Звездный скиталец (С иллюстрациями)

— Почему зря? — удивился Симмонс.

— Потому что силовое поле куда надежнее и проще.

–. Где его взять, это поле?

— А его не надо брать, оно уже есть.

Ни слова не говоря, он встал, попытался выйти из домика и не смог этого сделать, хотя дверь продолжала оставаться открытой: прозрачное силовое поле надежно оградило их жилище от окружающего мира, ни войти, ни выйти.

— Ну, ну. — Он толкнулся плечом в открытый дверной проем, провел ладонью по невидимой преграде и вернулся на тахту.

— А ты о чем думаешь? — спросила она, когда он лег на спину, заложив руки за голову.

— Смешон? — ответил он вопросом на вопрос. В голосе чувствовались обида и вызов.

— Не надо. — Она прижалась к нему щекой и затихла, маленькая, покорная, до боли желанная. — Чуть-чуть забавен еще куда ни шло. Всегда забавно наблюдать мужчину, когда он занят не своим делом.

— Н-да-а… — Симмонс высвободил руку и обнял ее за шею. — Скажи, только честно, за что ты меня любишь?

— Не знаю. — Она лежала, закрыв глаза, непривычно тихая, бесконечно счастливая. — Наверное, за то, что ш это ты: как раз тот мужчина, который мне нужен. Со всеми твоими достоинствами и недостатками.

— Весьма абстрактно, — усмехнулся он.

— Конкретнее у меня не получится. Да и ни к чему, наверное. Разве что ты будешь очень настаивать.

— Не буду, — заверил он. — Просто мне теперь кажется, что в твоем отношении ко мне есть что-то от чувств, которые питает естествоиспытатель к подопытному кролику.

— Чепуха! — возмутилась она. — Выкинь это из головы, слышишь?

— Слышу! — расхохотался он и, запрокинув ей голову, крепко поцеловал в губы.

Подкинув Дюммелю идею строительства узкоколейной железнодорожной ветки от Ново-Ургенча до пристани Чалыш и приступив к ее осуществлению, он одновременно приобрел десяток речных пароходов и вместе с ними — право на перевозку грузов по Амударье от Чарджоу до самых ее низовий. Разумеется, эта акция не осталась незамеченной в деловом мире Ново-Ургенча и предприятие «Караванный путь Хива — Уральск», монопольно осуществлявшее перевозки грузов гужевым транспортом через плато Устюрт, стало одного за другим терять своих клиентов.

В реальности 1899 года, куда он прибыл за деталями для паровозов, Симмонс стал невольным очевидцем ликвидации предприятия «Караванный путь», хотя во время прошлого своего появления здесь в 1900 году застал его вполне преуспевающим. Больше того, на глазах у Симмонса в 1899 году правление Рязанско-Уральской железной дороги отклонило проект строительства железнодорожной ветки Александров Гай-Чарджоу, хотя в 1901 году он сам присутствовал при прокладке первых пролетов магистрали и даже приобрел по дешевке несколько тысяч шпал, которые так и не успел вывезти.

Поразмыслив над увиденным, Симмонс пришел к выводу, что в реальностях происходит какая-то путаница, неразбериха и виновником этой неразберихи является не кто иной, как он сам, а точнее — производимые им действия. И тогда в его воспаленном мозгу впервые возникла идея, которая поглотила его затем целиком и полностью.

Суть ее была проста и сводилась к следующему: если даже такое незначительное событие, как прокладка узкоколейки длиной в пятнадцать верст в 1880 году привело к разорению в 1899 году преуспевающей транспортной компании и к исчезновению в 1901 году уже начатой строительством железной дороги, то почему бы с помощью куда более решительного вмешательства в события прошлого не попытаться изменить ход исторических событий и добиться коренных, социальных, если угодно, изменений в реальности, которая так решительно и безжалостно отторгла инженера Симмонса?

Чем больше носился он с этой идеей, тем заманчивее она ему казалась, тем радужнее вставали на горизонте миражи будущего. И Симмонс, засучив рукава, взялся за дело.

Уединившись в кабинете, Симмонс достал с полки толстенный фолиант. «Документы архивов хивинских ханов, — значилось на обложке. Издательство «Фаи». Симмонс полистал книгу и, отыскав нужное место, углубился в чтение.

«Он!

Средоточию вселенной — двору его величества падишаха, высокосановного, вознесенного до Луны, со свойствами Юпитера, с небесно-пышным двором, могущественного, как Дарий, победоносного, как Александр, с бесчисленным, как звезды, войском…»

Симмонс хмыкнул и покачал головой: по Гандимьянскому договору 1873 года хивинскому хану запрещалось иметь не только армию, но и личную охрану, функцию которой выполнял расквартированный в Хиве казачий полк. Впрочем, и задолго до Хивинского похода войска как такового у хана не было.

