Краткий курс Золушки

И заплакала. Вслед за ней заплакал малыш, пожилая женщина кинулась к нему, подхватила на руки и принялась качать. А женщина по имени Светлана бросилась к Насте, обняла её за плечи и усадила на диван.

Настя рассказывала долго. Периодически разбавляла своё повествование словами «простите… извините…», хотя точно сама не знала, нуждается ли в прощении.

И некоторые факты она скрыла – например, не сказала, что собиралась сбрасываться с двадцать второго этажа. А некоторые изменила – придумала, что мальчишки, которые угнали коляску, были незнакомые.

… – Мы вернём, вернём вам коляску, правда! – всхлипывая, уверяла Настя Светлану.

Младенец на руках бабушки примолк и тоже, казалось, внимательно слушал историю трагической кончины своего транспортного средства.

– Вот оно в чём дело! – выслушав сбивчивый Настин рассказ, ахнула бабушка. – Света, а мы что только не передумали! И что тебя вместе с этой коляской машина сбила – а «Скорая помощь» увезла, так что и не найдёшь.

– А я сначала подумала, что ты меня просто не поняла и с коляской к дому поехала, – добавила Светлана. – Я скорее к нашему дому помчалась. А тут вот какое дело…

– Это же ужасно. Простите меня… – в сто двадцать пятый раз промычала Настя.

– Да простили уже, – улыбнулась Светлана. – А то, что ты нашла в себе силы и пришла нам рассказать, как было дело, очень хорошо. Ты повела себя как достойный человек. Который и умеет пересилить свой страх, и имеет совесть.

– Не хвалите меня! – снова залилась слезами Настя.

Ей очень хотелось, чтобы слова, сказанные о ней, были по-настоящему. То есть как Светлана говорила, так и было бы на самом деле. В смысле достойный, конечно, достойный она человек! А не лузер… Но ведь наверняка женщина так сказала из жалости, чтобы просто подбодрить бедняжку. Которой предстоит долго с ней расплачиваться за пропавшую вещь.

– Ну почему – не хвалить? – удивилась Светлана, ласково погладив Настю по плечу. – Я говорю правду. Множество людей этого не сделало бы…

– Это самое множество и коляску бы не упустило! – первый раз в жизни возразив взрослому, воскликнула Настя. И вжала голову в плечи: мама обычно и не за такое тут же отвешивала подзатыльник – потому что не любила, когда Настя дерзила или противоречила ей.

Но ничего подобного не произошло. Вместо этого бабушка с мальчиком подсели к Насте с другой стороны. И бабушка так же ласково сказала:

– Главное – не свершившийся факт, а отношение человека к нему. Неприятность может случиться с каждым. Но то, как человек ведёт себя в определённой ситуации, и выявляет его истинную сущность. У тебя хорошая сущность. И ты хороший совестливый человек.

– Но коляску-то ведь так жалко… – всхлипнула Настя.

Ей сразу же стало стыдно. Стыд её вообще не отпускал. А всё потому, что сказала она сейчас не то, из-за чего переживала. Ей не коляску было жалко, а себя, которой придётся просить на неё у мамы денег… А эти наивные люди ещё назвали её достойной и совестливой…

– Да, коляску жалко, – согласилась Светлана. – В ней ещё меня мама возила. Мы её просто хранили, не выбрасывали столько лет. А вот колясочка-то и пригодилась, когда Кирюша у нас родился. Да, Кирюша?

Маленький Кирюша что-то мурлыкнул на руках у бабушки. И завозился. Ему, очевидно, хотелось гулять.

– Она совсем, конечно, была старая. Колёса отваливались, тормозов не было, – добавила бабушка, – но ездила. Мы уж решили новую не покупать, они дорогие. Сейчас вон будем выносить Кирилла во двор на перевязи – вон, посмотри, мы сшили какой хороший… Как он там называется?

– Слинг это называется. Изобретение пришло к нам из глубины веков. Люди с давних времён так своих детей носили. Очень удобно – ребёнок никуда не вывалится, и руки свободны! – пояснила Светлана, указав на жёлто-коричневую сбрую, напоминающую шлейку, которой привязывали к себе детей бродяжки в метро.

– Да, да, – продолжала её мать. – Осень так походим, а там Кирюшку и на саночках можно будет катать. Он сидеть уже будет хорошо, так что закутаем потеплее – и красота! У нас санки тоже Светины остались, отличные такие санки, со спинкой.

– А весной купим ему уже прогулочную коляску, – словно успокаивая Настю, добавила Светлана, – они гораздо дешевле этих. Так что, Настя, не переживай. Мы выйдем из положения.

