Марсиане, go home!

Глава 15

Доктор Снайдер писал в своем докладе:

«С моей точки зрения слабой стороной, так сказать, Ахиллесовой пятой психологии марсиан является врожденная неспособность обманывать.

Если бы марсиане были способны на ложь и обман, то просто немыслимо даже вообразить себе, чтобы они отказались от удовольствия объявить нам, что остаются навсегда. Поэтому, представляется однозначно… что ложь для них — вещь незнакомая.

А это вселяет в меня определенный оптимизм: становится вполне очевидным, что их пребывание среди нас не будет вечным, и это они прекрасно знают. Если бы все было наоборот, то они, не преминули бы громогласно раструбить об этом с целью досадить нам ещё больше и…»

Всего в нескольких сантиметрах от ушной перепонки доктора раздался супервизгливый хохот. От неожиданности его передернуло, но он сдержался и не повернул головы, прекрасно зная, чья это выходка.

— Ну и мелкий же ты хитрован, Джонни! Да к тому же, видно, совсем свихнулся.

— Нет, все логично и ни к чему не подкопаешься, — живо возразил доктор Снайдер. — Все полностью доказано. Вы неспособны лгать.

— Неужели ты так думаешь, Джонни? Так знай: я вполне могу врать. Попробуй уловить в этом утверждении логику.

«Мне известно, что этот вопрос уже обсуждался. Некоторые коллеги — в частности, русские — утверждают, что марсиане, наоборот, вполне в состоянии лгать, но якобы взяли за правило всегда говорить только правду о наших делах, не докускать, чтобы их когда-либо уличили в обратном. И делают они это по двум причинам. Во-первых, сделать тем самым свою болтовню более эффективной и неприятной для нас, поскольку мы не сможем подвергнуть сомнению то, что они нам говорят. Во-вторых, стремятся заставить поверить через ассимиляцию в неизвестную нам Великую Ложь об их собственной природе и намерениях. Наши русские коллеги, похоже, больше, чем мы, разделяют последнюю точку зрения, поскольку имеют в этой области богатый личный опыт…»

Доктор Снайдер перестал печатать, перечитал последнюю фразу и зачеркнул её. Если он хотел, чтобы его сообщение нашло международный отклик, не следовало, пожалуй, задевать никого из будущих его читателей.

«Лично я считаю, что всего одним единственным логическим аргументом весьма нетрудно доказать, что марсиане не только не врут, но просто органически неспособны к этому.

Их вполне очевидная цель — досадить нам в максимально возможной степени.

Но мы никогда ни от одного из них не слышали заявления — а оно бы обострило наши невзгоды до предела и даже перехлестнуло бы его — о том, что они намерены остаться на Земле навсегда. С самой первой Ночи Пришествия на все вопросы с нашей стороны насчет срока их пребывания у нас и возможного ухода они ограничивались — если вообще соизволяли давать ответ заявлением, что „это — не нашего ума дело“ или же чем-то схожим по смыслу.

А для нас единственным резоном продолжать жить на этот свете стала лишь надежда на то, что в один прекрасный день — может быть, завтра, но не исключено, что и через десять лет — марсиане исчезнут и никогда более не появятся вновь. Их нашествие было столь внезапным и неожиданным, что сам этот факт позволяет надеяться на то, что открытие произойдет в аналогичных условиях».

Снайдер, подумал немного на этот счет и буквально застонал от того вывода, к которому пришел. Если марсианин говорил, что способен на обман, то одно из двух: или он говорил правду и, в этом случае, он мог врать, или же он бессовестно врал и, в таком случае…

Снова над ухом раздался дикий хохот.

И сразу же после этого — полная тишина. Доктор Снайдер вырвал лист из машинки, едва удержавшись от соблазна сделать из него «самолетик», и начал рвать его на мелкие кусочки. Бросив все в корзину, он обхватил голову руками.

