еще.

Но я был слишком большим оптимистом.

Часть вторая

Суббота

1

Я очень люблю Моцарта, так что, похоже, мелодию на мобильном мне придется сменить — он приносил мне одни неприятные известия. Я закрыл глаза в половине первого и только-только поплыл, как раздалась увертюра к «Фигаро». Мой ночной сон длился минуты три.

— Анри? — Уже по голосу Николая я понял, что он улыбается. Не из злорадства — ему и самому доставалось, а потому что в экстремальных ситуациях лучше смеяться, чем плакать. — Как договорились, через три часа.

Я ответил ему, как и полагается, по-английски, но от души:

— Пошел к черту!

Николай расхохотался и повесил трубку.

Ночью условленным местом встречи было бистро напротив Восточного вокзала. В это время людей там немного, и проверяться не сложнее, чем на пустынной улице днем. Я понимал, что, в отличие от меня, приезжего американца или испанца, Николая как сотрудника российского посольства, принадлежность которого к Конторе наверняка уже давно была установлена, могли пасти круглосуточно. Так что он скорее всего уже вовсю колесил по Парижу, и его подстраховывала, как минимум, пара сотрудников. История с моими вещами в номере мне не нравилась, и я тоже решил провериться по всем правилам.

Вы уже запомнили, что «через три часа» означало «через час»? Сполоснув лицо холодной водой, я убрал обе бутылки вина — и замерзшую, и теплую — в холодильник, взял свою сумку и спустился вниз. В маленьком холле был полумрак, за стойкой — никого. Я подошел вплотную и стукнул по закрепленному на ней звонку.

Приоткрытая дверь соседней комнатки тут же растворилась, и появился высокий худой араб в светлой рубашке с закатанными рукавами. Я как-то видел его мельком — наверняка какой-нибудь двоюродный брат дневного, приветливого администратора. Он был еще смурной со сна, но сомнений по поводу того, что я хочу, у него не было. Он тут же направился к входной двери, доставая из кармана брюк связку ключей.

— Вы скоро рассчитываете вернуться? — спросил он, распахивая дверь передо мной.

— Не знаю, как получится.

Это прозвучало сухо — парень, наверное, просто хотел понимать, стоит ли ему снова укладываться спать. Но почему я должен перед ним отчитываться?

— Всего хорошего!

Слово «месье» он не говорил принципиально. Наверное, недавно из своей Кабилии.

— Спокойной ночи!

Я направился вверх по улице, прошел мимо открытой всю ночь арабской бакалейной, того самого ADC, из которого негромко доносилась андалузская музыка, и выбрался на угол авеню Карно. Вокруг было пустынно — только слева от меня, у отеля «Белфаст», какие-то люди с чемоданами загружались в такси. На стоянке напротив стояли две свободные машины. Я не стал подниматься к «зебре», а пересек авеню прямо перед собой — это позволило мне, не вызывая подозрений, посмотреть налево и направо и убедиться, что хвоста за мной нет. По правой стороне я дошел до первого такси и плюхнулся на заднее сидение.

— Здравствуйте! На Северный вокзал, пожалуйста.

Мне нужно было на Восточный вокзал, но Северный находился совсем рядом.

— Здравствуйте, месье! Севелный вокзал, Севелный вокзал.

Раньше большинство таксистов в Париже были арабы — теперь это китайцы.

Но дело свое парень знал: он не поехал через Елисейские Поля, на которых самые пробки — с полуночи до трех ночи. Он тут же развернул свое «пежо» и зашуршал мимо двух рядов плотно припаркованных машин по улице генерала Ланрезака, направляясь к авеню Мак-Магона. Проезжая мимо «Бальмораля», я мысленно попрощался с Метеком, скорее всего, до утра.

