У самого Черного моря. Книга II

— Значит, севастопольское обещание остается в силе?

— Посмотрим.

— Что же смотреть, товарищ командир? Вы только что видели.

— Вгонишь ты меня в гроб, Любимов! — Было видно, что Павлова раздирают противоречивые мысли. — Впрочем, вот что… Завтра я, пожалуй, покажу тебе с воздуха наше хозяйство. Согласен?

«Главное подняться, — решил Любимов. — А там посмотрим. Уговорю я его».

— Есть, товарищ командир!

Павлов сдержал слово. Утром из капонира выкатили Ут-2.

— Ну-ка, друг, выруливай к старту.

— Есть, к старту! — Любимову почему-то хотелось сегодня вести себя точно по уставу. Ему казалось: малейшая оплошность может погубить все, и был, как сжатая пружина.

Самолет на старте. Павлов подошел, направился к кабине. Любимов решился:

— Дозвольте лететь мне одному, — тихо сказал он.

— Рано, пожалуй, одному…

— Разрешите, — настойчиво повторил Любимов. — Все будет хорошо. Я справлюсь.

Подошли Стариков, Тащиев, Литвинчук.

— А может быть, действительно разрешить ему, товарищ командир? Он же опытный летчик. Не сомневайтесь. Справится.

— Вас только и не хватало, адвокаты, — сердито бросил Павлов. — Ладно! Разрешаю самостоятельный полет…

Через несколько дней Любимов поднялся в воздух на истребителе Як-1.

Позднее, когда уже не стало Павлова, а Любимов был назначен командиром полка, к нему приехал военный корреспондент Григорий Сорокин. Не любил командир рассказывать о себе «для печати», но тут, видимо, было задето что-то очень сокровенное, если он чуть-чуть приоткрыл свою душу.

— В те дни мне казалось, — рассказывал Любимов, — что путь к воплощению моей мечты будет очень короток. Мне не терпелось самому вести летчиков в бой и самому воевать. Я был командиром полка. И это обязывало. Но я никому, даже по секрету, даже самым близким друзьям, не мог рассказать, что рана у меня открылась…

Да, протез причинял ему много страданий, и, возвращаясь из штаба или командного пункта на свою квартиру, он плотно закрывал двери, снимал сапоги, протез и с отчаянием глядел на кровоточащий обрубок ноги. Рана не заживала, и больше всего он боялся, как бы не открыли в полку эту тайну и не отправили бы его в госпиталь. Он много летал, тренировался, но о боевых полетах пока нечего было и мечтать.

Так продолжалось до мая 1943 года, самой памятной весны в его жизни. В мае 32-й истребительный авиаполк был преобразован в 11-й гвардейский, и в то же время его нога окончательно зажила. Эти дни стали для Любимова как бы вторым рождением.

Мухин принимает вызов

Честно могу признаться, что даже в приключенческих романах читать такое не приходилось…

Впрочем, обо всем по порядку.

Жители Геленджика наблюдали в тот день картину воистину небывалую.

Над батареей, ведущей мощный огонь по наступающим гитлеровским дивизиям, появился нежданный, более того, совсем нежелательный гость.

Из-за туч вынырнул «фоке-вульф-189». Прошелся над батареей раз, второй, третий. И тут немецкие снаряды дальнобойной артиллерии, которая вела контрбатарейную борьбу, стали ложиться все кучнее и кучнее рядом с нашими пушками.

Нетрудно было предугадать, чем все это кончится через самое малое время: «фокке-вульф» был воздушным корректировщиком.

— Мухин и Маслов, в воздух! Сбить «фокке-вульфа»! — приказали с командного пункта.

Взлетела пара ЛаГГ-3.

— Маслов, имитируй атаку слева, отвлекай огонь на себя, — передал по радио Мухин. — Я попробую ударить с хвоста.

«Фоккер» яростно огрызался. Вел его, видимо, опытный летчик, потому что и два, и три, и четыре раза немец уходил от, казалось бы, точных ударов.

А на плоскостях мухинского, «ястребка» уже появились пробоины.

Мухин начал нервничать, допускать тактические ошибки: бил с большой дистанции, неточно прицеливался.

Во всяком случае, хотя гитлеровец и задымил слегка, но довольно свободно уходил в сторону моря.

— Любой ценой уничтожить противника, — Мухин узнал в наушниках голос командира полка.