«…в свите которого Феридун, в слугах которого Джемшид, орудие которого — Афрасиаб, убежища ученых, прибежища людей, то есть его величества, тени Аллаха, — да будут наши души и душа обоих жертвой за него, — от тысячекрат немощных и сокрушенных этих его рабов всеподданнейшее донесение. Хвала и благодарение Аллаху, наше положение и наши новости благополучны. Вознося хвалу богу, благословенному и всевышнему, знайте, что мы сосчитали курень Джаныбек-бия, потом сосчитали курень, образуемый племенем муйтен, и курень, образуемый в местности Алден-терки племенем колдаулы; в низовье реки в месте Гедай-узяк есть еще немного колдаулы и казахов, мы их скот тоже сосчитали, взяли с них зекат,[1] вернулись, сосчитали курень Реджеббия к востоку от Кегейли I джумади, в воскресенье и в тот же день пришли в курень кенегеса Эрназар-бия. Если будет угодно Аллаху, сосчитав два-три куреня на северной стороне реки, мы собираемся отправиться в Кунград. А еще сообщаем, что живущие здесь подданные — каракалпаки и казахи — пребывают в спокойствии и молятся за вас. Написано 2 числа упомянутого месяца, в понедельник. Привет вам.

Аллаберген-мехрем Исмаил-мехрем'».

— Пребывают в спокойствии, — Симмонс потер подбородок. — Тишь да гладь, да божья благодать… Ладно, поглядим дальше.

Он перевернул еще несколько страниц.

«Он!

Высокой особе и высочайшему двору султана султанов нашего времени, хакана хаканов всех стран…».

— Вот как! — Симмонс прикурил, сделал пару затяжек и положил сигарету в пепельницу.

«…источника справедливости и правосудия, уничтожителя несправедливости и притеснения…».

— Как же! Держи карман шире!..

«…тени бога, то есть его величества хорезмшаха — да продлится его высочайшая власть да будут наши души и душа обоих миров жертвой за него, — ничтожные, тысячекрат немощные и сокрушенные…»

— Повторяются, сукины дети! Было уже это.

«…бесконечно нуждающиеся и несчастные со страхом и робостью…».

— Еще бы! Тут кто угодно сдрейфит!

«…всеподданнейше докладывают следующее. Хвала и благодарение Аллаху, наш народ, большие и малые, от семи лет до семидесяти — все заняты молитвами за вас. О боже, внемли их молитвам! Аминь!»

— Аминь! — пропел Симмонс насмешливо.

«О господин обоих миров! Во-вторых, докладываем, что его подданные говорят: если салгут, по его повелению, будет 15.000 тилля, то они будут довольны; таково было и повеление пребывающего в раю покойного государя…»

— Как бы не так! — усмехнулся Симмонс. — В аду мыкается старый греховодник, раскаленную сковородку языком лижет!

«…больше мы не в состоянии уплатить. Ваша воля повелевать. Если в чем ошиблись, то надеемся на прощение. Виноваты! Виноваты!»

— Ну что ж, — Симмонс взял из пепельницы сигарету, затянулся и погасил окурок. — Если отбросить в сторону восточный этикет, — остается ультиматум: 15 тысяч тилля и ни гроша сверх! Отчаянные ребята, ничего не скажешь! Интересно, что они еще отмочат? Придворная должность.

Следующим документом было донесение хивинскому хану от Хаким-Нияз-аталыка. В донесении говорились:

«Донесение господину высокосановному, высокостепенному царю нашей эпохи, тени бога, создающему спокойствие и безопасность, победносному, и споспешествуемому богом его величеству хореэмшаху, да сохранит его господь всевышний. О шах! О убежище мира! По всей округе царит спокойствие, цены дешевы, ваши подданные заняты молитвами за вас. Покорнейше доносим, что, прибыв к каракалпакам, мы собрали биев и сказали, что государь им повелел отдать пятьсот танапов замли. После этого южнее Чимбая хытаи и кипчаки указали землю к востоку от Кегейли, а кенегесы и мангыты — к западу. Мы сказали, что оба эти участка — заболоченные и непригодны для садов и усадеб, а к северу от Чимбая на один фарсах кое-где есть сухая земля, пригодная для садов и усадеб, дайте нам ту землю. Однако они не мог» ли отмерить и дать ее, и народ не отдает ее добровольно, и даже когда мы сказали, чтобы они из тех земель землю, пригодную для садов и усадеб, продали за полную цену, то они не смогли этого сделать. А еще холят среди каракалпаков слухи, будто лишенный всех полномочий бия колдаулы Айдос из Ак-Жагыса замышляет против вашего величества смуту и подговаривает каракалпаков не платить салгут и другие налоги и не давать нукеров. Я все сказал. Теперь воля ваша. Виноват! Виноват' Виноват! Написано 13 числа месяца асад 1242 года собаки».

