Радек думает, что разделив человечество на две группы: одну «созревшую» для социалистической диктатуры, а другую – только для демократической, он тем самым, в противоположность мне, учитывает, будто бы, «своеобразие» отдельных стран. На самом деле, он пускает в ход безжизненный шаблон, способный лишь отучить коммунистов от исследования действительного своеобразия данной страны, т. е. живого переплета в ней разных ступеней и стадий исторического развития.

Страна, которая не совершила или не завершила своей демократической революции, представляет величайшие по значению своему особенности, которые и должны быть положены в основу программы пролетарского авангарда. Только на основе такого рода национальной программы коммунистическая партия может развернуть действительную и успешную борьбу с буржуазией и ее демократической агентурой за большинство рабочего класса и трудящихся вообще.

Возможность успеха в этой борьбе определяется, разумеется, в значительной степени, ролью пролетариата в хозяйстве страны, следовательно уровнем ее капиталистического развития. Но это отнюдь не единственный критерий. Не меньшее значение имеет вопрос о том, существует ли в стране такая широкая и жгучая «народная» проблема, в разрешении которой заинтересовано большинство нации, и которая для разрешения своего требует самых смелых революционных мер. Такого рода проблемами являются аграрная и национальная, в разном их сочетании. При остроте аграрной проблемы и при невыносимости национального гнета в колониальных странах молодой и сравнительно малочисленный пролетариат может на основе национально-демократической революции прийти к власти раньше, чем пролетариат передовой страны на чисто социалистической основе. Казалось бы, что после Октября нет надобности это доказывать. Но за годы идейной реакции и эпигонского теоретического разврата до такой степени прокисли, протухли и прокуусинели элементарные представления о революции, что каждый раз приходится начинать сначала.

Означает ли сказанное, что ныне уже все страны мира так или иначе созрели для социалистической революции? Нет, это ложная постановка вопроса, безжизненная, схоластическая, сталинско-бухаринская. Все мировое хозяйство в целом бесспорно созрело для социализма. Однако, это вовсе не значит что созрела каждая страна в отдельности. Как же быть в таком случае с диктатурой пролетариата в отдельных отсталых странах: в Китае, в Индии и пр.? На это мы отвечаем: история не делается на заказ. Страна может «созреть» для диктатуры пролетариата, отнюдь не созрев не только для самостоятельного построения социализма, но и для широких мер социализации. Не нужно исходить из предопределенной гармонии общественного развития. Закон неравномерного развития еще жив, несмотря на нежные теоретические объятия Сталина. Закон этот проявляет свою силу не только в отношениях между странами, но и во взаимоотношении разных процессов внутри одной и той же страны. Примирения неравномерных процессов экономики и политики можно достигнуть только в мировом масштабе. Это значит, в частности, что нельзя вопрос о диктатуре пролетариата в Китае рассматривать в рамках только китайской экономики и китайской политики. Здесь-то мы и подходим вплотную к двум взаимно исключающим друг друга точкам зрения: интернационально-революционной теории перманентной революции и национально-реформистской теории социализма в отдельной стране. Не только отсталый Китай, но и вообще ни одна из стран мира не могла бы построить социализм в своих национальных рамках: высоко развитые производительные силы, переросшие национальные границы, противятся этому так же, как и недостаточно развитые для национализации. Диктатура пролетариата в Англии, например, натолкнулась бы на противоречия и трудности, другие по характеру, но может быть не меньшие, чем те, какие предстали бы перед диктатурой пролетариата в Китае. Преодоление противоречий в обоих случаях мыслимо только на путях международной революции. Такая постановка снимает самый вопрос о том, «созрел» или «не созрел» Китай для социалистического преобразования. Бесспорным остается при этом, что отсталость Китая чрезвычайно затруднит задачи пролетарской диктатуры. Но повторяем: история не делается на заказ, и китайскому пролетариату никто выбора не предоставил.

Значит ли это, по крайней мере, что каждая, даже и отсталая колониальная страна уже созрела, если не для социализма, то для диктатуры пролетариата? Нет, не значит. Как же быть тогда с демократической революцией вообще, в колониях – в особенности? А где же написано, отвечаю я вопросом на вопрос, что каждая колониальная страна созрела для немедленного и полного разрешения своих национально-демократических задач? Вопрос надо повернуть другим концом. В условиях империалистической эпохи национально-демократическая революция может быть доведена до победы только в том случае, если социальные и политические отношения данной страны созрели для того, чтобы поднять пролетариат к власти, как руководителя народных масс. А если этого еще нет? Тогда борьба за национальное раскрепощение будет давать очень половинчатые результаты, целиком направленные против трудящихся масс. В 1905 году пролетариат России оказался еще не в силах объединить вокруг себя крестьянские массы и завоевать власть. По этой самой причине и революция задержалась на полпути, а затем сдвигалась все ниже и ниже. В Китае, где, несмотря на исключительно благоприятную обстановку, пролетариату бороться за власть помешало руководство Коминтерна, национальные задачи нашли жалкое, неустойчивое и скаредное разрешение в режиме Гоминдана.