— Доктор, вы плохо себя чувствуете?

Это был голос Марджи.

— Извините, Марджи (поднял голову, стараясь обрести обычное выражение лица. Слава богу, она, кажется, ничего не заметила). — Просто глаза немного устали, — объяснил он.

— Я отослала рукопись романа Льюка. Сейчас только четыре. Я вам ещё нужна до того, как начнется мой отпуск?

— Нет, спасибо.

— Вы уже закончили свой доклад?

— Да, конечно.

— Ну и прекрасно.

Она ушла. Вдали постепенно затихло цоканье её каблучков. Доктор легко, почти без всякого усилия, встал с кресла. Чувствовал он себя ужасно: чертовски устал, обескуражен, никому не нужен. Ему надо было выспаться, отдохнуть. Да, именно поспать. Даже ценой ужина и совещания. Почему бы и нет? Ему нужен был сон, а не пища или вся эта бесплодная говорильня.

Поднялся на третий этаж. Проходя мимо палаты, где находился Льюк, подумал о нем. Какой все же он везунчик! Сейчас о чем-нибудь размышляет или читает, и абсолютно безразличен ко всем этим марсианам, снующим по всему миру…

Счастливый, прекрасно приспособившийся к ситуации человек. Все же кто из них свихнулся, Льюк или все остальные?

И кроме всего прочего, у него была Марджи.

А ведь он заслуживал того, чтобы его бросили на растерзание всем этим психиатрам, которые принялись бы экспериментировать над ним и быстро низвели бы его попытками своего лечения до общего для всех убогого уровня или же повернули бы его форму помешательства в менее благоприятную сторону.

Да, он вполне заслуживал этого, но доктору Снайдеру недоставало решимости поступить с Льюком подобным образом.

И он отправился в свою комнату, где он ночевал, когда по той или иной причине не желал возвращаться домой. Закрыл дверь.

Потом позвонил жене:

— Не жди меня сегодня, дорогая. Я не приеду на ужин.

— Что-нибудь случилось, Элликотт?

— Нет, просто замотался. Попытаюсь вздремнуть, хотя бы на пару часиков. А ещё лучше проснуться только завтра утром.

— А как же твое совещание сегодня вечером?

— В нем нет необходимости. Но если вовремя проснусь, все же поеду, а потом оттуда — прямо домой.

— Хорошо, Элликотт. Марсиане тут, у нас, сегодня просто невыносимы. Я приметила двоих, которые знаешь чем занимались?

— Ради Бога, дорогая. Не надо о них. В следующий раз расскажешь. До встречи, любимая.

Положив трубку, взглянул в зеркало, отразившее мрачное лищо одержимого, его собственное. Набрал номер, позвонив секретарше:

— Дорис? Меня нет ни для кого, ясно? Не беспокой меня ни по какому поводу. Если кто-то позвонит, скажи, что уехал.

— Хорошо, доктор. И надолго это?

— Я сам тебе позвоню. Если не объявлюсь до конца вашей смены, передайте все это Эстелле. Спасибо.

Снова взглянул в зеркало. Глаза запали, за последние четыре месяца седины удвоилось.

— Итак? — подумал он про себя, — марсиане не способны к вранью, так ли это?

И его разум пришел к ужасному, скрытому до сих пор выводу. Если марсиане МОГЛИ лгать, то тогда их умолчание в отношении сроков пребывания на Земле отнюдь не говорило в пользу того, что оно должно быть кратковременным.

А что если они испытывали ещё более, чем предполагалось, садистское удовольствие от того, что оставляли нас в неведении, сохраняя у человека надежду, что когда-нибудь кошмар все же кончится, чтобы отягощать наши муки и не сразу уничтожить род людской, отняв у него упование на это. Ведь если все начнут кончать жизнь самоубийством или заделаются сумасшедшими, то какое же им тогда будет от этого удовольствие?