Настя покраснела. Нет, определённо, такого ещё никогда не было в её жизни. Она была виновата, а её же ещё и успокаивали! В этой тряпке они собираются мальчика на прогулки выносить! Что это ещё за слинг?

– А можно мне попробовать в слинге ребёночка поносить? – попросила она. И снова отметила про себя, какая она, оказывается, изворотливая.

Матерчатую перевязь перекинули ей через плечо и засунули внутрь малыша. Он поворчал, но быстро устроился там, глядя на Настю удивлёнными глазами. Однако не плакал. Настя обняла его, прижала к себе. А что – и правда удобно. Неизвестно только, сколько можно вот так проходить по улице. А если дождь пойдёт – сейчас же осень! Как зонтик ни держи, малыш ведь всё равно намокнет, сыро же на улице в дождь. Домой сразу бежать? Вот проблема… Как же с ним лучше обращаться?

Насте стало вдруг очень весело. Все эти семейно-бытовые проблемы всегда очень волновали её. Детишки, их одёжки, бутылочки и соски. Да и вообще, всё, что касалось домашних забот, было ей приятно и понятно. А в этом славном доме, где жили явно совсем бедные люди, она чувствовала себя очень хорошо. Спокойно. Насте казалось, что её тут… любили. Прислушивались к её мнению, общались с ней на равных!

Подумав так, Настя тут же постаралась стряхнуть с себя наваждение. Кого это тут полюбили? Её?! Все эти слинги-санки – конечно, здорово. Но Настя тоже была щепетильна. И знала, что нужно отдавать долги. К этому приучила её принципиальная мама, которая не любила быть кому-то должна и в то же время очень боялась, что её сочтут неимущей и нуждающейся.

Так что – нечего тут приживаться. Домой!

Настя засуетилась, заторопилась, забормотала, что уже пора, её давно мама ждёт, спасибо – до свидания – простите ещё раз…

– Заходи к нам, Настя! – прощаясь у двери, пригласила её Светлана. – Видишь, как тебе Кирюшка обрадовался. Просто так заходи, хорошо? А если что-то будет надо – заходи тем более!

«Зайду, зайду! – думала Настя, мчась в лифте на свой третий этаж. – Но только когда отдам свой долг! Но отдам! Отдам обязательно!!!»

Не то что камень – гора упала с Настиных плеч! Девочка мчалась домой почти что счастливая. Все кошмарные мысли про то, как теперь ходить по улице, как страшно столкнуться со Светланой у подъезда, как заставить себя начать объяснения, и всё такое прочее покинули её голову. Невыносимое напряжение больше не сжимало её виски, и в ушах уже не звенело.

Настя думала, что переделает дома кучу дел – ведь квартиру она изрядно запустила. Но пришла домой, вошла в свою комнату, присела на кровать – и уснула.

Она спала долго, без снов. Не чувствовала, как пришедшая с работы мама разворачивает её из сидячего положения в лежачее и накрывает одеялом. Проспала Настя и то, как утром мама отправилась на работу. Пробудилась только к полудню.

И поняла, что совсем здорова. А раз здорова – надо идти в поликлинику выписываться. И, одевшись потеплее, – за эти две недели погода сменилась на суровое осеннее ненастье, отправилась получать справку и заветное освобождение от физкультуры.

Глава 5

Лежачего не бьют!

В школе, конечно же, Настю седьмую не ждало ничего радужного. Там было всё по-прежнему. Настя Первая блистала; она стала даже, кажется, ещё выше, стройнее и красивее. Насти со Второй по четвёртую продолжали борьбу и выпендривались друг перед другом, остальные или держались середнячками, или мирно булькали в болоте.

Настя Ладыжковская пришла на занятия в почти до этого ни разу не надёванных джинсах и мамином зелёном свитере, который после стирки стал маме мал, и она отписала его доченьке. Синий форменный пиджачок, за который трепал Настю злой мальчишка на крыше, окончательно дал дуба. Ни продранные локти, ни оторвавшийся ворот и лопнувшая спинка не подлежали реставрации. Чтобы добро не пропадало, Настя хотела было нашить из него прихваток. Но подумала, что их вид будет постоянно напоминать ей о том знаменательно-позорном дне. И, скатав в тугой узелок, выбросила пиджак в мусоропровод. А маме сказала, что он протёрся и стал окончательно ей мал. Что было почти правда.

В свитере и джинсах было непривычно уютно. Настя как-то даже увереннее себя в них чувствовала. И голову держала выше, и плечи практически расправила.