Когда и при каких условиях та или другая колониальная страна созреет для действительно революционного разрешения аграрного и национального вопроса, предсказать нельзя. Но теперь то мы уж, во всяком случае, с полной уверенностью можем сказать, что к настоящей народной, т. е. рабоче-крестьянской демократии не только Китай, но и Индия смогут прийти лишь через диктатуру пролетариата. На пути к этому может оказаться еще много всяких этапов, ступеней и стадий. Под давлением народных масс буржуазия будет еще делать шаги влево, чтобы тем более беспощадно обрушиваться затем на народ. Возможны и вероятны периоды двоевластия. Но чего не будет и чего не может быть, это действительно демократической диктатуры, которая не являлась бы диктатурой пролетариата. «Самостоятельная» демократическая диктатура может иметь только гоминдановский характер, значит, направленный полностью против рабочих и крестьян. Мы заранее должны понять это и научить этому пониманию массы, не прикрывая классовые реальности абстрактной формулой.

Сталин с Бухариным проповедовали, что в Китае, благодаря гнету империализма, национальную революцию может совершить буржуазия. Попробовали. Результат? Подвели пролетариат под нож. Потом сказали: очередь за демократической диктатурой. Мелкобуржуазная диктатура оказалась только маскировкой диктатуры капитала. Случайно? Нет: «крестьянин идет либо за рабочим, либо за буржуа». В одном случае получается диктатура буржуазии, в другом – диктатура пролетариата. Кажись, китайский урок достаточно ясен даже при заочном обучении. Нет, – возражают нам, – это был просто неудачный опыт, мы переделаем все сначала и на этот раз создадим «настоящую» демократическую диктатуру. Какими путями? – На социальной основе сотрудничества пролетариата и крестьянства, преподносит нам Радек самое новейшее открытие. – Но, позвольте, Гоминдан поднялся на этой самой основе: рабочие и крестьяне «сотрудничали», выгребая для буржуазии каштаны из огня. Вы нам ответьте, какая будет политическая механика этого сотрудничества? Чем вы замените Гоминдан? Какие партии будут у власти? Назовите их хоть приблизительно, хоть описательно! – На это Радек отвечает (в 1928 году!), что только совсем отпетые люди, неспособные постигнуть сложность марксизма, могут интересоваться второстепенным техническим вопросом о том, какой класс является лошадью, а какой седоком. Большевик же должен «отвлекаться» от политической надстройки в пользу классовой базы. – Нет-с, это вы уже изволите шутки шутить. Довольно уже «отвлекались». Через голову хватит. Отвлеклись в Китае от вопроса о партийном выражении классового сотрудничества, увлекли пролетариат в Гоминдан, увлеклись сами Гоминданом до забвения чувств, неистово сопротивлялись выходу из Гоминдана, отделывались от боевых политических вопросов повторением абстрактной формулы, а когда буржуазия очень конкретно расшибла пролетариату череп, нам предлагают: давайте попробуем еще разик. А для начала снова «отвлечемся» от вопроса о партиях и революционной власти. Нет. Это просто плохие шутки. Назад себя мы тащить не позволим!

Вся эта эквилибристика проделывается, как мы слышали, в интересах союза рабочих и крестьян. Радек предупреждает оппозицию против недооценки крестьянства и напоминает о борьбе Ленина с меньшевиками. Когда видишь, что проделывают с ленинскими цитатами, то чувствуешь подчас горькую обиду за достоинство человеческой мысли. Да, Ленин говорил не раз, что отрицание революционной роли крестьянства характерно для меньшевиков. И это было верно. Но кроме этих цитат, был еще на свете 1917 год, причем, восемь месяцев, отделяющих февральскую революцию от октябрьской, прошли в неразрывном блоке меньшевиков с эсерами. А в тот период эсеры представляли подавляющее большинство пробужденного революцией крестьянства. Меньшевики вместе с эсерами называли себя революционной демократией и ставили нам на вид, что именно они опираются на союз рабочих и крестьян (солдат). Таким образом, после февральской революции меньшевики как бы экспроприировали большевистскую формулу союза рабочих и крестьян. Большевиков они обвиняли в стремлении оторвать пролетарский авангард от крестьянства и тем погубить революцию. Другими словами, меньшевики обвиняли Ленина в игнорировании крестьянства или, по крайней мере, в его недооценке. Критика Каменева, Зиновьева и других против Ленина была только отголоском критики меньшевиков. Нынешняя критика Радека есть только запоздалый отголосок критики Каменева.

Политика эпигонов в Китае, в том числе и политика Радека, есть продолжение и развитие меньшевистского маскарада 1917 года. Пребывание коммунистической партии в Гоминдане оправдывалось не только Сталиным, но и Радеком все той же ссылкой на необходимость союза рабочих и крестьян. Когда же «нечаянно» выяснилось, что Гоминдан есть буржуазная партия, опыт был повторен в отношении «левого» Гоминдана. Результаты получились те же. Тогда над этой печальной конкретностью, не оправдавшей высоких надежд, поднята была абстракция демократической диктатуры, в противовес диктатуре пролетариата. Опять повторение пройденного. Мы сотни раз слышали от Церетели, Дана и других в 1917 году: «у нас уже есть диктатура революционной демократии, а вы ведете к диктатуре пролетариата, т. е. к гибели». Поистине у людей память коротка. «Революционно-демократическая диктатура» Сталина-Радека решительно ничем не отличается от «диктатуры революционной демократии» Церетели-Дана. Между тем эта формула не только проходит по всем резолюциям Коминтерна, но и внедрилась в программу его. Трудно придумать более изощренный маскарад и вместе с тем более жестокую месть со стороны меньшевизма за обиды, нанесенные ему большевизмом в 1917 году.