— Есть уничтожить! — ответил летчик. В это мгновение ему удалось наконец подойти почти вплотную к брюху «фоккера».

— Теперь не уйдешь! — палец привычно нажимает гашетку.

Но что это? Пулеметы молчат.

— Дурак! — обругал себя летчик, но так, что его услышали на земле.

— Кто дурак? — послышался изумленный голос с земли.

— Я дурак! Расстрелял весь боезапас. — И через секунду:

— Иду на таран!..

Земля не успела отозваться приказом.

На глазах сотен людей ЛаГГ-3 врезался «фоккеру» в хвост.

Две темные фигурки почти одновременно отделились от фашистского разведчика. Вскоре над бухтой раскрылись купола парашютов.

Но где же Мухин?

И только здесь люди заметили, что чуть выше гитлеровцев спускается на парашюте Семен.

— Сволочи! Они его расстреляют! — вскрикнул вдруг кто-то из нас.

И действительно, фашистские летчики, вынув «парабеллумы», начали в воздухе вести огонь по Мухину.

— Что же он не стреляет? Может быть, у него нет пистолета?

— Он хочет, чтобы их взяли живыми, — высказал предположение командир полка. — Но это может слишком дорого ему обойтись…

— Стреляй же, стреляй! — неслось с земли, хотя, почти наверняка, Мухин ничего не мог услышать.

— Стреляй!

Далее события развивались стремительно. Вначале никто даже не понял, что произошло.

Мухин расстегнул кобуру, вынул пистолет. Потянул стропы — скорость его падения возросла.

Он явно сокращал дистанцию между собой и врагами.

Вот он вскинул руку — фашист мешком обвис на парашюте.

Второй выстрел был уже слышен. Другой гитлеровец дернулся, парабеллум упал в море.

— Ура-а! — кричали почти все: кричали на аэродроме, на пирсах, в городе. А парашют Мухина уже качало на темной воде. К нему стремительно шли катера.

Павлов уходит в бессмертие

Гитлеровцы стервенели. Волна за волной шли на Туапсе немецкие бомбардировщики. Злость — плохой советчик, и не один десяток фашистских асов уже сложил здесь свою голову. Поэтому все ожесточеннее становились приказы немецкого командования, и мы не удивились, найдя в планшете одного из сбитых немецких летчиков письмо с признанием в высшей степени характерным:

«Мы не знаем, что с нами будет. В боях за Туапсе уже погибли многие мои товарищи. Но нам приказано: во что бы то ни стало подавить сопротивление красных. Новые и новые жертвы неизбежны. Мы нервничаем. Не знаю — вернусь ли из следующего полета и я. Дурные предчувствия омрачают мое сердце…»

«Дурные предчувствия» не зря «омрачали» душу гитлеровца. Из полета он не вернулся.

Но ожесточение есть ожесточение. И трудно было ждать хладнокровия от наших летчиков, видевших, как день ото дня нарастает волна гитлеровского воздушного наступления.

Сегодня об этом можно только гадать, с какими мыслями ушел командир полка Павлов в свой последний воздушный бой. Последний…

Была ночь.

— Внимание, внимание! К Туапсе приближается группа самолетов противника.

Такие сообщения постов не были тогда неожиданностью. Скорее наоборот: они стали тем очевидным и устоявшимся бытом, без которого невозможно было себе представить нашу жизнь в ту суровую пору.

Небо расцветилось сполохами огня: ударили наши зенитки. Туапсе принимал бой.

Павлов бросился к самолету.

— Взлет по готовности! — крикнул он летчикам. Это был его последний приказ.

…Вечером в капонире, где лежало тело командира, собрались его боевые друзья. Один за другим входили члены Военного совета. Молча стояли, обнажив головы, пока не подошел военный оркестр. Мелодия резанула сердце, но, не успев окрепнуть, потонула в грохоте взрывов. Немцы начали новый налет, намереваясь ударить по аэродрому. В небо пошли истребители.

Ходуном ходила земля, и над головами провожающих Павлова в последний путь с визгом проносились осколки. Бой продолжался более получаса, и люди смогли подняться с земли только после того, как рез моторов отдалился в сторону моря.

До кладбища дошли благополучно. Но едва член Военного совета закончил речь над свежевырытой могилой, воздух снова наполнился грохотом. Вероятно, гитлеровские летчики выследили траурную процессию. Во всяком случае, на этот раз они атаковали кладбище.

