Параметры риска

И все-таки цивилизация дает о себе знать. Море потихоньку становится всемирной мусорной свалкой. Часть отходов со своих производств человек сразу отправляет па дно, часть их в море выносят реки. Многие мелочи человек, не задумываясь — море такое большое! — бросает за борт.

Обломки старых деревьев, могучие стволы лесных исполинов, горы водорослей, скопившиеся на берегу, россыпи раковин, оставленных волнами, это не мусор. Это как бы часть жизни моря, часть его самого. По вот эти обрывки сетей, ящики, бутылки, банки, сделанные в разных странах мира и вынесенные волнами на пустынный брег нашего острова, — это уже мусор.

Брошенная, возможно, унесенная волнами, обувь всевозможных фасонов — се столько здесь, что невольно думаешь: сколько же растерях живет на земле! Куски полиэтилена, пакеты, пластмассовые сосуды всяких форм и размеров — все это мог создать лишь человек. И лишь человек мог это выбросить в море. "В нем не видно, оно стерпит все"…

Во время этой экспедиции Пищулин нашел в камнях у воды фломастер. Попробовали — пишет отлично. Бог знает, сколько времени носился он в волнах, а пишет! После этой находки Пищулин бегает по берегу, надеясь отыскать пишущую машинку. Если есть фломастер, почему не быть и машинке?

Открытие, которое не могло нас обрадовать: родник иссох. За один полный солнечный день! На дне — грязь, слизь…

Теперь мы ходим в густой траве осторожнее: на острове много змей. Возвращаясь из очередной экспедиции, шли великолепным, усеянным цветами лугом. Вдруг Толя вскрикнул: из-под наших ног влачила свое жирное тело большая гадюка. Не прошли и пяти метров, как Володя и я увидели еще змей. Тут же прелестный луг получил название Змеиного.

А на море, лежащем вокруг нашего острова, полный штиль. Недвижны листья деревьев. Туман неслышно стекает в ложбину меж сопок. До моря он еще не дошел, и мы могли видеть зеркально гладкую воду.

Вдруг из-за туч, текущих за горизонт, в сгустившейся тьме прорвался неведомо как сохранившийся луч зашедшего солнца. Багряный блеск выкрасил море и контуры островов.

Какое все-таки чудо, эти острова! Прекрасные, не подвластные времени…

"письмо"

Сначала мы жили на острове в каменном веке. Нашими орудиями были каменные топоры и рубила. Мы научились ими довольно ловко пользоваться. Потом, после найденных бочек, перебрались в железный век. У нас появились ножи и всевозможные снасти, которые мы смогли сделать с их помощью.

Одно плохо: по-прежнему почти не едим. Вот наше меню в самый обильный, в смысле еды, день. Завтрак: две небольшие сырые рыбки, кусочек сыроежки, одна зеленая ягода шиповника и вода из родника. Обед: одна сырая рыбешка и одна ягода. (В ягоде, кстати, едим только кожуру.)

День выдался туманный, промозглый. Видимость — метров сто, вряд ли более. Сразу стало тоскливо н сумрачно… Наша прежняя жизнь кажется теперь нереальной, далекой…

В этот же день я впервые грохнулся в обморок. Типичный голодный обморок. Случай вполне тривиальный. Лежал, спокойно поднялся, в голове, как обычно, все поплыло. Сделал два-три шага и на какую-то долю секунды потерял сознание: почувствовал, что падаю и ничего не могу с этим поделать.

Коваленко тоже отличился. Сел писать свой дневник, посмотрел на последнюю страницу, увидел число — 31 июля. На новой странице уверенно написал: "32 июля".

Второй день подряд сыплет дождь: мелкий, частый, занудливый. Идешь к роднику — вымокаешь выше колен; трава мокрая, блестит. Ложимся спать тоже во всем влажном. В общем, чувствуем себя неуютно.

