Моя жизнь после смерти

Другими словами, фон Нейман даёт нам трёхзначную логику состояний "истинно" (1), "ложно" (0) и "может быть" (1/2), а Кожибский предлагает бесконечномерную логику. В ней можно сузить диапазон вероятностей до 0 ("ложно"), 1/4 (большинство событий происходит иначе), 1/2 (шансы равны), 3/4 (большая часть данных свидетельствует в поддержку утверждения) и 1 (доказанная истина). А можно его расширить до 0, 1/10, 2/10, 3/10… и вплоть до 10/10 или 1 ("истинно"). Или же, проводя вычисления с большим количеством данным, мы можем расширить диапазон вероятностей до 0, 1/100, 2/100… вплоть до 99/100 (почти доказанная истина) и 100/100 (1/1), или абсолютно и навсегда доказанная истина.

Через какое-то время сэр Карл Поппер доказал, и мне кажется довольно убедительно, что ни одно предположение не может достичь уровня абсолютно и навсегда доказанной истины (1/1). Дело в том, что для доказательства такого утверждения потребовалось бы провести бесконечное число экспериментов, а поскольку мы до сих пор сумели провести не так уж много экспериментов, вряд ли стоит рассчитывать на то, что мы сумеем существенно увеличить их количество в обозримом будущем. Однако любая из наших теорий может очень быстро выйти на уровень доказанно ложной (0), поскольку любой неудавшийся эксперимент увеличивает сомнения, а длинная серия тщательно проведённых, но неудавшихся экспериментов должна показывать, что либо а) теория не связана с экспериментальными (опытными) данными, либо б) некий бог или чёрт подтасовал результаты, чтобы направить нас по ложному следу. Последнее утверждение относится в науке к категории бессмысленных, хотя оно поддерживается теологами (или академическими мультикультуралистами), которые спорят об этом в течение нескольких столетий.

Те теории, которые выживают в процессе многократных экспериментальных проверок более длительное время, мы можем называть "относительным научным успехом", точно так же, как вид, который выживает в течение длительного времени борьбы за существование и естественного отбора, мы называем "относительным эволюционным успехом".

С постаристотелевской точки зрения (основанной на логике фон Неймана, Кожибского и других более поздних авторов), большинство тайн и масок. О которых идёт речь в этой книге, очевидно, существуют в состоянии "может быть". На сегодняшний день вычислению вероятностей суждено оставаться субъективным, или интуитивным из-за того, что в подавляющем большинстве нам недостаёт надёжных данных. Например, я оцениваю вероятность истинности теории полой Земли менее чем в 1/100, а вероятность истинности теории д-ра Великовского более чем в 1/2 (или, может быть, ровно 1/2). Моя оценка связана, главным образом, с тем, что из-за клеветы и потока дезинформации в адрес д-ра Великовского со стороны Сагана и иже с ним, а также из-за бесконечной и гнусной псевдополемики до сих пор так и не прошло беспристрастное научное слушание теории кометной модели, которую предложил д-р Великовский.

Я сознательно не употребляю в предложениях глагол «является» и родственные ему глаголы, потому что во всех таких утверждениях есть определённые семантические пороки. Первый из этих семантических пороков заключается в том, что эти глаголы придают предложению такой вид, будто оно достигло недостижимого состояния 1/1 и утверждает доказанную истину, когда в действительности оно утверждает лишь основательное "может быть", а иногда (особенно в политике и идеологии) просто слабое "может быть".

Язык, в котором не используется идентификационный глагол «является» и родственные ему глаголы, называется языком-прим, или сокращённо я — прим (прим обозначает знак штриха, то есть под я-прим понимается я', производный язык). У этого языка много приверженцев. Среди них граф Кожибский, который выдвинул идею реформирования языка (но не всегда сам практиковал этот язык); Дэвид Борланд, который дал этому языку название "я-прим" и последовательно его практиковал; д-р Эдвард Келлогг III, который использовал его десятилетиями и сейчас рассказывает, что говорит. А также и пишет на языке я-прим; д-р Альберт Эллис, который перевёл четыре написанные им ранее книги по рациональной терапии на я-прим и пр. Я считаю, что я-прим обходит излишне эмоциональные дебаты аристотелевого "или — или", сводит утверждения к тому. С чем мы сталкиваемся в реальной жизни и что выдерживает проверку временем, отсекает весь неопределённый или бессмысленный жаргон ещё до того, как человек успевает им воспользоваться, и, в целом, ведёт к более нормальному и чёткому изложению мыслей на бумаге. Надеюсь, что, в конце концов, он научит меня мыслить более разумно и ясно.

Кожибский любил повторять: "На какой бы объект ты ни говорил, что "он является тем-то", знай, что он этим не является". На примитивном детском уровне (который мы, критически мыслящие личности, игнорируем на свой страх и риск) слово «пепельница» не служит безопасным местом для тушения сигарет; если вы попытаетесь употребить слово «пепельница» здесь, на этой странице именно с этой целью, то можете поджечь эту книгу. Слово «зонтик» не поможет вам остаться сухим, если вы попали под дождь; слова "бифштекс и омар с печёным картофелем" не накормят вас. Если вы голодны, слова — "призраки (бесформенные духовные сущности) давали ощущение глубокого удовлетворения ирландскому автору А. Е. (Джорджу Расселу), но никогда не одевали оборванных, не кормили голодных, не навещали больных, и (коли на то пошло) не давали отпор хулигану.