В то же время логика его рассуждений была столь стройной, удивительно простой и ясной…

В подавленном состоянии доктор даже не сразу смог вспомнить о том, что ему так досадило. Ах да… Предположим, кто-то заявляет, что способен лгать и говорит при этом правду, тогда он действительно может врать; но в таком случае, он, возможно, уже обманывает, когда говорит, что может врать, и… и тогда он не способен на ложь? А если это так, трудно допустить, что марсианин обводил меня вокруг пальца, утверждая, что ложь для него — дело привычное…

У Снайдера от подобных рассуждений голова пошла кругом, и мысли стукались о стенки замкнутого пространства его. В конце концов он отказался от дальнейших попыток постигнуть эту квадратуру круга.

Закрыл глаза…

И тут же, буквально через секунду, его словно ударило электрическим током и он чуть не на метр подскочил над кроватью. Одновременно, с левой и правой стороны прямо в уши ворвался страшной силы хохот. Это надо же, забыл заткнуть уши ватными тампонами.

Встал, засунул в уши затычки и снова улегся.

На этот раз заснул глубоким сном.

Даже приснились…

Марсиане.

Глава 16

Фронт научных работников против марсиан был менее организован, чем аналогличная организация из психологов, но отличался большей активностью. Психологи и психиатры при громадном наплыве клиентов занимались исследованиями и опытами, так сказать, эпизодически, только в свободное от работы время. Другое дело, ученые. Они не жалели ни времени, ни сил.

Все остальные направления и проблемы науки и техники были заброшены.

Задействованы были все главные научные центры в мире. Упомянем лишь некоторые: Брукхэвен, Лос Аламос, Гарвич, Брауншвайт, Сумиград, Троицк и Токияма.

Не стоит, видимо, и говорить о частных лицах, которые, кто на чердаке, кто в подвале, всегда претендовали на то, чтобы двигать вперед любую отрасль науки или псевдознания. Какие только средства и методы не пускались при этом вход. Упомянем среди сотен задействованных хотя бы только электричество, электронику, химию, черную и белую магии, алхимию, радиостезию, биотику, оптику, звук и сверхзвук, топологию и токсикологию и т. д. и т. д.

Ведь просто не могло быть такого, чтобы у марсиан не было какого-нибудь слабого места. Непременно существовало ЧТО-ТО, от чего и они возопили бы: «Ой!»

Какими только лучами их не бомбардировали: альфа, бета, дельта, зета, тета и омега!

Когда представлялась оказия (а надо сказать, что марсиане равнодушно относились к тому, что над ними ставились всевозможные опыты) они подвергались электрическим разрядам во многие миллионы вольт, использовались как мощнейшие, так и совсем слабые магнитные поля. Не были забыти ни микро, ни макроволны.

Помещали их в среду, где царил холод, близкий к абсолютному нулю и «поджаривали» при максимально возможных для нашей науки температурах: в эпицентре ядерного распада и синтеза. Последний опыт, конечно, был проведен не в лабораторных условиях… После продолжительных дискуссий на официальном уровне все же было решено не откладывать ранее намеченное на апрель испытание водородной бомбы. Главным аргументом был неоспоримый факт: все равно от марсиан секретов не существовало, так что терять было нечего. А с другой стороны, ученые были более или менее стопроцентно уверены, что в момент взрыва, движимый безграничным любопытством, кто-то из марсиан окажется рядом. Результат превзошел все ожидания: на сброшенной при испытании водородной бомбе верхом сидел марсианин. После взрыва он скуимировал на капитанский мостик адмиральского корабля и с брезгливым выражением лица бросил в лицо командующему:

— Слушай, Джонни, неужели это самая лучшая из твоих петард?

Их фотографировали в порядке исследования во всех мыслимых спектрах инфракрасном, ультрафиолетовом, флюорисцентном при свете натриевой лампы, углеродной дуги, свечи, звезды.