— Тысяча двести сорок второй год… — Симмонс задумчиво поскреб подбородок. — Это какой же год по христианскому календарю?.. 1826-й? Да, 1826-й… Рядом в общем-то. Отношения у Хивы с Россией неважнецкие. Степняки недовольство ханом выказывают. Попахивает бунтом. Ну что ж, пожалуй, самое время вмешаться.

…Айдос-бий — пожилой седобородый мужчина — испуганно схватился за нож, когда из-за юрты вышел человек в странной одежде и шапке, какой в приаральских степях не видывали. Однако человек протянул вперед руки ладонями вверх и заговорил на довольно сносном хорезмском диалекте:

— Здравствуй, Айдос. Я пришел с миром.

— Стой, где стоишь! — взвизгнул бий. — Ты кто? Должностное лицо в Хивинском ханстве.

Вокруг юрты, насколько хватало глаз, простиралась ровная степь. Бродили, пощипывая чахлый янтак, верблюды. Стреноженная лошадь терлась боком о коновязь.

— Мое имя тебе ничего не скажет, Айдос. — Незнакомец усмехнулся. Был он худощав, высок ростом и както не по-здешнему легконог. На остроносом лице — ни волоска, если не считать бровей. Глаза смотрели открыто и смело. Хитрости в них не было.

— Откуда знаешь меня?

— Все от аллаха, Айдос-бий. И знание и незнание.

— Верно. Аллах дает человеку имя при рождении. Как тебя зовут?

— Эркин.[2]

— Еркин?.. — недоверчиво повторил бий и пошлепал губами, словно пробуя слово на вкус. — Ты не боишься его носить?

— Нет.

— Ты-храбрец. — Бий вернул клинок в ножны, указал рукой на юрту. — Заходи, Еркин. Кунак в юрте — счастье в юрте. Будем пить кумыс вместе.

Одни ковры и кошмы юрты Айдос-бия знали, о чем говорил чужак с их хозяином. К вечеру чужак исчез, словно растаял в золотистом степном мареве, а Айдос велел сыновьям Рзе и Торе седлать коней и сам ускакал с ними за горизонт, только белесое облачко пыли еще долго стояло над низкорослыми кустиками.

А потом покатилось по Приаралыо наперегонки с пылевыми смерчами огненное слово «свобода» и другое, издавна волновавшее сердца степняков, — «Россия». И бежали в страхе к Мухаммадрахимхану хивинскому сборщики налогов и податей, и несчетными кострами кочевий озарилась древняя степь, и под булатный звон закачались над ней протяжные, полузабытые песни о лучшей доле. И на суровом, обдуваемом с суши и моря, берегу Арала, куда денно и нощно тянулись несчетные караваны повстанцев, на глазах начали подниматься неприступные Гастионы крепостных стен. И опять большим человеком, отцом живущих на приаральских просторах каракалпаков стал хаким Айдос-бий, незадолго до того лишенный хивинским ханом всех привилегий и полномочий. Даже спесивые племенные вожди и те покорно склонили перед ним головы, притушив дг поры зловещий блеск раскосых диковатых глаз.

— Зачем они тебе? — возмущался Симмонс, появляясь время от времени в стане мятежников. — Они же тебя при первой неудаче в клочья разорвут. Ты им — нож поперек горла. Неужели не понимаешь?

— Понимаю, — усмехался Айдос, и отблески костров плясали в его загадочных колдаульских глазах. — Без них народ не поднять. Одного оттолкни — весь род на дыбы встанет, все племя отшатнется. У нас так.

— «У вас, у нас»! Тебе свое государство делать надо. Армию вооружить. С Россией договор заключить. Скот поделить поровну, степь.

— Чудно говоришь, Еркин, — качал головой Айдос. — Зачем степь делить? Вот она — и так вся наша. А скот аллах каждому даст, сколько надо. Ты тогда правильно сказал: подними степняков, собери вместе, объясни, что к чему, — поймут, за тобой тронутся. Видишь — собрал, поняли. Людей Мухаммадрахимхана прогнали. Налогов не платим. Каждый как хочет живет. У хана в Хиве поджилки трясутся, не знает, в какую нору шмыгнуть. А сунется с нукерами, — вон нас сколько! Конями затопчем.