Всё это хорошо известно, конечно. Да? Если вы так считаете, зайдите в бар, где собираются геи, и спросите: "Сколько геев среди вас, ребята?", зайдите в исламскую мечеть и поинтересуйтесь: "Сколько черномазых приходит сюда регулярно?"; зайдите в редакцию журнала "MS." и спросите: "Которая из ваших баб здесь главная?". В наше время за такие общепризнанно безвкусные шутки в некоторых штатах можно сесть в тюрьму и во всех штатах отвечать в суде.

Вы полагаете, что только в таких «щекотливых» вопросах люди реагируют так, будто слова действительно отождествляются с объектами ("палки и камни могут поломать мне кости, а бранные слова меня только поранят")? Попробуйте открыть два ресторана и в меню одного из них напишите: "Фирменное блюдо: мягкий сочный бифштекс из вырезки", — а в меню другого ресторана напишите: "Фирменное блюдо: кусок трупного мяса, срезанный с кастрированного быка". Обе фразы описывают одно и то же невербальное событие, но посмотрите, у какого ресторана дела пойдут лучше.

Поэтому когда мы говорим на что-то: "это — "хорошее" слово или "плохое" слово", люди, которые утверждают, что никогда не путают слова, которыми обозначается объект, с самим объектом, всё равно реагируют так, будто слова влияют на них точно так же, как объекты. Почти все слова становятся «боевыми» в борьбе за физическую или «ментальную» территорию (за собственность или за догмы).

Рассмотрим крайний случай, в котором бросается в глаза чрезмерная педантичность я-прим. Вместо фразы "это — стул", я напишу: "Я называю это стулом и использую это в качестве стула". Предложение, в котором содержится идентификационность, как правило, в большей или меньшей степени заставляет нас забыть то, о чём помогает вспомнить утверждение, сформулированное на я-прим: невербальное событие в пространстве-времени, которое я называю «стулом», может имеет массу других названий и массу других применений. Я имею в виду, что в некоторых неблагополучных семьях стул может быть орудием агрессии, при ограблении дома — орудием защиты, растопкой для огня в сильный мороз и в безвыходной ситуации. Местом, на котором можно нацарапать имя «Китти» и т. д. или другой пример. Фраза "это — роза" заставляет нас забыть, что эта невербальная штуковина «идентифицируется» и как ботанический экземпляр, и как структура, созданная ДНК из разных молекул, и как источник дивного благоухания, и как подарок для любимой, и как натура для художника, и как масса электронов и т. д. и т. п.

Эти нейросемантические вопросы находят массовое применение на практике.

Вот конкретная иллюстрация. Сначала рассмотрим нынешнюю дискуссию на тему абортов и ряд террористических убийств, которые она спровоцировала. Весь спор всегда сводится к вопросу: чем «является» эмбрион? На я-прим такой вопрос нельзя вообще задавать. К тому же мнение, выраженное на я-прим, даже звучит как мнение и не маскируется под закон природы или доказанную теорему. Вот два мнения, которые отражают полярные взгляды и, как мне кажется, сформулированы оптимальным образом:

"Я считаю эмбрион человеческой личностью".

"Я не считаю эмбрион человеческой личностью".

Они станут ещё более чёткими и разумными, если внести в них дальнейшие поправки таким образом:

"Философские взгляды, которые я придерживаюсь в данное время. Позволяет мне считать эмбрион человеческой личностью".

"Философские взгляды, которых я придерживаюсь в данное время, позволяют мне не считать эмбрион человеческой личностью".

Этот отдельный пример даёт некоторое представление о том, как «идентификационность» увековечивает догматизм и антагонизм (которые психолог Эвард де Боно называет синдромом "Я ПРАВ, ТЫ НЕ ПРАВ") и как употребление я-прим ведёт (как минимум) к уменьшению догматизма и антагонизма. Очень мало форм фашизма, расизма или сексизма (даже самых популярных в политически корректных кругах) могут выжить в я-прим. Например,

"Я склонен считать, что все испанцы одинаковы и все они — сволочи". "Я склонен считать, что все азиаты одинаковы и все они — сволочи". "Я склонна считать, что все мужчины одинаковы и все они — сволочи".

Хотя не каждый человек захочет общаться с персонажами, озвучивающими подобные мысли, такие персонажи всё-таки кажутся менее безнадёжными, чем те. Которые упрямо утверждают: "Все испанцы — сволочи". "Все азиаты — сволочи", и "Все мужчины — сволочи".

Такое предложение, как "Я склонен принимать всех Х за Y", и подобные ему бессмысленные и откровенно личностные суждения, высказываемые на я-прим, не провоцируют дикое предубеждение (и не подстрекают к диким поступкам), как это делают научно и экзистенциально бессмысленные идентификационные предложения вроде: "Все итальянцы — гангстеры", "Все пресвитерианцы — экстремисты", и "Все водопроводчики — лентяи".

Конечно, экспертиза не выживет в мире, сформированном на мнениях ("Мне кажется, это похоже на Пикассо"), а не на утверждениях. Экспертиза требует утверждений: "Это — Пикассо". Эльмир это понимал, поэтому произнёс парадоксальную фразу о том, что сами эксперты создают подделки. И точно так же экспертиза не выживет в мире, где говорят: " настоящее время мне это кажется лженаукой". Экспертиза требует лаконичного утверждения: "Это — лженаука и самый настоящий бред, а её создатель — шаман, гуру и вообще "паренёк с приветом".