Революционеры Востока могут все же требовать на вопрос о характере «демократической диктатуры» конкретного ответа, основанного не на старых априорных цитатах, а на фактах и политическом опыте. На вопрос о том, что есть «демократическая диктатура», Сталин не раз давал поистине классический ответ: для Востока это, примерно, то самое, что «Ленин представлял себе по отношению к революции 1905 года». Эта формула стала в некотором смысле официальной. Ее можно найти в книгах и резолюциях, посвященных Китаю, Индии или Полинезии. Революционеров отсылают к «представлениям» Ленина о будущих событиях, которые давно уже стали прошлыми событиями, при чем гипотетические «представления» Ленина истолковывают вкривь и вкось, но не так, как сам Ленин истолковал их после событий.

– Хорошо, – говорит, понуря голову, коммунист Востока, – мы постараемся представить себе это точь-в-точь так, как Ленин, по вашим словам, представлял себе это до революции. Но скажите нам, пожалуйста, как этот лозунг выглядит на деле? Как он осуществился у вас?

– У нас он осуществился в виде керенщины в эпоху двоевластия.

– Можем ли мы сказать нашим рабочим, что лозунг демократической диктатуры осуществится у нас в виде нашей национальной керенщины?

– Что вы, что вы! Ни в каком случае! Ни один рабочий не примет такого лозунга: керенщина есть лакейство перед буржуазией и измена трудящимся.

– Тогда как же мы должны, все таки, сказать? уныло спрашивает коммунист Востока.

– Вы должны сказать, – нетерпеливо отвечает ему дежурный Куусинен, – что демократическая диктатура есть то самое, что Ленин представлял себе в отношении будущей демократической революции.

Если коммунист Востока не лишен смысла, то он попытается сказать:

– Но ведь Ленин в 1918 году разъяснил, что настоящее и подлинное осуществление свое демократическая диктатура нашла только в октябрьском перевороте, установившем диктатуру пролетариата. Не лучше ли нам именно по этой перспективе ориентировать партию и рабочий класс?

– Ни в каком случае. И думать не смейте. Это пер-р-р-рманентная р-р-р-революция! Это тр-р-р-роцкизм!

После этого грозного окрика коммунист Востока становится белее снега на самых высоких вершинах Гималаев и отказывается от всякой дальнейшей пытливости. Пусть будет, что будет!

А результат? Его мы хорошо знаем: либо презренное пресмыкательство перед Чан-Кай-Ши, либо героические авантюры.

VIII. ОТ МАРКСИЗМА К ПАЦИФИЗМУ

Самым, пожалуй, тревожным, в симптоматическом смысле, является место статьи Радека, стоящее, правда, как будто в стороне от интересующей нас центральной темы, но связанное с ней единством сдвига Радека к нынешним теоретикам центризма. Дело идет о слегка замаскированных авансах по адресу теории социализма в отдельной стране. На этом необходимо остановиться, ибо эта «побочная» линия ошибок Радека, при дальнейшем развитии может перекрыть все остальные разногласия, обнаружив, что количество их окончательно перешло в качество.

Дело идет об опасностях, которые угрожают революции извне. Радек пишет, что Ленин

«отдавал себе отчет, что при уровне экономического развития России 1905 года эта (пролетарская) диктатура может удержаться, лишь если ей на помощь придет Западно-европейский пролетариат». (Подчеркнуто мною. Л. Т.).

Ошибка на ошибке и, прежде всего, грубое нарушение исторической перспективы. На самом деле Ленин говорил, и притом не раз, что демократическая диктатура (а вовсе не пролетарская) не сможет удержаться в России без социалистической революции в Европе. Эта мысль проходит красной нитью через все ленинские статьи и речи эпохи стокгольмского съезда 1906 г. (полемика с Плехановым, вопросы национализации и пр.). В тот период Ленин вообще не поднимал вопроса о пролетарской диктатуре в России до социалистической революции в З. Европе. Но главное сейчас не в этом. Что значит: «при уровне экономического развития России 1905 г.»? А как обстоит дело с уровнем 1917 года? На этой разнице уровней построена теория социализма в отдельной стране. Программа Коминтерна разграфила весь земной шар на клетки, «достаточные» и «недостаточные» для самостоятельного построения социализма, и создала таким образом для революционной стратегии ряд безнадежных тупиков. Разница экономических уровней может несомненно иметь решающее значение для политической силы рабочего класса. В 1905 году мы не поднялись до диктатуры пролетариата, как не поднялись, впрочем, и до демократической диктатуры. В 1917 году мы установили диктатуру пролетариата, поглотившую собою демократическую диктатуру. Но при экономическом развитии 1917 года, как и при уровне 1905 года, диктатура может удержаться и развернуться в социализм только, если на помощь ей своевременно придет западный пролетариат. Разумеется, эта «своевременность» не поддается априорному расчету: она определяется в ходе развития и борьбы. По отношению к этому основному вопросу, определяемому мировым соотношением сил, которому принадлежит последнее и решающее слово, разница уровней России 1905 и 1917 г. г., как ни важна она сама по себе, является фактором второго порядка.

Но Радек этой двусмысленной ссылкой на разницу уровней не ограничивается. Указав, что Ленин понимал связь внутренних проблем революции с мировыми (ну, еще бы!), Радек присовокупляет:

«Ленин не обострял только понятия этой связи между сохранением социалистической диктатуры в России и помощью западно-европейского пролетариата чересчур заостренной формулировкой Троцкого, а именно, что это должна быть государственная помощь, т. е. уже победившего западно-европейского пролетариата». (Подчеркнуто мною. Л. Т.).