Машина бесшумно скользила по улицам. Париж не спит кварталами, большая часть города подтверждает правило «нет туристов — нет и народа». По таким районам мы сейчас и ехали — 17-й округ, потом 9-й. С водителем связался по рации коллега, и теперь они оживленно тарахтели по-китайски. Как ни странно, в отличие от черных и арабов, среди которых много безработных, бедных и, соответственно, уличной шпаны, к китайцам французы относятся достаточно терпимо. Они, по крайней мере, здесь все при деле, все трудяги, а разборки происходят внутри колонии. Во всяком случае, пока — в Штатах тоже было так долгое время, но потом китайцам стало тесно.

Эти размышления не мешали мне поглядывать по сторонам. Сомнений не было — за мной никто не следил. Скорее всего, в моих вещах всё-таки шарила горничная.

Площадь перед Северным вокзалом была ярко освещена, но и там народу было немного. Я взглянул на часы — у меня в запасе было еще двадцать минут. Я расплатился с таксистом и вышел на тротуар.

У меня один большой недостаток — я не курю. Другой бы человек моей профессии сейчас набил бы не спеша трубочку и постоял бы здесь, наслаждаясь прохладой и свежим воздухом. Напротив, человек с сумкой через плечо, но не курящий, застрявший посреди тротуара в ночном городе, смотрится странно.

Я всё же постоял так минуту. Ехавший за нами несколько кварталов темный «ситроэн», как сейчас стало понятно, синий, высадил у вокзала двух молоденьких очкастеньких японочек с разноцветными рюкзаками и укатил. Я поправил ремень сумки на плече и двинулся к Восточному вокзалу.

От одного вокзала до другого от силы пять минут ходьбы. До встречи с Николаем оставалась еще четверть часа. Я вошел в бистро, в котором была назначена встреча, устроился у окна и заказал двойной эспрессо. Я не гадал по поводу того, зачем меня подняли посреди ночи. Меня занимал только Метек — я боялся его упустить.

В появившемся на тротуаре прохожем я узнал Николая — он, видимо, припарковался, не доезжая до вокзала. К себе домой он явно успел наведаться — на нем теперь была тенниска в белую и синюю полоску, как у яхтсмена. Он тоже увидел меня в освещенном окне и вошел в бистро. Вопреки правилам конспирации, согласно которым он должен был бы сесть в противоположном углу, чтобы я убедился, что хвоста за ним нет, он тут же подошел ко мне и негромко сказал по-французски:

— Поехали, это срочно!

Я посмотрел на чек, принесенный вместе с моим заказом, выложил на него столбик мелочи и, не допив кофе, вышел за ним.

Мой связной быстро шел по пустынной улице метрах в десяти от меня. Так непривычно слышать звук шагов в центре города! Николай свернул за угол на бульвар де Мажанта, щелкнул сигнализацией, открыл дверцу своей «рено-меган» и бухнулся на место водителя. Я поставил ногу на бампер, завязывая несуществующий шнурок — вокруг не было ни души. Я открыл дверцу, перебросил назад валяющуюся на сиденье пассажира легкую ветровку и тоже уселся в машину. Зажужжал стартер, схватился двигатель, и мы рванулись с места. Николай сделал погромче радио — он слушал «Ностальжи» — и сказал:

— Похоже, нашего друга прикончили в «Клюни». Деталей не знаю. Ты же можешь вернуться туда ночевать? Узнай, что сумеешь!

— Ты мог намекнуть мне по телефону, я бы поехал прямо туда.

Николай пожал плечами: указания старших товарищей не обсуждаются. Потом посмотрел на меня и хихикнул:

— Кстати, там любят только клиентов с бритым лицом.

Голову он не терял. Я откинул шторку перед своим сиденьем — зеркальце там было — и аккуратно оторвал усы и брови. Ото всех этих манипуляций они уже начали терять вид. Надеюсь, я вскоре смогу их выбросить.

Николай ехал быстро. Мы проскочили остров Ситэ, свернули правее перед фонтаном — по бульвару Сен-Мишель движение встречное — и остановились на углу улицы Сент-Андрэ-дез-Ар. Я приехал.

— Свяжись со мной, когда получится, — попросил Николай.

— Скорее всего, уже утром.