"Идентификационность" провоцирует догматизм и усиливает предубеждение до такой степени, что сожжение книг и откровенный фашизм становятся неизбежностью. Вспомните ещё раз, что ни одно из «убийств», недавно совершённых в медицинских центрах планирования семьи. Не стало результатом мнения: "В рамках моей системы ценностей я не вижу разницы между эмбрионом и ребёнком". Убийства стали результатом утверждений: "Эмбрион — это ребёнок", а "Аборт — это убийство". Точно так же успех, который пришёл к Эльмиру. Стал результатом утверждений: "Это — Матисс", а "Это — Модильяни".

И вот так, описав "полный круг", мы снова возвращаемся к квазирелигиозному канону и его критикам, а также снова сталкиваемся с вопросом: "Шекспир — величайший поэт из всех поэтов?". На этот вопрос проф. Блум по-прежнему отвечает громовым «ДА», а проф. Тэйлор и его когорта из мультикультурной феминистической постмодернистской академии кричит категорическое «НЕТ». В я-прим мы даже не можем задать такой вопрос. Однако мы можем спросить: "Какое место, по вашему мнению, занимает Шекспир в литературном мире?".

Лично я бы ответил на этот вопрос так: "В моём нынешнем смешанном состоянии литературного знания и литературного невежества я считаю Шекспира величайшим писателем из всех, которых я когда-либо читал". Я люблю "усиливать" я-прим, чётко заявляя обо ограниченности моего суждения в рамках высказываемого мнения (подобно тому, как учёный рассказывая о полученных измерениях, непременно указывает на измерительный инструмент).

Откровенно говоря, я не настолько хорошо знаю итальянский язык, чтобы компетентно сравнивать Данте с Шекспиром, и не настолько хорошо знаю греческий. Чтобы содержательно говорить о разнице между Джентлом Уиллом и Гомером. Я решительно не владею фарси, арабским. Китайским, бенгали, суданским и пр. Языками, и поэтому имею лишь самое смутное представление о таланте Руми, Ли По, Шики, Самба Ганы и многих других писателях Востока (чьё творчество, тем не менее, совершенно потрясло меня в переводе).

Наверное, проф. Блум решит, что моё сознание отравлено мультикультуралистами, раз я высказываю моё личное мнение как «сугубо» личное мнение. Проф. Тэйлор решит, что моё сознание отравлено традицией, раз я до сих пор считаю Шекспира лучше Алисы Уокер.

Ну что же, по крайней мере, оба согласятся, что моё сознание отравлено, а я считаю большой победой, когда два таких догматичных джентльмена соглашаются хотя бы в чём-нибудь.

Все «идентификационные» высказывания, выражающие суждения, становятся более аккуратным (описывают инструмент. С помощью которого даётся та или иная оценка), когда они перефразируются. И вместо "это является" в высказываниях фигурируют словосочетания "мне кажется". Например: "Мне ближе Бетховен, чем панк-рок"; "Абстрактный экспрессионизм кажется мне полным фуфлом"; "По-моему, после кубизма самым интересным изобретением в живописи был абстрактный экспрессионизм". Во всех этих предложениях высказывается "истина" — в смысле истины с точки зрения опыта или истины с точки зрения восприятия, хотя эти истины высказываются разными людьми.

В более широком смысле, за рамками эстетического и академического антагонизма, я-прим сразу отвечает на многие дзенские коаны вроде "Назови имя того, кто сделал траву зелёной!"

(Если вы не знаете, даю намёк: Моисею открылось это имя из пылающего куста…)

Задумайтесь, к примеру, сколько времени тратят впустую психологи, обсуждая такие вопросы, как: "Пациент поступает так из-за Эдипова комплекса или же он всё ещё следует раннему кондиционированию?" В я-прим этот вопрос формулируется иначе: "Какая модель — Фрейда или Павлова — позволяет понять поведение данного пациента лучше? Или они обе хорошо работают?" Можно по-прежнему вести яростные и продолжительные дебаты, но они останутся сугубо научными, если вообще не соскользнут в пропасть средневековой теологии или демонологии.

В физике можно вспомнить потраченные впустую время и энергию, когда блистательные теоретики дискутировали вопрос: "Чем является электрон: волной или частицей?" В я-прим этот вопрос формулировался бы так: "Волновая модель рассказывает нам об электроне больше, столько же или меньше, чем корпускулярная модель?" Когда начинаешь мыслить в таком направлении, вовсе не требует гениальности Бора, чтобы найти ответ на этот вопрос, который в наше время звучит так: "Как правильно, столько же, иногда, в конкретных случаях, больше или меньше". Поскольку Бор находился под влиянием прагматизма Джеймса и экзистенциализма Кьеркьегора, а оба эти философа, безусловно, повлияли на создание я-прим, когда Бор понял, что физика может практически моделировать электрон как волну и как частицу в зависимости от обстоятельств, он проникся духом, если не буквой, я-прим…

В экономике фраза "марксистская модель прибавочной стоимости кажется мне лучше модели монетаризма" констатирует некий факт (о состоянии нервной системы автора фразы, если я должен разъяснять очевидные вещи). Фраза "теория Маркса истинна, а теория монетаризма ложна" констатирует мнение, которое подаётся в виде факта. Первая фраза (с "мне кажется) стимулирует интеллигентное обсуждение; последняя фраза фактически провоцирует социальный конфликт.