Признаться, я не поверил глазам, прочитавши эти строки. Зачем понадобилось Радеку это негодное оружие из эпигонского арсенала? Ведь это же просто застенчивый пересказ сталинских пошлостей, над которым мы так основательно всегда издевались. Помимо всего прочего приведенная цитата показывает, что Радек очень плохо представляет себе основные вехи ленинского пути. Ленин не только никогда не противопоставлял, по-сталински, давление европейского пролетариата на буржуазную власть – завоевание пролетариатом власти, но наоборот, ставил вопрос о революционной помощи извне еще острее, чем я. В эпоху первой революции он неустанно повторял, что мы не удержим демократии (даже демократии!) без социалистической революции в Европе. В 1917-1918 и следующих годах Ленин вообще не рассматривал и не оценивал судьбу нашей революции иначе, как в связи с уже начавшейся социалистической революцией в Европе. Он, например, прямо говорил, что «без победы революции в Германии наша гибель неизбежна». Он утверждал это в 1918 году, а не при «экономическом уровне» 1905 г., и имел в виду не будущие десятилетия, а самые близкие сроки, измеряемые немногими годами, если не месяцами.

Ленин десятки раз объяснял: если мы устояли, "то только потому, что специально сложившиеся условия на короткий момент (на короткий момент! Л. Т.) прикрыли нас от международного империализма". И далее: «Международный империализм... ни в каком случае, ни при каких условиях ужиться рядом с Советской Республикой не мог... Тут конфликт представляется неизбежным». А вывод? Не пацифистская ли надежда на «давление» пролетариата и «нейтрализацию» буржуазии? Нет, вывод такой: «Здесь величайшая трудность русской революции... необходимость вызвать международную революцию» (т. XV, стр. 126). Когда это говорилось и писалось? Не в 1905 г., когда Николай II сговаривался с Вильгельмом II о подавлении революции, и когда я давал свою «заостренную формулу», а в 1918, 1919 и в следующие годы.

Вот что Ленин излагал на III Конгрессе Коминтерна, оглядываясь назад:

"Нам было ясно, что без поддержки международной, мировой революции победа пролетарской революции (у нас. Л. Т.) невозможна. Еще до революции, а также и после нее, мы думали: или сейчас же, или, по крайней мере, очень быстро, наступит революция в остальных странах, капиталистически более развитых, или в противном случае, мы должны погибнуть. Несмотря на это сознание, мы делали все, чтобы при всех обстоятельствах и во что бы то ни стало сохранить советскую систему, так как знали, что работаем не только для себя, но и для международной революции. Мы это знали, мы неоднократно выражали это убеждение до Октябрьской революции, точно так же, как и непосредственно после нее и во время заключения брест-литовского мира. И это было, говоря вообще, правильно. Но в действительности движение шло не так прямолинейно, как мы этого ожидали". (Протоколы III конгресса Коминтерна, стр. 354, русск. изд.).

Движение пошло, начиная с 1921 года, не так прямолинейно, как мы вместе с Лениным ждали в 1917-19 г. г. (а не только в 1905). Но оно все же пошло по линии непримиримых противоречий между рабочим государством и буржуазным миром. Кто-нибудь из них должен погибнуть. Оградить рабочее государство от смертельных опасностей, не только военных, но и экономических, может только победоносное развитие пролетарской революции на Западе. Пытаться в этом вопросе открыть две позиции: ленинскую и мою, это уж верх теоретической неряшливости. Перечитайте, по крайней мере, Ленина, не клевещите на него, не кормите нас остывшей сталинской лапшей.

Но сползание не останавливается и на этом. Выдумав, будто Ленин признавал достаточной «простую» (по существу дела реформистскую, перселианскую) помощь мирового пролетариата, тогда как Троцкий «заостренно требовал» только государственной, т. е. революционной помощи, Радек продолжает:

«Опыт показал, что и в этом пункте прав был Ленин. Европейский пролетариат не сумел еще завоевать власти, но уже достаточно был силен, чтобы помешать мировой буржуазии во время интервенции бросить против нас значительные силы. Этим он помог нам отстоять советскую власть. Боязнь рабочего движения являлась, наряду с противоречиями капиталистического мира, главной силой, обеспечившей нам мир в продолжении восьми лет после окончания интервенции».

Это место, хоть и не блещущее оригинальностью на фоне упражнений современных литературных чиновников, все же замечательно – сочетанием исторических анахронизмов, политической путаницы и грубейших принципиальных ошибок.

Из слов Радека вытекает, будто Ленин в 1905 году в своей брошюре «Две тактики» (только на эту работу Радек и ссылается) заранее предвидел, что после 1917 года соотношение сил между государствами и между классами будет таково, что надолго исключит возможность большой военной интервенции против нас. В противовес этому Троцкий не предвидел в 1905 г. ситуации, которая должна была создаться после империалистской войны, а считался с тогдашними реальностями, в роде мощной гогенцоллернской армии, очень сильной габсбургской армии, могущественной французской биржи и пр. Да ведь это же чудовищный анахронизм, осложненный сверх того смехотворным внутренним противоречием. Ведь по Радеку, основная ошибка моя состояла в том, что перспективу диктатуры пролетариата я выставил уже «при уровне 1905 года». Теперь обнаруживается вторая «ошибка»: почему перспективу диктатуры пролетариата, выдвинутую мною накануне революции 1905 года, я не ставил в международную обстановку, создавшуюся лишь после 1917 года. Если таковы обычные аргументы Сталина, то мы не удивляемся, ибо достаточно хорошо знаем его «уровень развития», и в 1917 и в 1928 году. Но как в эту компанию попал Радек?