Их поливали всеми известными на Земле жидкостями, включая цианистую кислоту, тяжелую, а также святую воду и даже средство от насекомых. Издаваемые ими звуки — голосовые и другие — записывались всеми известными технике средствами.

Детально изучались через микроскопы, телескопы и иконоскопы.

Но практические результаты неизменно оказывались нулевыми. Ни одному ученому не удалось хоть как-то воздействовать на марсианина, хотя бы временно досадить ему и поставить в неуютное для него положение: все, что удалось узнать после всех предпринятых усилий, не выходило за рамки уже известных сведений.

Марсиане отражали свет только в диапазоне видимого спектра. Все остальные виды излучений, с другой частотой волны, проходили сквозь них, не преломляясь и никак не взоимодействуя. Их невозможно было обнаружить ни радаром, ни рентгеновскими лучами, ни радиоволнами.

Они никак не влияли на гравитационные и магнитные поля. Ни одна из форм, известных человечеству, энергии или твердых, жидких и газообразных материальных субстанций не воздействовала на них.

Звука они не поглощали и не отражали, но сами являлись их источником. Их голос и изображение могли быть зарегистрированы на кассете и на фотографии. И это было наиболее ошеломляющим моментом в этой запутанной истории, потому что в самом прямом и понятном смысле этого слова они физически не существовали в нашем мире.

Ни один ученый, по самой природе своей профессии, не допускал, что они могли быть демонами или чем-то другим в таком же роде. Но многие полагали, что они явились к нам вовсе не с Марса, а, вполне возможно, и вообще из других миров. Они утверждали, что марсиане представляли собой какую-то иную форму материи (если, конечно, это слово подходит в данном контексте) и что в их вселенной законы природы совершенно отличаются от наших. И даже не исключали, что они — выходцы из другого измерения.

А может, они сами наделены большим или меньшим числом измерений, чем мы.

Они могли быть существами только двухмерного мира, а третье было только кажущимся, иллюзией, учитывая, что они оказались в трехмерном континиуме. Совсем как в кино, когда персонажи на экране выглядят трехмерными, но попробуйте-ка схватить кого-нибудь из них за руку.

А может быть, они были проекциями в наш трехмерный мир существ четырех или пятимерных измерений.

А то, что мы не в состоянии их ухватить, дотронуться до них, ообъясняется тем, что наш человеческий мозг не реагирует на эти дополнительные немыслимые для него измерения.

Глава 17

Льюк Деверо проснулся, потянулся и зевнул. Он был в хорошем расположении духа и прекрасно себя чувствовал физически. Наступил третий день его недельных каникул после самого плодотворного периода в его писательской карьере. Он ничуть не беспокоился по поводу своей будущей книги. Сюжет уже отлично выстроился в голове, и если бы не уговоры Марджи, он давно бы уже начал класть его на бумагу. У него от нетерпения буквально зудели пальцы.

У него случился вторичный медовый месяц, и это было здорово. Почти так же хорошо, как и в первый раз.

«Почти»? Почему только «почти»? Он ловко обошел эту мысленную оговорку. Его мозг упорно избегал её содержательного смысла. Он просто не хотел знать об этом, и все.

Но почему он от этого отказывался? Вопрос уже вставал на уровень выше предыдущего. И как-то смутно волновал и беспокоил.

Льюк чувствовал, что он думает, а этого ему ни в коем случае делать было нельзя. Это могло все испортить. Не потому ли он так много и усиленно работал, чтобы убежать именно от этого?

Но скрыться и убежать от мысли о чем? И снова его рассудок увильнул от ответа.

И вдруг, после того, как рассеялись последние остатки сна, ответ выскочил сам собой, он смог задуматься о нем.

Марсиане.

Проанализировать тот факт, которого он, Льюк, мысленно все время избегал, а именно: все вокруг видят их, а он — нет. А также логически вытекавший отсюда вывод: или он рехнулся (а Льюк был убежден, что это не так) или все вокруг него посходили с ума.