Сенсация! Неожиданное известие из Вены… Немедленная реакция ПК в Америке!

17 декабря 1994 года — в двести двадцать четвёртую годовщину со дня рождения Бетховена, — агентство "Ассошиэйтед Пресс" сообщило, что клок волос, вырванный из головы Бетховена его сводной сестрой Джоанной ван Бетховен и ныне хранимый в семье Гуттенбреннеров, вскоре разрешит расовые сомнения по поводу происхождения композитора. Фрагмент волос, переданный учёным, подвергнется ДНК-экспертизе, которая позволит определить, действителльно ли в жилах Бетховена текла «негритянская», или «африканская» кровь, как многие подозревают.

Это научное исследование, возможно, даже убережёт Людвига от той пропасти, на отправку в которую его обрекли Политически Корректные. Если появится свидетельство частично африканского происхождения Бетховена, то вечно спорный Бетховен навсегда перестанет соответствовать негативному стереотипу УБЕСов (Умерших Белых Европейских Самцов) и станет вписываться в стереотип УАЕСов (Умерших Афро-Европейских Самцов), или даже УЧЕСов (Умерших Чернокожих Европейских Самцов). Есть вероятность, что тогда нам разрешат вновь наслаждаться его музыкой.

"Если Бетховен даже отчасти чёрный", я снова смогу слушать его Девятую симфонию, — сказала проф. Мэри Ла Пута с музыкального факультета университета Беркли, — я по-настоящему соскучилась по его музыке, которую не слышала с тех пор, как три года назад она была забракована".

Другие эксперты выражают сомнения. "Если «чёрные» гены не обнаружатся, — сказала проф. Лекарш из университета в Санта-Крусе, — то Бетховен — конченый человек. Его акции будут продолжать падать, и ему не поможет даже фильм Гари Олдмана".

В антропологии дебаты по поводу того, состоит ли человечество из трёх рас или из пяти, в начале нашего столетия «убили» массу времени и энергии специалистов, а евгенисты до сих пор продолжают попусту тратить время на решение вопроса о превосходстве одной расы над всеми остальными. В я-прим можно лишь спросить: "Какие эвристические преимущества можно найти в однорасовой модели Бакминстера Фуллера? Какого рода доказательства указывают на статистическое превосходство одной расы над другими и в каких областях? Есть ли у нас уже какие-нибудь тесты, которые подходят к этим вопросам без разного рода культурных предубеждений?"

Задумайтесь, сколько потрачено времени, энергии, эмоций, адреналина и сколько разразилось скандалов в повседневной жизни из-за утверждений вроде: "Это была самая большая глупость, которую я видел". "Ты — лжец!". "Чёрт побери, Том Микс был намного лучше, чем Джин Отри! "Ты и всё твоё проклятое семейство — идиоты!" Задумайтесь, сколько страданий и сколько счетов от психотерапевтов принесли внутренние утверждения (мысли), высказанные в такой форме: "Я действительно безнадёжна", "Я — дурак, и это ясно каждому", "Я снова в депрессии. И вряд ли на этот раз мне удастся из неё выйти", "Да знает ли она, кто я такой, чёрт побери; да понимает ли она, что я — тряпка?"

Я всегда и везде отстаиваю необходимость введения слова «некневсе», которое означает некоторые, но не все, потому что "всеобщность" создаёт столько же проблем, сколько "идентификационность". На уровне человеческих отношений групповые предубеждения постоянно укрепляются привычным использованием слова «все» наряду со словом «являются». Вспомним гитлеровское высказывание: "Все евреи — ростовщики". Или знаменитую фразу Браунмиллер: "Все мужчины — насильники".

Возможно, «некневсе» не вылечит чудесным образом эту крайне заразную нейролингвистическую болезнь, но, как мне кажется, наверняка облегчит её протекание.

Обратите внимание, как дух "некневсе" пропитывает среднестатистический отчёт о проведённом социологическом исследовании (здесь уместнее говорить о социальных науках. Чем о физике, поскольку мы рассматриваем человеческие отношения). "В этом исследовании принимали участие 57 белых мужчин, 52 белые женщины, 35 чёрных мужчин, 30 чёрных женщин, 40 мужчин-азиатов и 17 женщин-азиаток… 54 % белых людей обоих полов против 40 % чёрных мужчин и 34 % женщин-азиаток продемонстрировали ожидаемое поведение. Однако чернокожие женщины и женщины азиатского происхождения продемонстрировали иной характер поведения…"

Регулярное чтение и (или) составление отчётов с такой точной формулировкой предложений, даже если порой это кажется слишком придирчивым или более техническим, чем того требует предмет (эти недостатки обычно вызваны желанием социологов выглядеть «настоящими» учёными перед физиками с физического факультета), вырабатывает у читателя (или писателя) иммунитете против заразы чрезмерного обобщения, который я надеюсь популяризировать при помощи термина «некневсе». В обычных не научных случаях. Когда у вас нет точных статистических данных. Вы должны признать, что употребление термина "некневсе" хорошо соответствует тому, что вы знаете, тогда как употребление обобщённого "все" претендует на то, что вы знаете больше, чем это возможно. Помните старую детскую шутку:

"Все индейцы ходят гуськом".

"Откуда ты знаешь?"

"Хм, тот, которого я видел, ходил именно так".