Однако, худшее еще не в этом. Худшее в том, что Радек перепрыгнул через грань, отделяющую марксизм от оппортунизма, революционную позицию от пацифистской. Дело ведь идет не о чем другом, как о борьбе с войной, т. е. о том, какими путями и методами можно предотвратить или приостановить войну: давлением ли пролетариата на буржуазию, или гражданской войной для низвержения буржуазии? Радек, невзначай, ввел в спорную между нами область и этот коренной вопрос пролетарской политики.

Не хочет ли уж Радек сказать, что я вообще «игнорирую» не только крестьянство, но и давление пролетариата на буржуазию и принимаю в расчет только пролетарскую революцию? Вряд ли, однако, он станет поддерживать такой вздор, достойный Тельмана, Семара или Монмуссо! На III-м Конгрессе Коминтерна тогдашние ультралевые (Зиновьев, Тальгеймер, Тельман, Бела-Кун и пр.) защищали тактику путчизма на Западе, как путь спасения СССР. Вместе с Лениным я как можно популярнее разъяснял им, что лучшей помощью с их стороны нам будет, если они станут систематически и планомерно укреплять свои позиции и готовиться к завоеванию власти, а не импровизировать для нас революционные авантюры. Тогда Радек, к сожалению, был не на стороне Ленина и Троцкого, а на стороне Зиновьева и Бухарина. Но Радек, конечно, помнит – во всяком случае это помнят протоколы III-го Конгресса, – что суть ленинской и моей аргументации состояла именно в борьбе против неразумно «заостренной формулировки» ультралевых. Однако, разъясняя им, что усиление партии и возрастающее давление пролетариата есть очень веский фактор внутренних и международных отношений, мы, марксисты, присовокупляли, что «давление» является лишь функцией революционной борьбы за власть и полностью зависит от развития этой последней. Вот почему на исходе того же III-го Конгресса Ленин на большом частном совещании делегатов произнес речь, направленную против тенденций пассивности и выжидательности и резюмировавшуюся, примерно, в такой морали: авантюр не делайте, но все же, дорогие друзья, поторапливайтесь, ибо на одном «давлении» долго держаться нельзя.

Радек указывает на то, что европейский пролетариат после войны власти взять не мог, но помешал буржуазии нас разгромить. Об этом и нам случалось говорить не раз. Однако же европейскому пролетариату удалось помешать нас разгромить только потому, что его давление присоединилось к тягчайшим объективным последствиям империалистской войны и к обостренным ею мировым антагонизмам. Какой из этих элементов: борьба империалистских лагерей, хозяйственная разруха или давление пролетариата, имел решающее значение, ответить нельзя, да и вопроса так нельзя ставить. Но что одного мирного давления недостаточно, это слишком ясно показала империалистская война, разразившаяся несмотря на все «давления». Наконец, и это самое главное, если давление пролетариата в первые наиболее критические для советской республики годы оказалось действительным, то только потому, что дело шло тогда для рабочих Европы не о давлении, а о борьбе за власть, причем борьба не раз принимала форму гражданской войны.

В 1905 году в Европе войны не было, не было разрухи, капитализм и милитаризм отличались бешенным полнокровием. Помешать Вильгельму и Францу Иосифу ввести свои войска в Царство Польское и прийти вообще на помощь царю «давление» тогдашней социал-демократии было абсолютно не в силах. Да и в 1918 году давление германского пролетариата не помешало Гогенцоллерну занять Прибалтику и Украину; если он не дошел до Москвы, то только потому, что не хватило военных сил. Иначе почему и зачем мы заключали брестский мир? Как легко люди забывают вчерашний день! Не ограничиваясь надеждой на «давление» пролетариата, Ленин не раз говорил, что без немецкой революции мы погибнем наверняка. И это было по существу правильно, хотя сроки передвинулись. Не нужно иллюзий: мы получили мораториум без обозначенного срока. Мы живем по прежнему в условиях «передышки».

Такое состояние, когда пролетариат еще не может взять власть, но уже мешает буржуазии пользоваться властью для войны, есть состояние неустойчивого классового равновесия в его высшем выражении. Неустойчивое равновесие потому так и называется, что оно не может долго держаться. Оно должно разрешиться в ту или другую сторону. Либо пролетариат приходит к власти, либо буржуазия рядом последовательных разгромов ослабляет революционное давление настолько, чтоб вернуть себе свободу действий, прежде всего, в вопросе войны и мира.

Только реформист может представлять себе давление пролетариата на буржуазное государство, как перманентно возрастающий фактор, и как гарантию от интервенции. Из такого именно представления и родилась теория построения социализма в одной стране при нейтрализации мировой буржуазии (Сталин). Так как сова вылетает в сумерки, то и сталинская теория нейтрализации буржуазии путем давления пролетариата возникла не раньше, чем стали исчезать условия, ее породившие.

В то время, как неправильно истолкованный опыт послевоенного периода привел к фальшивой надежде обойтись без революции европейского пролетариата, заменив ее «поддержкой» вообще, мировое положение претерпело крутые перемены. Поражения пролетариата открыли пути для капиталистической стабилизации. Послевоенная разруха капитализма оказалась преодолена. Поднялись новые поколения, не отведавшие ужасов империалистской бойни. Результат таков, что сейчас буржуазия свободнее может располагать своей военной машиной, чем пять-восемь лет тому назад.