Правда, никто из учеников восьмого «Б» этого не заметил. Да, вон снова на месте, где сидит Настя седьмая, что-то зелёное привычно синеется. Синее зеленеется. Ну и пусть себе.

За всё время, которое Настя проболела, никто из одноклассников ни разу не навестил её. Никому это просто даже в голову не пришло. Да и сама Настя бы удивилась, если бы кто-то к ней вдруг припёрся. Домашних заданий она не узнавала и не делала. А потому, естественно, по всем предметам изрядно отстала, но это не сильно волновало её. Как-нибудь справлюсь – была уверена Настя.

Мысли во время уроков у неё были другие. Работа. Нужно найти работу – и начать собирать деньги. Накопить и отдать Светлане. Хотя бы столько, сколько стоит средней паршивости коляска.

А стоили они немало. Настя не поленилась и сходила сначала в большой торговый центр у метро – там были пафосные дорогущие модели. Затем съездила на ярмарку детских товаров. Там были уже коляски попроще, и стоили они подешевле. Но всё равно много. Пусть, думала Настя, к тому времени, как она наберёт денег, Кирюшке действительно такая большая коляска не понадобится, но на эту сумму мама купит ему что-нибудь не менее нужное.

Свою маму Настя информировать о том, что ей нужны деньги, не стала. Это было выше её сил. Сама. Она добудет деньги сама. Честным трудом.

Думала Настя, думала и не надумала ничего лучше, чем отправиться на овощной рынок – там, если верить объявлению, нужна была уборщица в павильоны. Непременно с московской пропиской. Вот Настя и решила рискнуть. Тем более что она видела, как смуглая девчонка примерно её возраста подметала возле одного из ларьков и таскала мусор. Место, куда ещё могли бы взять несовершеннолетнего сотрудника, нужно было бы искать долго. Этих мест наверняка по Москве много, но время, время – ездить наверняка придётся далеко. А тут прямо у дома…

Так что, взяв недавно полученный паспорт, Настя отправилась устраиваться на работу.

Если идти от Настиного дома, то удобнее всего заходить на рынок было не с центрального входа, а через узкий проход между павильонами. Крепко прижимая к себе ворот куртки – холодный ветер, казалось, задувал со всех сторон, Настя подходила к рынку именно с этой стороны.

И, для сокращения пути пробегая мимо заброшенного фонтана, краем глаза заметила группу мальчишек. Мальчишки и мальчишки – Насте даже думать про них не хотелось. Но знакомый яростный голос невольно резанул её по ушам. Настя присмотрелась и… узнала всю компанию.

И будто тот самый позорный день вернулся… День, когда они – вот эти вот негодяи – угнали коляску бедной Светланы, лишив её сына Кирюшу возможности кататься по улице, как все нормальные младенцы.

Если бы Настя читала книги, она бы знала, что это – запрещённый приём. Запрещённый приём вызывать жалость при помощи страдающих кошечек, собачек и младенцев. Ведь всё это размягчает даже самые жестокие сердца. А потому хорошие писатели никогда не используют его. Но Настя, как мы знаем, книг не читала. Поэтому, вспомнив, как страдает маленький мальчик и его малообеспеченные мама и бабушка, она забыла обо всех своих страхах и бросилась в бой.

Ведь жестокий красавчик Алексей и его приспешники цинично пинали ногами лежащего на земле мальчишку с крыши. Тот вскрикивал и огрызался. А те трое, которые справились с одним, продолжали его мучить.

Настя по себе знала, как это – быть одиноким и забитым. И пусть физически её никогда не били. Неуважение и презрение били ещё больнее. Так что Настя знала цену страданиям. А теперь, после визита в двести двадцать восьмую квартиру, ей хотелось помочь всем страдающим и несчастным.

Поэтому она подбежала к Алексею, дёрнула его за куртку и крикнула:

– А ну-ка, быстро отстали от него! Быстро! У меня дядя на рынке охранником работает, я ему сейчас позвоню, скажу, что вы на меня напали. И трындец вам тогда. Поняли? Валите отсюда!

Настя первый раз в жизни произнесла слова «валите» и «трындец». Но, похоже, никто этого не заметил – что первый раз. Потому что впечатление это произвело.

– О, какие люди! – усмехнулся Алексей. – Мы что, снова спасаем люмпенов[2] и убогих?

– Да! – с вызовом воскликнула Настя, глядя Алексею в лицо. – Так что давайте отсюда.

Алексей перестал пинать скорчившегося на земле парнишку. Остановились и его приспешники.