Интересно, сколько обобщений в повседневной жизни статистически основываются лишь на одном факте?

Однажды Альфред Кожибский сказал (нарушив собственный идеал я-прим): "Всеобщность — это болезнь". В сущности, шкала «Ф», разработанная Адорно и применяемая для измерения фашистских тенденций, демонстрирует корреляцию между интенсивным употреблением «всеобщностных» утверждений и фашистской личностью. Можете ли вы представить полную страницу текста, написанного любым фашистом (или любым красным фашистом) без неуклюжих обобщений насчёт всех членов какой-нибудь группы, выбранной в качестве козлов отпущения?

Возвращаясь к "внутренним утверждениям", задумайтесь, сколько так называемых ментальных и эмоциональных болезней, принимает форму привычного самогипноза, основанного на «всеобщностных» констатациях: "Я вечно всё порчу", "Все меня отвергают", "Все видят, что я снова опростоволосился", "Все меня ненавидят", "Я никогда не выиграю", и т. д. и т. п. Безусловно, всеобщность замечательно коррелирует с ментальными и эмоциональными болезнями, а возможно, даже и с физическими заболеваниями, потому что ваше тело «слышит» всё, что вы думаете.

Итак, если вы попытались отказаться от сексистской терминологии и увидели какие-то изменения в вашем восприятии, а впоследствии и в человеческих отношениях, почему бы не попробовать отказаться от «идентификационности» и «всеобщности» и не посмотреть, что произойдёт? Не зря же Бенджамин Ли Хурф сказал: "Изменение в языке способно трансформировать наше восприятие космоса".

Глава тридцать четвёртая

Чёрная железная тюрьма

В которой ещё дин писатель-фантаст вступает в сделку с незванными гостями с Сириуса

Всякий раз, когда один из этих огней вспыхивает, кто-то ищет работу.

"Звезда рождается"

Всякий раз, когда ты слышишь колокольный звон, какому-то ангелу вручают крылья

"Это чудесная жизнь"

За период с ноября 1951 года по 17 ноября 1971 года Филип К. Дик написал самые поразительные художественные произведения, которые навсегда вынесли его из сюрреалистического андерграунда и забросили в сферу коммерческой научной фантастики. Начиная с 17 ноября 1971 года, он все больше и больше жил в мире, который создал сам.

Как мы помним, 4 июля 1976 года кто-то ворвался в дом Фила и украл многие его литературные папки. Оставленный в доме «бессмысленный» беспорядок явно таил в себе угрозу: это вторжение несло печать зла, оно не было вызвано бытовыми или коммерческими причинами.

Долгое время Фил удивлялся и волновался по поводу такого вандализма. Наверное, если бы такое случилось с вами или со мной, мы бы удивлялись и волновались не меньше. В сущности, это напомнило мне еще об одном писателе, которого я когда-то немного знал (настолько «немного», что даже забыл его имя). С Биллом, — так я назову этого парня, — мы познакомились потому, что оба писали статьи в начале семидесятых для журнала "Беркли Барб". Позже Билл получил задание написать статью о случаях увечья скота, которые так часто происходили на среднем востоке и юго-востоке страны. Проведя обширное журналистское расследование, он начал писать набросок статьи и попросил меня оценить его теорию, которая заключалась в том, что изувеченный скот появлялся в результате деятельности митраистского (неоязыческого) культа, действовавшего в армии США. (Митраисты, известные нам из истории древнего мира, во время своих ритуалов убивали быков и использовали бычьи пенисы в качестве амулетов.) Я сказал, что это любопытно, и он может изложить свою точку зрения в печати, если в это верит, но лично я считаю его теорию совершенно бездоказательной.

Через несколько дней Билл пришел ко мне очень встревоженный. Его дом ограбили, и у него появилось жутковатое ощущение, что это дело рук культа, который знает о расследовании, которое он проводил. Мы обсудили такую возможность, и я как мог его успокоил. У него не было никаких оснований считать это чем-то большим, чем обычное ограбление, — это часто происходит в Беркли. Я считал, что волноваться по этому поводу бессмысленно. Он ушел, несколько успокоенный. После этого я видел его только раз или два, так и не узнав ни про увечья скота, ни про грабителей.

В истории с Биллом обычное ограбление кажется самой убедительной версией случившегося, но я не считаю, что его реакция указывала на «нью-эйджевскую» доверчивость или невроз. Просто так не бывает, чтобы после расследования некоторых странных событий вам во время ограбления вашего дома не приходили в голову всякие не очень приятные мысли. Я считаю это непреложным законом психологии расследования. Как говорил Ницше, если вы вглядываетесь в бездну, бездна вглядывается в вас…

У Фила Дика причин для волнения было куда больше, чем у бедняги Билла. Вторжение в его дом не было ограблением. Кого-то интересовали его личные бумаги, и кто-то хотел его припугнуть, или предупредить, или, по крайней мере, помотать нервы. В разное время Фил подозревал в этом разных людей и разные группы, но ему так и не удалось раскрыть эту тайну.