До чего же коварна и неустойчива погода на нашем маленьком острове! Только что падали крупные капли дождя, н вдруг — яркое, даже жаркое, солнце. Через пять минут — пасмурно, сильный ветер, туман. И — снова солнце. Жаль, что снова — только на пять минут.

Промокли и простыли мы, кажется, насквозь. Сыплет по-прежнему дождь. Сыплет, будто сквозь сито.

Каждый день ходим в лес, пытаясь там что-то найти. Он необычен, этот лес: совсем не похож на наш, подмосковный. В нем много камней — грубых, с острыми' краями. Легче идти, шагая прямо по камням, чем выбирать место меж них.

Диковинные цветы, деревья с короткими, мощными стволами. Блики солнца теряются в высокой траве. Тихо. Лишь изредка прокричит где-то птица.

Лес очень красив. Но для нас он почти мертв: в нем совершенно нет ягод, грибов. За первую неделю жизни на острове мы нашли всего три сыроежки. Да и плодовых деревьев нет тоже. Остров наш — не такое уж райское место, как показалось вначале. Особенно, если жить здесь без огня и без пищи… Впрочем, пища есть. Но без огня ее как будто бы и нет.

Иногда, размышляя о своей нынешней жизни, думаю: самое скверное здесь — не голод, нет. Холодные ночи без сна — вот что хуже всего. И влажная одежда, под которой снуют муравьи. Да еще поедом едят комары. Так что с домом у нас связаны довольно-таки неприятные впечатления.

Но, с другой стороны, дом — единственное наше убежите. В жару в нем прохладно, а в дождь… От небольшого дождя он укрывает вполне надежно, по от ливня нам в нем не спастись.

Так мы пришли к мысли, что наш зеленый дом необходимо срочно реконструировать. Собрали по берегу вес куски полиэтилена, которые только смогли найти, и, насколько это было возможно, обложили дом сверху и по бокам.

Я боялся, что сильный ветер может сорвать всю защиту, поэтому придавили пленку ветвями — так будет надежнее. Теперь мы сделали все, что только было возможно в наших условиях, чтобы защитить себя от ДОЖДЯ.

В этот день случилось ЧП: исчез Пищулин. Мы легли в доме, чтобы хоть немного соснуть. Проснулись — его нет. Огляделись, покричали — лишь крики чаек в ответ. Прошло полчаса, час… Мы с Толей начали волноваться. У нас была договоренность: ни в коем случае не уходить в одиночку. И вот его нет…

Проходит еще полчаса, и снова час. Появляется. Вижу, идет вдали по камням. Усталый, измученный, еле ноги волочит. Мы с Толей на него напустились, а он, Упрямец, отбрыкивается: "Мужики, вы не правы — я же не для себя за этими устрицами ходил! Потом — я же записку оставил вам!"

— Какую записку, где? — набросились мы.

— А вот, — и подает нам женскую босоножку с левой ноги, на которой ярким фломастером начертано: "Я пошел искать устриц за второй мыс".

Записка… Этот опорок давно валяется здесь. Мы равнодушно отфутболивали его ударом ноги подальше, чтобы не путался, а Пищулин — вместо бумаги использовал. И еще возмущается, что мы не поняли!

Страсти горели, наверное, с час, но каждый остался при своем мнении. Никто никого не смог убедить.

Ночью сквозь Дрему слышу все нарастающей силы дробь дождя по кровле дома. Сразу отлетела дремота: первый ливень! До этого нас поливали просто дожди, теперь же дому предстояло выдержать серьезное испытание. Ливень шел часа три, и все это время я лежал, напряженно прислушиваясь, ожидая, что вот-вот откуда-то прорвется вода и от нее уже ничто не спасет.

Высунул голову из-под пиджака, и сразу же точно рот попала большая пресная капля. Слышу, как и в других местах в доме падают одиночные капли. Но это все! Дом выдержал ливень. Подмок только мой блокнот, лежащий с самого края, а мы сами остались сухими.