Полевение рабочих масс в дальнейшем своем развитии несомненно снова усилит их давление на буржуазное государство. Но это фактор обоюдоострый. Именно возрастающая опасность со стороны рабочих масс может на одном из дальнейших этапов толкнуть буржуазию на решающие шаги, чтобы доказать, что она хозяин в доме, и чтобы попытаться уничтожить главный очаг заразы, советскую республику. Борьба с войной не решается давлением на правительство, а только революционной борьбой за власть. «Пацифистское» действие классовой борьбы пролетариата, как и реформистское ее действие, представляет только побочный продукт революционной борьбы за власть, имеет относительную силу и легко может перейти в свою противоположность, т. е. подтолкнуть буржуазию на путь войны. Страх буржуазии перед рабочим движением, на который так односторонне ссылается Радек, есть основная надежда всех социал-пацифистов. Но один лишь «страх» перед революцией не решает. Решает революция. Вот почему Ленин говорил в 1905 году, что единственной гарантией от монархической реставрации, а в 1918 году – от реставрации капитализма, является не давление пролетариата, а его революционная победа в Европе. Это единственно правильная постановка вопроса. Несмотря на длительный характер «передышки», ленинская постановка сохраняет всю свою силу и сейчас. Не иначе ставился этот вопрос и мною. В своих «Итогах и перспективах» я писал в 1906 году:

«Именно страх перед восстанием пролетариата заставляет буржуазные партии, вотирующие чудовищные суммы на военные расходы, торжественно манифестировать в пользу мира, мечтать о международных примирительных камерах, даже об организации Соединенных Штатов Европы – жалкая декламация, которая не может, разумеется, устранить ни антагонизма государств, ни вооруженных столкновений». («Наша революция», «Итоги и перспективы», стр. 283).

Коренная ошибка VI-го Конгресса в том, что он, для спасения пацифистской и национально-реформистской перспективы Сталина-Бухарина пустился на революционно-технические рецепты против военной опасности, отделив борьбу против войны от борьбы за власть.

Вдохновители VI-го Конгресса, по существу дела перепуганные пацифисты, встревоженные строители социализма в отдельной стране, сделали попытку увековечить «нейтрализацию» буржуазии при помощи усиленных методов «давления». А так как они не могут не сознавать, что их предшествующее руководство привело к поражению революции в ряде стран и отбросило международный авангард пролетариата далеко назад, то они первым делом поспешили разделаться с «заостренной формулировкой» марксизма, которая соединяет неразрывно проблему войны с проблемой революции. Они превратили борьбу против войны в самодовлеющую задачу. Чтоб национальные партии не проспали решающего часа, они объявили военную опасность перманентной, неотложной, немедленной. Все, что творится в мире, творится для войны. Теперь уже не война есть орудие буржуазного режима, а буржуазный режим – орудие войны. В результате борьба Коминтерна против войны превращается в систему ритуальных формул, которые автоматически повторяются по всякому поводу и выдыхаются, теряя действенную силу. Сталинский национальный социализм имеет тенденцию превратить Коминтерн во вспомогательное орудие «давления» на буржуазию. Именно этой тенденции, а не марксизму, помогает Радек своей торопливой, неряшливой, непродуманной критикой. Потерявши компас, он попал в чужую струю, которая может увлечь его к совсем другим берегам.

Алма-Ата, октябрь 1928 г.

ЭПИЛОГ

Предсказание или опасение, высказанное в заключительных строках предыдущей главы, как известно, оправдалось в течение немногих месяцев. Критика перманентной революции послужила Радеку лишь рычагом для отталкивания от оппозиции. Вся наша работа свидетельствует, надеемся, что переход Радека в лагерь Сталина не явился для нас неожиданностью. Но и в отступничестве есть свои градации, свои степени унижения. В своем покаянном заявлении Радек реабилитирует полностью политику Сталина в Китае. Это значит опуститься на самое дно измены. Мне остается только привести здесь выдержку из моего ответа на покаянное заявление Радека, Преображенского и Смилги, которое является волчьим паспортом политического цинизма.

"Как полагается всем уважающим себя банкротам, тройка не могла, конечно, не прикрыться перманентной революцией. От самого трагического во всей новейшей истории опыта поражения оппортунизма – от китайской революции – тройка капитулянтов отделывается дешевой клятвой насчет того, что она не имеет ничего общего с теорией перманентной революции.

Радек и Смилга упорно отстаивали подчинение китайской компартии буржуазному Гоминдану, притом, не только до переворота Чан-Кай-Ши, но и после этого переворота. Преображенский бормотал что-то невнятное как и всегда в вопросах политики. Замечательное дело: все те в рядах оппозиции, которые отстаивали закабаление компартии Гоминдану, оказались капитулянтами. Ни на одном из оппозиционеров, остающихся верными своему знамени, нет этого пятна. А пятно заведомо позорное. Через три четверти века после выхода в свет манифеста коммунистической партии, через четверть века после возникновения партии большевиков, эти злополучные «марксисты» считали возможным защищать пребывание коммунистов в клетке Гоминдана! В ответ на мои обвинения Радек уже и тогда, совершенно как в нынешнем покаянном письме, пугал «изоляцией» пролетариата от крестьянства в результате выхода компартии из буржуазного Гоминдана. Незадолго до того, Радек называл кантонское правительство крестьянско-рабочим, помогая Сталину замаскировать закабаление пролетариата буржуазией. Чем прикрыться от этих позорных действий, от последствий этой слепоты, этой тупости, этой измены марксизму? Как чем? Обличением перманентной революции!