Я думаю, что раскрыл эту тайну. (Вспомним: такая формулировка намеренно избегает поспешного суждения, которое подразумевается фразой "Я раскрыл эту тайну".) В книге Энтони Саммерса "Официальное и конфиденциальное: Тайная жизнь Дж. Эдгара Гувера" (цит. сочинение), где речь идет о сверхсекретной тайной полиции Никсона, так называемых «водопроводчиках» (группе по выполнению секретных операций, совершение которых Никсон не доверял гуверовскому ФБР, поскольку Гувер мог со временем его шантажировать), мы читаем:

Кое-кто считает, что Уотергейт был лишь верхушкой айсберга. Во время правления администрации Никсона неустановленные личности вторгались в дома и офисы огромного количества людей… Зарегистрирована по меньшей мере сотня таких вторжений. „Радикалы… оказались вечной мишенью… Но ею стали также и репортеры (включая) Дана Разера, Мэрвина Колба, Теда Жулка… Мишенью стали известные политики — казначей демократической партии Роберт Стросс… Сенатор Лоуэлл Уайкер… и пр.

Я предполагаю, что Фил Дик, известный в шестидесятых и начале семидесятых на всем побережье в районе Сан-Франциско как активный «радикал» (т. е. человек, выступающий за равноправие чернокожих американцев и противник войны во Вьетнаме), возможно, казался угрозой Гордону Лидди и его параноидальным приспешникам из группы «водопроводчиков». По крайней мере, только эти ребята кажутся мне самыми вероятными кандидатами на роль взломщиков в доме Фила Дика. А если учесть их послужной список, в котором числилось "более сотни" таких взломов на тот период, маловероятно, что они могли "обойти вниманием" писателя и активиста такого масштаба, как Фил.

Фил и сам рассматривал такую возможность (среди многих других), но все это приобрело новый, более творческий аспект после его гностического опыта в феврале — марте 1974 года. Поскольку Фил всегда называл этот февральско-мартовский опыт "переоценкой ценностей", я воспользуюсь в этой главе данным термином.

Сам опыт начался с удаления зуба. Во время удаления Филу сделали укол пентатола натрия. Позднее, в более мирские моменты Фил написал довольно много прозы спекулятивного характера, где размышлял о том, был ли гностицизм результатом приема пентатола натрия, результатом употребления ЛСД, которой он баловался в шестидесятые годы, результатом приема мегавитаминов, которые он принимал в семидесятые годы, или же результатом комбинации всех этих факторов. Он так и не пришел ни к какому выводу, но я подозреваю, что каждый из этих препаратов сыграл свою особую роль.

После удаления зуба у Фила открылось необыкновенное восприятие. Все обычные маски исчезли, и он увидел сотни, тысячи альтернативных туннелей реальности. "Перед ним появилась вся вселенная", — написал он в романе.

За оставшиеся восемь лет жизни Фил, который когда-то написал семнадцать романов за пять лет, написал лишь три романа (хотя я считаю эти романы самыми лучшими…). Значительную часть времени он посвятил работе над романом "Экзегеза". Это своеобразный нейропсихофилософский дневник, в котором он пытался осмыслить все, что с ним происходило. В конце концов, он перевалил за 8000 страниц, лишь малая часть которых пока опубликована.

Поначалу, когда Фила затянуло в водоворот, по его словам, "ортогонального времени", — которое он понимал как «реальное» время, отходящее под прямыми углами к нашему иллюзорному линейному времени, — он почти одновременно переживал события, происходившие в Древнем Риме и современной Америке. Ему было чертовски трудно вспомнить, как звали тирана, плохо управлявшего этим сектором ада: Нерон или Никсон.

В первой части "Экзегезы" Фил подверг экспериментальному изучению теорию, согласно которой все, что на самом деле произошло, было следствием переселения в него души умершего друга архиепископа Джеймса Пайка. Джеймс Пайк, владея множеством языков и досконально зная историю, мог аккуратно восстановить картину исторических событий в "римских видениях" Фила. Другими словами, Фил предположил, что архиепископ Пайк после смерти мог войти в ауру Фила и теперь сосуществовал вместе с ним: два человека в одном сознании — что-то вроде христианской троицы, или триединого Бога.

В другие моменты "вторжение Пайка" казалось Филу невероятным. Он стал подозревать, что вспомнил прошлую жизнь, в которой был неким Фомой, мистиком-гностиком. ("Евангелие от Фомы", автором которого иногда считают брата-близнеца Иисуса, остается любимым у христиан-эзотериков. Лично я считаю это евангелие самым интересным из всех писаний ранних христиан).

По мере расширения и углубления опыта Фил понял, что ни Пайк, ни Фома не в состоянии объяснить тот новый многомерный мировой порядок, который он теперь постигал. Он начал рассматривать возможность того, что каким-то непонятным и случайным образом попал на межзвездный инфобан, который проложили советские парапсихологи при помощи "ментальной телепатии", устанавливая контакт с инопланетянами. (На каком-то этапе он увидел панораму истории искусств, которая длилась около восьми часов в линейном времени, и частично мелькнувших советских ученых, передававших ее Космическим Братьям).

Позднее, в видениях, которые возникали у него при пробуждении от сна и при погружении в сон, Фил начал воспринимать и (или) постигать опыт с точки зрения трехглазых пришельцев с Сириуса, пытавшихся помочь человечеству ускользнуть от Империи и ее черной железной тюрьмы.