Но как первый, так и второй вариант не имели никакого смысла. И все же требовалось, что какой-то из них имел место. А он с тех пор, как в последний раз видел марсианина пять недель тому назад, возвел внутри себя стену между этой частью своей мысли и всей сознательной деятельностью. Он закопал в песок своего подсознания тот чудовищный парадокс, ясное понимание которого привело бы его к безумию и подтолкнуло бы к тому, чтобы снова увидеть… Он боязливо открыл глаза и огляделся. В кабинете не было ни одного марсианина. И это было вполне естественно, раз они не существуют. В этом он был абсолютно, на все сто, уверен, хотя и не мог точно объяснить, откуда у него эта уверенность.

Не менее убежден он был и в другом — с головой у него все в порядке.

Повернувшись, он взглянул на Марджи. Она спала спокойно. Лицо светилось невинностью дитя. На подушке рассыпались волосы медового цвета. Соскользнувшая простыня приоткрыла нежно-розовую гладь очаровательной груди, и Льюк, опершись о локоть, склонился, запечатлев на ней поцелуй. Но крайне осторожно, опасаясь разбудить её в столь ранний час. А также чтобы не возбудиться самому, ибо опыт промелькнувших так быстро недель научил его тому, что добиться от Марджи близости при дневном свете было невозможно. Все происходило только ночью при заложенных этой пакостью ушах, что мешали ему нашептывать ей ласковые слова. Опять эти проклятые марсиане! Но в конечном счете они все же не были юными молодоженами в первые дни медового месяца, а в тридцать семь лет уже не чувствовал прежней удали по утрам.

Он снова лег, закрыл глаза, заранее зная, что уже не заснет.

Через минуту сон окончательно как рукой сняло, и он осторожно встал. Оделся, стараясь не шуметь. Посмотрел на часы — шесть с половиной. Можно и прогуляться по утренней росе.

Вышел на цыпочках, осторожно закрыв за собой дверь. Пользуясь свободой передвижения, он мог теперь бродить, где ему заблагорассудится. Решил совершить утренний променад.

Было уже совсем светло, свежо и прохладно. Даже в августе утра в Южной Калифорнии отнюдь не были теплыми, и Льюка пробирала дрожь под его спортивной курточкой. Но вот-вот проглянет солнышко. Так что оставалось только прибавить ходу, разгоняя кровь.

Он шел вдоль двухметровой стены, окружавшей парк. Где-то глубоко внутри, он почувствовал неодолимое желание перелезть через ограду и насладиться полной свободой на лоне природы. Но не дай бог об этом узнает доктор Снайдер. Тогда от него вполне можно было ожидать распоряжения лишить его того режима благоприятствования, которым он до сих пор пользовался.

Дойдя до поворота, он заметил, что не один. Недалеко на скамейке сидел низкорослый мужчина с большой черной бородой. В очках с золотой оправой, он был безукоризненно одет: выделялись черные туфли, гармонировавшие со светло-серыми носками. Льюк с любопытством взглянул на него. Человек тоже посмотрел в его сторону, но Льюк чувствовал, что тот вглядывается в какую-то точку над его плечом.

— Прекрасное утро, — произнес Льюк.

Бородач не ответил, по-прежнему уставясь куда-то мимо него. Льюк повернулся, но за ним лишь виднелось одиноко стоявшее дерево. На нем не было видно ни птиц, ни их гнезд, ничего, что могло бы привлечь внимание этого человека.

Льюк снова посмотрел на него — тот сидел, как истукан. А может, он глухой или…

— Извините, — сказал Льюк.

Ответа не последовало.

И вдруг в нем зародилось страшное подозрение. Льюк подошел к бородачу и коснулся его плеча и подняв руку, машинально провел ею по затронутому им месту. Мужчина слегка вздрогнул, но ни на йоту не изменил ни своей позы, ни выражения лица.