А утром — еще большая слабость. В первой половине дня я был четыре раза в состоянии, близком к обморочному. Весь день — яркое, слепящее солнце, жара, которой здесь еще не было, на небе — ни облачка. Единственное спасение — морс. Плавать не хочется, только: неподвижно лежать в воде.

Но и этого удовольствия, к сожалению, мы не можем позволить себе столько, сколько нужно, сколько хочется: у нас много дел. И главное из них — добыча огня. Эта работа — самая неприятная и изнурительная — уж очень выматывает.

Иногда, после новой попытки, приходится неподвижно лежать на земле, раскинув в стороны руки, медленно, собирая силы. От одной мысик, что надо добывать огонь, паршиво становится. А тут такая жара — мы еще больше размякли, завяли…

Сделали три дырки в доске — Толя держал ее отдельно, берег, словно фамильную драгоценность. Прокрутили эти дырки. Как всегда — ничего. Даже угля не видели! Наверно, по структуре плохая доска.

Хотели отложить, но Толя сказал: "Давайте еще пару попробуем". Согласились. Когда есть такая определенность, когда знаешь, что вот эти — две последние дырки, а потом доску можно забросить ко всем чертям, тогда все-таки легче.

И вот мы снова сели крутить. На этот раз дым был хороший — густой, плотный. Уголь тоже получился отличным. Мы его положили на трут из расщепленной пеньковой веревки, обмотанной сухим кусочком бумаги: получилось внешне некоторое подобие сигареты или скорее самокрутки, "козлиной ноги".

Уголек вопреки обыкновению не гас, а тлел на труте. Мы перенесли его в давным-давно приготовленный очаг, где лежали очень тонко нарезанные стружки, бумага. Одна из стружек затлела, мы поднесли к ней бумагу, и вдруг — я не верил себе! — она, словно нехотя, загорелась.

— Огонь… — сказал кто-то из ребят, а может, я сам, сдавленным голосом.

— Тише, — цыкнул Коваленко.

Но ведь это огонь! Он разгорелся и обдавал нас теплом. Теплом, которое мы сделали, выжали из дерева сами!

Огонь…

Мы сидели и молча, заворожено глядели па это прекрасное пламя. Неужели оно теперь всегда будет с нами?

Володя сбегал за мордухой, в которой нетерпеливо ждали решения своей участи штук пятнадцать рыбешек, и через десяток минут мы их с неописуемым удовольствием ели. Как же вкусны они были — с аппетитно зажаренными бочками… И так изумительно пахли!

Огонь неожиданно очень остро поставил перед нами проблему: где взять достаточное количество дров? Когда смотришь па берег, их кажется много, а когда надо дрова собирать — все почти не годится по разным причинам. Запаса мы никакого не сделали: не хотелось тратить силы, не зная, сумеем или не сумеем добыть огонь.

Мы еще не привыкли к мысли, что теперь у нас есть огонь, уж очень долго мы ждали его, потратили столько сил и испытали столько разочарований из-за него!

Теперь все хорошо. Казалось бы… Но теперь нас заботит будущее огня. Как подумаешь, что придется начинать все сначала, страшно становится…

Будущее огня. Как покормить его, как укрыть от дождя?

Наконец, огонь…

Толя всю ночь сидел на вахте, оберегая огонь. Иногда, переворачиваясь с боку на бок, я видел его силуэта фоне алых тлеющих углей. А в небе сияла луна. Впервые мы видели здесь ее такой яркой. Быть может, свет ее сулит назавтра хороший день?

Так и случилось. Но день был слишком хорош. С раннего утра солнце жарило так, словно спешило прогреть море до самого дна. Над землей сразу появился легкий парок, а туман, лежащий в бухте, быстро стал таять. Он растворялся в воздухе, как тень, исчезая в солнечном свете.