Радек, еще с февраля 1928 года начавший искать поводов для капитуляции, немедленно присоединился к резолюции февральского пленума ИККИ 1928 года по китайскому вопросу. Эта резолюция объявляла троцкистов ликвидаторами за то, что они называли поражения поражениями и не соглашались победоносную китайскую контрреволюцию называть высшей стадией китайской революции. В этой февральской резолюции был объявлен курс на вооруженное восстание и на советы. Для человека, у которого есть мало-мальское политическое чутье, изощренное революционным опытом, эта резолюция представлялась образцом отвратительного и безответственного авантюризма. Радек к ней присоединился. Преображенский подошел к делу не менее мудро, чем Радек, но с другого конца. Китайская революция уже разбита, писал он, и притом надолго. Новая революция придет не скоро. Стоит ли в таком случае ссориться с центристами из-за Китая? На эту тему Преображенский рассылал обширные послания. Читая их в Алма-Ата, я испытывал чувство стыда. Чему эти люди учились в школе Ленина? спрашивал я себя десятки раз. Посылки Преображенского были прямо противоположны посылкам Радека, но выводы были те же: они оба очень хотели, чтоб Ярославский их братски обнял через посредство Меньжинского. О, разумеется, для пользы революции. Это не карьеристы, нет, это не карьеристы, – это просто беспомощные, идейно опустошенные люди.

Авантюристской резолюции февральского пленума ИККИ (1928 года) я тогда уже противопоставил курс на мобилизацию китайских рабочих под лозунгами демократии, в том числе и под лозунгом китайского учредительного собрания. Но тут злополучная тройка ударилась в ультралевизну: это было дешево и ни к чему ее не обязывало. Лозунги демократии? Ни в каком случае. «Это грубая ошибка Троцкого». Только китайские советы и – ни одного процента скидки. Трудно придумать что-либо более нелепое, чем эта, с позволения сказать, позиция. Лозунг советов для эпохи буржуазной реакции есть побрякушка, т. е. издевательство над советами. Но даже в эпоху революции, т. е. в эпоху прямого строительства советов, мы не снимали лозунгов демократии. Мы не снимали этих лозунгов до тех пор, пока реальные советы, уже завладевшие властью, не столкнулись на глазах массы с реальными учреждениями демократии. Вот это на языке Ленина (а не мещанина Сталина и его попугаев) и означает: не перепрыгивать через демократическую стадию в развитии страны.

Вне демократической программы – учредительное собрание; восьмичасовой рабочий день; конфискация земель; национальная независимость Китая; право самоопределения входящих в его состав народностей и пр. – вне этой демократической программы коммунистическая партия Китая связана по рукам и по ногам и вынуждена пассивно очищать поле перед китайской социал-демократией, которая может, при поддержке Сталина, Радека и компании, занять ее место.

Итак: идя на буксире оппозиции, Радек все же прозевал самое важное в китайской революции, ибо отстаивал подчинение компартии буржуазному Гоминдану. Радек прозевал китайскую контрреволюцию, поддерживая после кантонской авантюры курс на вооруженное восстание. Радек перепрыгивает ныне через период контрреволюции и борьбы за демократию, отмахиваясь от задач переходного периода абстрактнейшей идеей советов вне времени и пространства. Зато Радек клянется, что он не имеет ничего общего с перманентной революцией. Это отрадно. Это утешительно...

...Антимарксистская теория Сталина-Радека несет с собою измененное, но не улучшенное повторение гоминдановского эксперимента для Китая, для Индии, для всех стран Востока.

На основании всего опыта русских и китайских революций, на основании учения Маркса и Ленина, продуманного в свете этих революций, оппозиция утверждает:

новая китайская революция может низвергнуть существующий режим и передать власть народным массам только в форме диктатуры пролетариата;

демократическая диктатура пролетариата и крестьянства" – в противовес диктатуре пролетариата, ведущего за собой крестьянство и осуществляющего программу демократии – есть фикция, есть самообман или хуже того: керенщина или гоминдановщина;

между режимом Керенского и Чан-Кай-Ши, с одной стороны, и диктатурой пролетариата, с другой, нет и не может быть никакого среднего, промежуточного революционного режима, а кто выдвигает его голую формулу, тот постыдно обманывает рабочих Востока, подготовляя новые катастрофы.

Оппозиция говорит рабочим Востока: опустошенные внутрипартийными махинациями капитулянты помогают Сталину сеять семя центризма, засорять ваши глаза, затыкать ваши уши, затуманивать ваши головы. С одной стороны, вас обессиливают перед лицом оголенной буржуазной диктатуры, запрещая вам развернуть борьбу за демократию. С другой стороны, вам рисуют перспективу какой-то спасительной, непролетарской диктатуры, помогая тем в дальнейшем новым перевоплощениям Гоминдана, т. е. дальнейшим разгромом революции рабочих и крестьян.

Такие проповедники являются изменниками. Учитесь не верить им, рабочие Востока, учитесь презирать их, учитесь гнать их прочь из своих рядов!..."

ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ?

(Основные положения)

Читатель, надеюсь, не будет возражать, если я, в заключение этой книжки, попытаюсь, не боясь повторений, сжато формулировать главные свои выводы.

1. Теория перманентной революции требует сейчас со стороны всякого марксиста самого внимательного к себе отношения, так как ходом классовой и идейной борьбы вопрос полностью и окончательно выведен из области воспоминаний о старых разногласиях внутри русских марксистов и превращен в вопрос о характере, внутренних связях и методах международной революции вообще.

2. В отношении стран с запоздалым буржуазным развитием, в частности, колониальных и полуколониальных, теория перманентной революции означает, что полное и действительное разрешение их демократических и национально-освободительных задач мыслимо лишь через диктатуру пролетариата, как вождя угнетенной нации, прежде всего ее крестьянских масс.