«Затоптал один такой! — с тревогой и горечью думал Симмонс. Айдос и злил и восхищал одновременно. Непостижимым образом сочетались в нем дремучая мудрость и такое же дремучее невежество, непримиримость и благодушие, лихая удаль и панический страх перед волей всевышнего.

— Ладно, — буркнул Симмонс, поднимаясь с кошмы. — Делай, как знаешь. Гонцы от русских вернулись?

— Нет еще, — беззаботно отвечал Айдос-бий. — Вернутся, куда денутся? Садись, Еркин, есть будем, кумыс пить будем!

Ну как тут было не возмущаться?

Прежде чем покинуть лето 1827 года, Симмонс-Эркин еще раз предупредил Айдос-бия:

— Крепость-крепостью, она вам еще пригодится. Создавай войско, Айдос, пока не поздно.

— А это разве не войско? — искренне удивился бий и обвел рукой пылающие в ночи костры. — Каждый джигит — воин!

Оставалось. только махнуть рукой, и Симмонс, чертыхнувшись в сердцах, включил портативный времятрон.

Закрутившись с делами (идиот Дюммель совсем отбился от рук: то пил горькую, то вдруг становился чрезмерно галантен, следил за своей внешностью, за столом, строил Эльсиноре глазки, сутками не вылазил из публичного дома), Симмонс только через полгода разыскал Айдоса и сразу понял, что успел как нельзя кстати.

На пыльной, поросшей редким кустарником равнине выстроился внушительный отряд всадников в пестрых вощеных халатах. Сверкали на солнце кривые азиатские сабли, лес увенчанных бунчуками копий покачивался над головами конников, а метрах в двухстах нестройной пешей толпой стояли кочевники, размахивая кто чем мог: саблями, топорами, длинными самодельными ханжарами.[3]

— Все понятно, — взволнованно бормотал Симмонс, доставая бластер из кармана пиджака. Поднял предохранитель и перевел рычажок установки мощности на последнее деление: теперь одного выстрела было достаточно, чтобы смести в порошок средней величины город. — Допрыгался, стервец. Накликал беду на свою голову. Ну не сукин ли сын?

Он выбрал удобную позицию и встал в ажурной тени чахлого турангила в ожидании дальнейшего хода событий. Ждать пришлось недолго. Над строем всадников взвился чей-то пронзительный вопль. Повинуясь команде, нукеры вскинули сабли и с визгом и улюлюканием устремились на неприятеля. Степняки дрогнули и кинулись врассыпную.

— Пора, — сказал Симмонс, вытянул вперед руку с бластером, прицелился и нажал спусковую кнопку.

Стена голубого пламени поднялась перед атакующими. Взвились на дыбы, сбрасывая наездников, шарахнулись кони, понеслись, бешено визжа обратно в степь, подальше от проклятого места. А там, позади, подымалось к небу черно-белое облако пыли и гари и едко пахло опаленной землей.

Час спустя, беспрепятственно пройдя по опустевшей равнине к крепости, Симмонс разыскал Айдоса. Колдаулы сидел на северном валу, свесив ноги, и молча смотрел вдаль, туда, где над желтовато-белой равниной призывно синело море. Симмонс молча сел рядом, достал и закурил сигарету. Внизу, в кустиках высохшей травы, тонко посвистывал ветер.

— Я знал, что ты придешь.

Айдос говорил не оборачиваясь, по-прежнему глядя вдаль, только ноздри короткого носа нервно подрагивали.

— Куда делись всадники? — спросил Симмонс.

— Ушли. Ты был прав, Еркин. Бии увели своих людей.

— Что будешь делать?

Айдос помолчал.

— Уйду.

— Куда?

— Не знаю. Может быть, на Сыр, может, в Коканд.

Симмонс с интересом посмотрел на степняка. Это было что-то новое. Прежде Айдос никогда не заговаривал о Сырдарье.

— А что на Сыре?

— Русские крепости. Туда Мухаммадрахимхан не сунется.

— Понятно. Бежишь, значит.

Айдос-бий медленно повернул голову, смерил собеседника взглядом. Раскосые глаза сверкнули в лучах заходящего солнца. Только теперь Симмонс обратил внимание, как осунулось и постарело лицо каракалпака.

— Я вернусь, Еркин. Нас будет много. Русские дадут нам оружие. Может быть, и они придут с нами. Почему ты качаешь головой?

— Русские не придут.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Айдос помолчал.

— Пусть. Мы придем сами. Мы вернемся, и худо придется Мухаммадрахимхану! Ты не веришь, Еркин?

Симмонс усмехнулся и покачал головой,