"Империя вечна"… Это настойчивое и многозначительное послание Филу, которое он несколько раз повторяет в «ВАЛИСе», самом любимом моем романе Фила Дика, — подводит итог данного этапа Опыта. На уровне буквального толкования это означает, что Римская Империя вовсе не пала и по-прежнему правит миром, а чтобы стереть наши воспоминания о том, что мы живем в эпоху мессианства, когда все чудеса становятся возможны в повседневной жизни, Империя ввела в нашу память почти 2000 лет "ложных воспоминаний". "Черная железная тюрьма" стала метафорой, или маской, под которой Фил понимал 2000 лет иллюзий, которые мы испытывали в линейном времени, хотя наши ортогональные сущности по-прежнему живут в «реальном» времени — в Вечности.

На другом уровне понимания Империя в буквальном смысле бессмертна. Мы по-прежнему живем в государствах, где под маской «демократии», "социализма" или чего-нибудь еще правит небольшая олигархия, а основная масса людей живет в откровенном или замаскированном рабстве. (Таким образом, взлом означал, что Нерон, или Никсон, или какие-то агенты Империи панически боялись, что у Фила "откроются глаза" и он увидит весь ужас ситуации, в которой мы находимся). Точно так же Черная Железная Тюрьма символизирует не только "ночной кошмар истории", от которого пытался пробудить нас Джойс, но иллюзию, в которой "материальные вещи" обладают одновременно плотностью «материи» и независимостью «вещей». Как Фил подчеркивал в романе «ВАЛИС», "падение" человечества произошло в результате не нравственной, а онтологической ошибки, когда "феноменальный мир принимался за мир реальный", т. е. карта принималась за территорию.

Позже Фил попеременно приписывал свои переживания то «Зебре», то «ВАЛИС». Зебра обозначает разум настолько гигантский, что он остается невидимым, потому что мы целиком и полностью принимаем его за окружающую среду — нашу среду обитания. Английская аббревиатура ВАЛИС (англ. VALIS буквально расшифровывается как "Vast Active Living Intelligence System") в переводе на русский язык означает "Гигантская Деятельная Живая Разумная Система". Обычно под такой системой понимается космический спутник, который вращается по околоземной орбите. Его якобы оставили исследователи с Сириуса, направляя вектор нашей эволюции от животных к человеку, а от человека — к сверхчеловеку.

Иногда, а с годами все чаще, Фил признавался (в "Экзегезе"), что Зебра и ВАЛИС были научно-фантастическими метафорами, которые в его субкультуре соответствовали сверхразуму, в ранние эпохи называемому "Богом".

Столь же часто Фил рассматривал возможности того, что он просто заболел шизофренией. Он так и не пришел ни к какому определенному выводу на сей счет.

В сущности, когда я познакомился с Филом примерно в 1977 году (я не веду дневников и не сохраняю архивы, как он, поэтому могу говорить о датах лишь приблизительно), он очень подробно расспрашивал меня о моих «мистических» переживаниях 1973 года, когда я тоже временами подозревал, что вошел в контакт с Высшим Разумом с Сириуса. (В 1976 г. я опубликовал "Космический триггер", в котором рассказал об этих ощущениях). При первой встрече Фил мне не рассказал о своих февральско-мартовских опытах "контакта с Сириусом", поэтому мне кажется, что он расспрашивал меня столь дотошно, чтобы понять степень моей психической вменяемости. Если бы я показался ему психически нормальным, возможно, он перестал бы беспокоиться о своей вменяемости; а вот если бы я показался ему психом, то тогда ему снова пришлось бы рассматривать возможность собственной психической невменяемости.

Подозреваю, мы оба, по мнению Фила, прошли испытание, по крайней мере, в порядке рабочей гипотезы.

Ницше говорил, что мистики никогда не практиковали ту жестокую реалистичность (или скептицизм), которую осмелился практиковать он. Ему пришлось бы взять свои слова обратно, узнав Фила Дика (а также, мне кажется, Алистера Кроули). Фил никогда не переставал все подвергать сомнению, задавать вопросы и искать альтернативные модели (маски), которые бы содержали или объясняли его патанормальное восприятие.

Три романа, которые он написал за эти последние восемь лет, рассматривают три различных подхода к личным переживаниям, записанным и проанализированным в "Экзегезе". В романе "ВАЛИС" Фил сидит на заборе, как агностический шалтай-болтай, немного свешиваясь то в одну сторону, то в другую, но никогда не покидая забор. В следующем романе "Божественное вторжение" Фил преподносит свои самые сумасшедшие научно-фантастические и гностические идеи в виде абсолютной истины (но не забывайте, что он публиковал это как литературное произведение). В последнем, самом смешном и самом грустном романе "Переселение души Тимоти Арчера", Фил излагает нам свою теорию реинкарнации. А когда мы постепенно понимаем, что гностическая и буддийская теории перевоплощения душ совершенно оправданы, он хладнокровно разрушает свою собственную теорию методом рационального скептицизма, показывая, что факт переселения души всегда до некоторой степени недоказуем. Он призывает нас, писателей и философов, заняться реальным делом, увидеть реальные и неопровержимые страдания бедных и голодных и искать решение этой проблемы.