Мертвенно-бледный отблеск светящихся авиабомб заставил людей прижаться к земле. Через секунду среди могил стали рваться бомбы.

Так уходил в свой бессмертный, вечный путь командир полка Павлов.

Уходил, как жил — лицом навстречу огню, в сполохах разрывов, в мерцании ракет, в громкой своей ратной славе.

Полк принял Любимов.

В штабе комиссар бригады истребительной авиации вручил ему телеграмму наркома:

«За проявленные в боях храбрость и мужество назначаю майора Любимова командиром 32-го авиационного полка с присвоением ему досрочно звания подполковника».

«Первая месть за Севастополь…»

Новороссийск в руках врага. Мы базируемся под Геленджиком. Скучать не приходится: линия фронта рядом. Обязанностей невпроворот: прикрывать с воздуха наземные войска, морские коммуникации. И главное — поддерживать десант, отчаянно вцепившийся в Малую землю у Мысхако.

Обстановка сложная. В Геленджике базируются малые корабли Черноморского флота, обеспечивающие десант. Гитлеровцы никак не могут примириться с тем, что у них в тылу на каком-то прижатом к морю клочке земли действует противник, отвлекая на себя столь нужные для наступления отборные части.

Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться: со дня на день по Геленджику следует ожидать сокрушительного удара.

Арифметика здесь простая: чтобы уничтожить десант, надо прервать его сообщение с Большой землей, а значит потопить корабли, базирующиеся в Геленджике, — маневренную морскую базу.

Около восьмидесяти самолетов, появившихся однажды рано утром над городком, были той самой малоприятной «первой ласточкой».

Все истребители поднялись в воздух. Пожалуй, только под Севастополем я наблюдал бои столь многочисленных воздушных армад.

Было жарко, очень жарко. Но к порту прошли лишь одиночные немецкие машины.

Первая победа не успокаивала: мы знали — последующие удары будут и более жестокими, и более толково организованными.

Не предполагали мы лишь самого худшего. А судьбе было угодно из всех наипаршивейших вариантов складывающейся ситуации преподнести нам самый плохой. Даже те, кто не был в Новороссийске, знают, что такое тамошний норд-остовский ветер. Штормом, неожиданно обрушивающимся с гор, он прижимает все к земле.

Помните, у Паустовского в «Черном море»? «Впервые наши моряки узнали, — что такое черноморская бора, в 1848 году. Это было через несколько лет после основания на берегу Цемесской бухты, у подножия темных и безлесых гор, Новороссийского укрепления.

В августе этого года бора разметала в Новороссийске эскадру адмирала Юрьева и потопила несколько кораблей. Особенно трагичной была гибель „Струи“.

Окрестности Новороссийска отличаются жалкой растительностью. Бора калечит и убивает все. Выживает только сухая трава и кусты колючего держидерева».

Как начинается бора? Над голым хребтом Варада показываются белые клочья облаков. Они похожи на рваную вату. Облака переваливают через хребет и падают к морю, но никогда до него не доходят. На половине горного склона они растворяются.

Первые порывы ветра бьют по палубам кораблей. В море взвиваются смерчи. Ветер быстро набирает полную силу, и через два-три часа жестокий ураган уже хлещет с гор на бухту и город.

Он подымает воду в заливе и несет ее ливнями на дома. Море клокочет, как бы пытаясь взорваться. Ветер швыряет увесистые камни, сбрасывает под откосы товарные поезда, свертывает в тонкие трубки железные крыши, качает стены домов.

Бора дует при ясном небе. Зимой она всегда сопровождается крепким морозом. Корабли превращаются в глыбы льда. Лед, срываясь со снастей, порой ранит и убивает матросов. Он закупоривает наглухо двери домов. Он забивает печные трубы. Во время боры жители города страдают от жестокого холода. Человек, застигнутый борой на улице, катится по ветру, пока не задержится у какого-нибудь препятствия.

Немцы, начавшие свой бомбардировочный миннопостановочный налет на Геленджик примерно в 23 часа, выбрали именно такую погоду. Нашим истребителям почти невозможно было ни подняться с аэродрома, ни сесть на него.

Честно говоря, мы не могли предположить, что немцы решатся на такую авантюру в часы, когда в воздухе властвует бора.