– Ну, дядя на рынке – это серьёзно, – подчёркнуто подобострастно сморщил лицо Алексей. – Ладно, раз девушка требует… Пойдёмте отсюда, пацаны.

Он шутил, он снова насмехался. Никакого дядю с рынка, а тем более мифического, он не боялся. Но тем не менее почему-то уходил. Вернее, собирался. Или это он продолжает издеваться?..

– Идите-идите! – Настя смотрела на него, не отрываясь. Ей сейчас казалось, что всё дело во взгляде – нужно смотреть так твёрдо, чтобы об этот самый взгляд, как о ледокол, разбивались любые попытки обидеть её саму.

– Идём-идём. – В покорной усмешке Алексея было столько иронии, что любая другая девушка уже давно сгорела бы со стыда. Но не Настя – она просто не знала, что с парнями можно общаться как-то по-другому. Она ведь, за всю свою недолгую практику общения с ними, видела только такое. И была уже привычная.

– Давайте-давайте, – как заведённая повторила Настя.

Алексей перешагнул через мальчишку, замершего в грязной траве. Приблизился к Насте и, покачав головой, сказал. Спокойно и грустно:

– Только зря ты стараешься. Не того защищаешь. Этот ушлёпок у Костяна рюкзак украл. И не сознаётся. Так что вор он. И не принц воров Робин Гуд, а просто мелко-уголовное чмо. А раз трётся тут возле рынка, значит, и ещё может чем-то подобным отличиться. Так что передай это дяде, пусть тщательнее охраняет. А вам с ним желаю приятных минут! Хай!

С этими словами он снова перешагнул через избитого лежачего, присоединился к своим товарищам. И все трое удалились, посмеиваясь и презрительно отплёвываясь.

А Настя осталась возле мальчишки, который уже поднимался на ноги, даже не пытаясь хоть как-то убрать с себя грязь и вытереть кровь, неровной струйкой хлынувшую из разбитого носа.

– Давай руку! Я помогу тебе, – кинулась к нему Настя.

Но парень, конечно же, не дал ей никакой руки. Он лишь потёр спину, что-то на ней прощупывая. Видимо, оценивая степень повреждения.

– Эх, ты… – в педагогическом порыве горько посетовала Настя. Ей сейчас было совершенно не страшно. Она даже была горда собой – что смогла защитить человека. Правда, как выяснилось, не самого положительного. – Зачем ты воруешь-то? Я понимаю, что ради денег. Но вот у меня вот, например, тоже денег нету. Вернее, мало… Но я-то не ворую!

– И я тоже! – неожиданно громко и яростно рявкнул парень.

Настя уже знала, как он умеет орать и рявкать. Поэтому не сильно удивилась. Как не удивилась и тому, что он сказал. Из просмотренных сериалов, большая часть которых была криминальной направленности, она знала, что все воры и преступники так говорят, все они изображают невинных, даже если их ловят с поличным. Вот и он так же поступает…

– Эх… – Настя горько вздохнула. Значит, парень закоренелый преступник. И крышу он себе облюбовал для жительства не потому, что такой оригинал, а чтобы без всяких помех выходить на преступную дорожку…

Но спасать хотелось всех – и плохих, и хороших. Ведь не от сладкой жизни этот мальчишка решил стать вором! А ещё отказывался, когда она его к разбойникам причислила…

Настя вытащила носовой платок и стёрла кровь с лица бедолаги.

– Как тебя зовут? – спросила она. – Меня – Настя.

– Генка, – бросил парнишка, отшатываясь от Насти, которая попыталась заодно убрать с его лица ещё и разводы грязи.

– Пойдём, – потянула его за руку Настя.

– Куда? – дёрнулся тот. – К твоему дяде-охраннику?

– К кому? – удивилась Настя. Про придуманного сурового дядю она уже забыла. Но вовремя спохватилась: – А-а, нет, не к нему. Пойдём ко мне домой. Тебе надо умыться. И посмотреть, как там тебе досталось-то, сильно?

Она говорила и уверенно тащила за собой Генку. Тот сначала послушно шёл за ней, наверное, поддавшись потоку её слов. Но во дворе, на опустевшей детской площадке вдруг остановился как вкопанный. И отбросил от себя руку Насти, которая тут же попыталась снова тащить его за собой.

– Слушай, чего тебе надо, а? – с болью в голосе прошипел Генка. – На фига я тебе сдался? Ты чего – благотворительная сестра милосердия? Или в специальном божественном пансионе учишься – где оценки ставят за добрые дела?