Это очень красиво! Но чувствуешь себя в такой день крайне неважно. С утра, едва встал — полуобморочное состояние: я заметил, что в жаркий, солнечный день самочувствие значительно ухудшается. Все приходится делать с большой затратой сил, через нежелание. Мы уже давно привыкли к тому, что все, или почти все здесь приходится делать против желания.

Подле первого мыса — около километра от нашей резиденции — Володя нашел большой деревянный я видимо, смытый с какого-то судна, набил его досками и обломками деревьев, валявшимися на берегу, положил сверху с десяток устриц, спустил ящик в море и подтолкнул в направлении к нашей бухте. Дальше его понесли течение и легкий попутный ветер.

Через два часа мы полезли в воду — встречать точно пришедшую посылку. Несколько досок из ящика выплыли и заканчивали свой путь самостоятельно, но ни одна не пропала: мы все выловили. Теперь до конца дня на ночь дров, пожалуй, хватит…

Вот что оказалось для меня неожиданным: мы столько дней боролись за огонь, мечтая о нем, как, наверное мечтают о счастье, а он, едва появившись, сразу же нас разъединил: мы реже стали собираться все вместе.

Теперь кто-то один вынужден сидеть возле него, двое других должны заниматься делами. Естественно! что дел теперь на одну треть прибавилось.

Толя отдежурил ночь, поел с нами печеной рыбы лег СПЕТЬ. Я несколько часов поддерживал огонь, а Володя вновь отправился на поиски дров.

Теперь мы знаем, что такое настоящий голод. Это такое состояние, когда не хочется есть. Полная апатия! слабость, одышка. Едва встаешь, кружится голова, и иногда кажется: вот-вот упадешь. Ноги ходят с трудом, неохотно.

А пока… Пока мы стараемся сделать все, чтобы хоть как-то разнообразить, облегчить нашу жизнь.

На берегу долгое время валялся большой кусок японской сети. Мы все никак не могли найти ей применение. Пищулин взял ее и соорудил в кустах великолепный гамак. Лежать в нем неописуемо приятно-мягко. Мыто привыкли, что под боком у пас обязательно должен торчать какой-нибудь камень!

На берегу бухты Толя вбил столб и стал на нем делать зарубки, отмечая счет прожитым дням. Невольно у нас получается жизнь по Крузо: Володин гамак, Толин столб. Правда, в нашей с ним жизни больше различии, чем сходства. У него под рукой было практически все, что он мог пожелать. Зато он был один… Хотя судьба постоянно и щедро вознаграждала его за одиночество.

Все заботы сейчас — возле огня. Я заметил, что каждый из нас обращается с костром по-своему. И характер в этом проявляется тоже.

Володя выбирает полено побольше, потяжелее, и, почти не глядя, бросает его в огонь, разрушая сложившийся в углях порядок. Кажется, он делает это небрежно, но огонь ни разу еще не задохнулся от столь вольного с ним обращения.

Толя крупные полешки никогда не кладет — экономит хорошие дрова до того времени, когда без них обойтись будет нельзя. Он подбрасывает сухонькие веточки, ломкие ветви из леса. Кладет их в огонь всегда осторожно, иногда втыкая ветки в виднеющийся красный просвет — поближе к огню. Делает это очень аккуратно и тщательно.

А я обращаюсь с огнем почти как с живым существом: боюсь его запугать, боюсь закормить. Но и приручить его совсем мне не удается. Я кладу то поленья побольше, то Толины ветки, стараясь, чтобы пламя не пряталось в углях, но и слишком мощным тоже не делалось. Крупное животное трудно прокормить: ему нужно больше еды.

С берега до меня доносятся глухие удары: это Коваленко с Пищулипым «демонтируют» плот, разбивая доски бревна камнями. Запас дров уже кончился, в ближайшее время взять их неоткуда, поэтому и пришлось пожертвовать плотом.