Три разных ответа…а в "Экзегезе" он по-прежнему задумывается и ищет новые ответы, пока не умирает от последнего инсульта. Когда мы познакомились, я полюбил Фила Дика за его мысли и за талант. Читая "Экзегезу", я узнал его как честного ученого, и даже самому Ницше пришлось бы признать, что Дик все подвергает сомнению. С каким удовольствием я пишу об этом непредубежденном, вечно сомневающемся, страстно и напряженно живущем человеке, особенно после всех тех часов, которые потратил, ползая по темным догматичным пещерам с троглодитами вроде Сагана, Гросса и Левитта…

Что касается меня, то проработав идеи о том, что мои переживания были результатом телепатической помощи со стороны реальных адептов на Земле или таких же адептов на Сириусе, или результатом моего Поэтического Воображения (как называл эту способность Блейк), сейчас я отвечаю людям, которые задают мне вопрос об этом аспекте моего жизненного пути, что в настоящее время приписываю все эти опыты шестифутовому белому кролику, обладающему сверхъестественными способностями, хорошо известными в графстве Керри. Мне нравится эта модель, поскольку я не думаю, что найдутся столь большие идиоты, которые воспримут эту метафору буквально…

Глава тридцать пятая

Люси в небесах с алмазами

В которой мы приступаем к поиску заключительного аккорда для нашей фуги

О, здорово — здесь никого нет, кроме людей!

"Харви"

Всё это может быть просто случайностью… Должно быть, это Судьба…

"Человек, который считал себя царём"

"Что ты включаешь, когда выключаешь?"

Впервые я услышал этот вопрос из уст д-ра Тимоти Лири в 1968 году. Сам он на него ни разу мне не ответил; ему просто хотелось, чтобы я задумался. Я начал задумываться об этом, наверное, в тысячный раз, когда начал искать заключительные метафоры, которые позволили бы разгадать "Загадочные вариации" английского композитора и дирижёра Элгара Эдварда, — их я изложил в данной книге.

Прежде чем уйти с головой в изучение масок и масок-за-масками, давайте рассмотрим кое-что чуть менее сложное, чем человеческая психонейрофармакология. Давайте рассмотрим обычный телевизор.

Притворившись полными дебилами или философами-академистами, давайте-ка присядем и представим, что проводим глубокую медитацию на телевизоре.

Поскольку кто-то включил телевизор ещё до того, как мы вошли в комнату, нам сначала невдомёк. Что телевизор относится к классу вех неодушевлённых предметов. Напротив, мы отчётливо видим вполне одушевлённую жизнь. Через некоторое время мы даже узнаем, что у главных живых систем есть имена: Люси, Рики, Фред и Этиль. В процессе дальнейшего логического анализа мы решаем, что главная над всеми Люси, и мы провозглашаем Люси «разумом» телевизора, а всех остальных считаем «органами» телевизора.

Потом мы можем потратить годы и даже десятилетия на споры о точных логических причинно-следственных отношениях в этом фундаментальном дуализме между «разумом» и «органами». Умрёт ли «разум», если умрут «органы»? Сколько «разумов» управляют одним "органом"?

Перелетим на несколько столетий вперёд. Пришёл век эмпиризма, и мы отважились на эксперименты с телевизором, или с миром, или как мы там это назовём. В сущности, мы пытаемся осуществить настройку. Исходя из предположения, что ни инквизиция, ни управление по борьбе с наркотиками, ни КНРСПЯ, ни подобная им система устрашения теперь не сожжёт нас на костре, мы не только включаем телевизор, но и пытаемся его настроить. И вдруг обнаруживаем, что в "мировом приёмнике" или "мировом процессе" есть не только "комплекс Люси", но и масса других прекрасных девушек (Дороти — левое полушарие мозга, Бланш — либидо, Роуз — правое полушарие мозга, София — древний мозг)… И бесконечный цикл злодейских преступлений и катастроф, о которых сообщают люди, чьи лица не отражают никаких эмоций (хотя они всегда приветливо улыбаются, когда заканчивается передача)… И бесчисленные полчища полицейских. Стреляющих в бесчисленные орды «преступников»… И какие-то приятные люди, живущие в двадцать четвёртом веке на борту космического корабля "Энтерпрайз"… И какая-то забавная стайка пожилых дам. Щебечущих о том, что детстве испытывали сексуальные домогательства со стороны родителей и ныне желающих обсудить это перед камерой… И сборище джентльменов в странных костюмах, ораторствующих о Боге… И два типа, каждый из которых хочет стать президентом США и почти всё время улыбается, когда не хмурится и не разоблачает соперника как лживого продажного подлеца и негодяя.

Очевидно, телевизор, раз в нём содержится такое огромное количество людей страдает шизофренической болезнью — раздвоением личности. По крайней мере, так утверждают психологи, которые находятся среди нас.

Исследователи из другой группы, создавшие иную модель многоканальной путаницы восприятия, говорят. Что это не так. Они говорят, что телевизор вмещает воспоминания о многих жизнях, потому что раньше он «жил» в других консолях; и, более того, вы тоже прожили много жизней, и сможете их вспомнить, если продолжительное время будете поститься и созерцать голую стену… (Кое-кто шепчет по секрету, что этого состояния можно достичь быстрее, принимая некоторые химические вещества, хотя все считают их агентами хаоса).

Третья группа проводит более опасные и, значит, запрещённые эксперименты. Осуществив вивисекцию и удалив части телевизора, эти исследователи пришли к выводу, что телевизор вообще не обладает "жизненной силой" и. Следовательно, принадлежит к классу неодушевлённых (или, по меньшей мере, механических) предметов. И всё потому, что всякий раз. Когда они вынимают из телевизора какую-нибудь деталь, изображение темнеет и исчезает, а вот если они ставят эти детали на место, то телевизор снова возвращается к жизни. Прямо вылитый Франкенштейн, когда Голливуд решает снять очередное продолжение.