– Нет… – опешила Настя. – Мне просто… Просто… Просто тебя жалко.

– А не хрена меня жалеть! – Генка плюхнулся на мокрую скамейку – ему, в его перепачканной одежде, было уже совершенно всё равно.

– Ну так четверо на одного – это нечестно… – пролепетала Настя. Ей становилось стыдно – и это было ужасно. Чем больше было стыда, тем быстрее она теряла уверенность в себе…

– А тебе-то такое дело? Иди своей дорогой, сопи себе в две дырочки.

– Ну а ты-то как? Без дома, без друзей же плохо…

– Это мои проблемы. Или ты собралась со мной дружбу водить? Я тебе, может, понравился? Так вот это всё фигня! – Генка дёрнул Настю за рукав, и она упала на скамейку рядом с ним. – Отстань ты от меня, Настя. Не буду я с тобой дружить, и помощи мне твоей не надо. Ты мне поможешь – и буду я тебе обязан. А оно мне на фиг не сдалось! Не хочу я к убогой прибиваться.

Услышав слово «убогая», Настя похолодела. Вода со скамейки, которую только что поливал дождь, сквозь джинсы пробралась к её ногам. Но это была такая ерунда в сравнении с тем, что Генка моментально вычислил её. Убогая! Это видно невооружённым глазом. Несчастное забитое создание, которое всех боится и с которым никто не считается… Вот оно в чём дело! Значит, никакая ни смелость, ни решительность в этом не помогают. Хоть ты горы сверни, а раз человек по жизни несчастный лузер – это каждый сразу видит. Увидел и Генка…

– А по мне разве видно, что я какая-то там неудачница? – как можно более независимо поинтересовалась Настя. Хотя на самом деле ей хотелось просто выть от обиды.

– Конечно, – хмыкнул Генка. – Видно, что одета ты как третьеклассница, шмотки у тебя детские и дешёвые. Глянь на свою куртейку. И вся такая зачуханная, пришибленная. Вон, горбишься как. Нормальные девки во каких моделей из себя строят – на хромой козе к ним не подкатишь. А ты… Что с тебя взять. И такой ты и останешься, с детства неудачницей. А меня достал мир лузеров.

Дурацкое слово «лузер», которое произнесли, имея в виду её, как будто стукнуло Настю по лбу мерзкой, зашлёпанной трупами мух мухобойкой. Она даже дёрнулась, стараясь побороть обиду и отвращение. Очень, очень Насте не хотелось быть несчастной неудачницей…

А Генка тем временем продолжал. Но только зачем он говорил Насте всё это? Не нуждается в помощи – и до свидания. Мог бы идти, как он сам предлагал Насте, своей дорогой. Но он почему-то остался и теперь выступал:

– Я хочу выбраться из него и как-то подняться в жизни. Лузеров терпеть не могу! Моя мать вышла за такого – за папашу моего. Как я его ненавижу!.. А мать дура, просто дура. Видела же, что отец с молодости был забулдыгой. И всё равно… Говорит такая: «Мы из простых, поэтому надо выходить замуж за ровню себе!» А её тогда любил другой парень. Типа того мажор, как тогда говорили. Знаешь, какая у моей матери фигура? Как у Мерилин Монро! И вообще она была вся из себя красотка. Мажор за ней так ухаживал – как в кино! Могла бы бросить наш чахлый район и жила бы себе в пентхаусе, владела фирмой, тусовалась бы по клубам… А она папашу моего выбрала – потому что он такой простой, родной, понятный. И к тому же пропадает человек – с детства знакомый, из соседнего подъезда. Жалко. Вышла за него. И всё от пьянки его спасала. А папаша пил себе и пил, буянил так, что мы с ней по ночам от него в одних пижамах и тапках по улице бегали. Мать его спасала, а он её за собой тянул и тянул в своё алкашное болото, топил и топил. И затопил – она тоже стала пить. А папаше сейчас и дела нет. Он с другой тёткой теперь пьёт. А мать в одиночку. Тоску заливает… И как живём мы с ней в жутком пролетарском районе с видом на канализационные отстойники, так и будем жить, пока не сдохнем… А я так не хочу. Мне в люди выбиться надо. Шагнуть выше этого грёбаного болота. Так что и ты со своей убогой жалостью не приставай, поняла?

Настя опешила. Она совсем не была уверена сейчас, что собиралась дружить с этим странным типом.

– Почему? – спросила она несмело. – Ведь мы-то не пьём. Мы дети.

Генка махнул рукой и поднялся со скамейки.