Что бы такое поесть, когда мы вернемся домой? Наверное, сначала придется вкушать что-нибудь жиденькое. Самая обыкновенная еда теперь кажется недосягаемым лакомством. Подумал: не ценим мы в нашей обычной жизни нашу обычную жизнь!

А дождь не кончается. Какой-то неопределенный, уклончивый по характеру дождь: то вроде бы затихающий и дающий надежду на скорый конец — когда-то должна же иссякнуть эта промозглая влага? А то вдруг — вскипающий на кровле нашего дома, льющий с возрастающей силой и смывающий без следа только что дарованную надежду. Ненавижу такие дожди…

Воздух в зеленом доме влажный, и от него одежда вся влажная. Надеваю рубашку. Руки в рукава неохотно влезают — как если бы я надевал ее на мокрое тело.

Мы ничего почти не знали о том, как добывают огонь, и ко всему пришли сами. Человечество шло к огню тысячелетиями, а мы наивно верили, что сумеем добыть его за первые несколько дней. Теперь, вспоминая, с каким трудом мы добыли огонь, думаю: неужели это действительно сделали?

А ночью я дежурил подле огня. Моросил липкий, нескончаемый дождь, но пламя костра грело меня. Дождь начался еще под вечер, когда стало темнеть и небо сплошь затянулось серыми тучами.

Потом, уже к середине ночи, сквозь их плотное сукно пробился первый отблеск — первый неровный свет. Это показалась луна. Очень похоже стало на далекий выход из длинного подземного туннеля.

Тучи вскоре раздвинулись, подобно шторам в бесконечно широком окне, обнажив яркие звезды, и сразу стало далеко и отчетливо видно вокруг.

Иногда, незаметно для себя самого, я погружался в сон, а потом резко вскакивал, опасаясь, не погас ли огонь. Мы не умели сначала сделать даже такой простой вещи — сохранить угли на всю ночь, до утра. Но, честно говоря, и не хотели учиться этому: даже ничтожная доля риска потерять огонь оставалась, а мы теперь рисковать не могли. Не хотели даже думать об этом!

Утром меня ждал царский завтрак: ребята встали рано и запекли на углях по девять рыбешек на нос. Такого здесь еще не бывало. Это стало похоже на пиршество. Вот только бы соли, хотя бы щепотку…

Я лег спать в зеленом доме и, хотя насекомые почему-то на сей раз не допекали, долго не мог уснуть. Лежал и слушал треск углей в костре и тихий говор Толп с Володей.

Потом Толя сказал: "Тише, дай Лене поспать…" — и они замолчали. Мне стало так хорошо от этих негромко сказанных слов… Что-то внутри вдруг расслабилось, и я незаметно уснул.

Не знаю, как сам в эти дни выгляжу со стороны, но мужики мои здорово осунулись. Володя очень похудел — ввалились глаза, щеки, скулы резко выступили, туго обтянутые загорелой, до бронзы, кожей. Толя сегодня, по-моему, не в себе: сильно побледнел, лицо — видно даже Через загар — стало землистого цвета. Под глазами — сине-желтые круги. Как я его ни расспрашивал, твердит, что все в полном порядке.

Очень много говорим о еде. Голод это не обостряет, а жить, как нам кажется, помогает.

Сегодня у пас был лишь завтрак: рассчитывали на новый улов, а его нет. Довольно нелогично рыба ведет себя! По-моему, она вовсе не спешит, чтобы мы ее съели… В животе весь день — резкие боли. Видно, привык уже желудок принимать печеную рыбу.

Наутро другого дня — та же картина: всего две рыбешки меньше ладони. Володя расщепил каждую на равные части, а Толя, лежа в доме, говорил, после того как Володя указывал на порцию: "Тебе… Лене… мне…" Так мы делили наш скудный улов.

Только и мечтаем последние два дня о настоящей, большой морской рыбе. Но она водится па глубине, вдали от берега, а лодки у нас нет. Все, можно сказать, есть, а лодки нет…

Впрочем, Володя обещает нам эту рыбу: вот уж который день он возится со своей «камбалоловкой» — принципиально новым устройством для ловли исключительно камбалы. Обещает, что будет действовать эффективно. Мы с Толей скептически наблюдаем за ним.

Хотим большую рыбу!

Что такое "камбалоловка"

Мочью разразился настоящий тропический ливень. Волны воды хлестали по дому. Кое-где текло понемногу, но ничего, обошлось: дом и па этот раз выдержал. И огонь тоже уберегли: развели пощедрее пламя и накрыли большим ящиком. Утром его сняли и увидели живые, будто дышащие, угли. Только вот жарить на них опять нечего…

Дом наш стал обиталищем несметной рати насекомых. Вверху и по склонам, среди ветвей, пауки разных размеров — белые, серые, черные — плетут свою серебристую легкую ткань. Снуют вверх и вниз по ветвям жуки, которых я прежде не видел, — устрашающие усачей с антеннами, в два раза превосходящими по длине их самих.

Незнакомые бронзовики, закамуфлированные черными и серыми пятнами: как бронемашины в летний период войны. Жуки, будто отлитые из вороненой, иссииня-черной стали. Каждый из них усердно трудился, куда-то спешил, что-то тащил, с кем-то сражался. Ну и, конечно, неисчислимое муравьиное царство, мельтешащее в своей беспорядочной суете. Конечно, назойливые, зудящие возле ушей комары. Конечно, мухи в огромном количестве и всевозможная мелкая мошкара, умеющая незаметно появляться и больно кусать.

Все это вместе с нами обитает в нашем зеленом доме.

Толя ходит хромая — распорол себе пятку. Третий день ступает изящно, опираясь лишь на носок. Рана довольно глубокая. У Володи порез на ноге. У. меня на голени тоже глубокая ссадина: наверное, шрам надолго останется. В общем, все мы тут немного изранены. Морская вода разъедает болячки, не дает зажить, хотя солнце и сушит их очень быстро.

Коваленко сделал три великолепнейших крючка — ^ сплющенных на конце, изящных, с острыми зазубринками. Вполне товарный вид! Только шляпки выдают, что они — из гвоздей. Гвозди соответственно достали из ящика.

Зато за эти шляпки очень удобно привязывать леску. С ней проблемы нет — находим обрывки сетей, распускаем их. "Было бы время, — говорит Коваленко, — мы бы еще не то сделали…"

Да, дня нам не хватает, но я думаю о другом: было бы время, Коваленко из бочкового обруча сумел бы сделать пищаль. Тогда мы смогли бы пойти на уток. Если бы пищаль подвела, Коваленко соорудил бы ружьишко получше.

Конечно, повезло, что у меня такие друзья. Умельцы оба. Володя фонтанирует инженерными идеями и беспрестанно, не ведая устали, внедряет их в нашу островную жизнь. Правда, некоторые из них не успевают вызрёть, как он, с щедростью спешащего гения, оставляет их, чтобы с прежним жаром взяться за новые.

Вот еще одна грандиозная идея: "Из нашего болота, по-моему, метан выделяется. Как бы его собрать? Взять, шарахнуть тогда — и об огне беспокоиться больше не надо…"

Толя возится потихоньку будто бы сам по себе, а потом приносит очень важные, нужные вещи.

И вот событие дня: готова Володина «камбалоловка». Это маленький плотик со стойкой, на которую вдоль длины намотана леска. От нее отходят боковые нити с крючками, которые сделал Толя.

Идея такова: как только рыба проглотит крючок с наживкой (это мантия мидии), плотик, по замыслу изобретателя, или сильно накренится, или перевернется. Возможно, частично уйдет в воду. Тут только подплывай и бери рыбу руками. Вот такая замечательная идея! Особенно мне нравится: "Подплывай и бери руками"…