3. Не только аграрный вопрос, но и национальный отводят крестьянству, подавляющему большинству населения отсталых стран, исключительное место в демократической революции. Без союза пролетариата с крестьянством задачи демократической революции не могут быть не только разрешены, но даже серьезно поставлены. Союз этих двух классов осуществим, однако, не иначе, как в непримиримой борьбе против влияния национально-либеральной буржуазии.

4. Каковы бы ни были первые эпизодические этапы революции в отдельных странах, осуществление революционного союза пролетариата и крестьянства мыслимо только под политическим руководством пролетарского авангарда, организованного в коммунистическую партию. Это значит, в свою очередь, что победа демократической революции мыслима лишь через диктатуру пролетариата, опирающегося на союз с крестьянством и разрешающего в первую голову задачи демократической революции.

5. Взятый в исторической оценке старый лозунг большевизма: «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства» выражал именно охарактеризованное выше соотношение пролетариата, крестьянства и либеральной буржуазии. Это доказано опытом Октября. Но старая формула Ленина не предрешала заранее, каковы окажутся политические взаимоотношения пролетариата и крестьянства внутри революционного блока. Иными словами, формула сознательно допускала известную алгебраичность, которая должна была уступить место более точным арифметическим величинам в процессе исторического опыта. Этот последний показал, однако, притом в условиях, исключающих какие бы то ни было лже-толкования, что, как бы велика ни была революционная роль крестьянства, она не может быть самостоятельной, ни, тем более, руководящей. Крестьянин идет либо за рабочим, либо за буржуа. Это значит, что «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства» мыслима только, как диктатура пролетариата, ведущего за собою крестьянские массы.

6. Демократическая диктатура пролетариата и крестьянства, в качестве режима, отличного по своему классовому содержанию от диктатуры пролетариата, была бы осуществима лишь в том случае, если бы осуществима была самостоятельная революционная партия, выражающая интересы крестьянской и вообще мелкобуржуазной демократии, – партия, способная, при том или другом содействии пролетариата, овладеть властью и определять ее революционную программу. Как свидетельствует опыт всей новой истории, и особенно опыт России за последнюю четверть века, непреодолимым препятствием на пути создания крестьянской партии является экономическая и политическая несамостоятельность мелкой буржуазии и ее глубокая внутренняя дифференциация, в силу которой верхние слои мелкой буржуазии (крестьянства), во всех решительных случаях, особенно в войне и революции, идут с крупной буржуазией, а низы – с пролетариатом, вынуждая тем самым промежуточный слой делать выбор между крайними полюсами. Между керенщиной и большевистской властью, между Гоминданом и диктатурой пролетариата – нет и не может быть ничего промежуточного, т. е. никакой демократической диктатуры рабочих и крестьян.

7. Стремление Коминтерна навязать ныне восточным странам лозунг демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, давно и окончательно исчерпанный историей, может иметь только реакционное значение. Поскольку этот лозунг противопоставляется лозунгу диктатуры пролетариата, он политически содействует растворению пролетариата в мелкобуржуазных массах и создает таким путем наиболее благоприятные условия для гегемонии национальной буржуазии, следовательно, для краха демократической революции. Включение этого лозунга в программу Коминтерна представляет собою прямую измену марксизму и октябрьской традиции большевизма.

8. Диктатура пролетариата, поднявшегося к власти, в качестве вождя демократической революции, неизбежно, и притом очень скоро, ставит перед ним задачи, связанные с глубокими вторжениями в права буржуазной собственности. Демократическая революция непосредственно перерастает в социалистическую, становясь тем самым перманентной революцией.

9. Завоевание власти пролетариатом не завершает революцию, а только открывает ее. Социалистическое строительство мыслимо лишь на основе классовой борьбы в национальном и международном масштабе. Эта борьба, в условиях решающего преобладания капиталистических отношений на мировой арене, будет неизбежно приводить ко взрывам внутренней, т. е. гражданской, и внешней, революционной войны. В этом состоит перманентный характер социалистической революции, как таковой, независимо от того, идет ли дело об отсталой стране, только вчера завершившей свой демократический переворот, или о старой капиталистической стране, прошедшей через долгую эпоху демократии и парламентаризма.

10. Завершение социалистической революции в национальных рамках немыслимо. Одна из основных причин кризиса буржуазного общества состоит в том, что созданные им производительные силы не могут более мириться с рамками национального государства. Отсюда вытекают империалистские войны, с одной стороны, утопии буржуазных Соединенных Штатов Европы, с другой. Социалистическая революция начинается на национальной арене, развивается на интернациональной, и завершается на мировой. Таким образом, социалистическая революция становится перманентной в новом, более широком смысле слова: она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете.

11. Указанная выше схема развития мировой революции снимает вопрос о странах, «созревших» и «несозревших» для социализма, в духе той педантски безжизненной классификации, которую дает нынешняя программа Коминтерна. Поскольку капитализм создал мировой рынок, мировое разделение труда и мировые производительные силы, постольку он подготовил мировое хозяйство в целом для социалистического переустройства.

Разные страны будут совершать этот процесс разным темпом. Отсталые страны могут, при известных условиях, раньше передовых прийти к диктатуре пролетариата, но позже их – к социализму.

Отсталая колониальная или полуколониальная страна, пролетариат которой оказывается еще недостаточно подготовленным для объединения вокруг себя крестьянства и завоевания власти, тем самым оказывается в состоянии невозможности довести до конца свой демократический переворот. Наоборот, в стране, пролетариат которой пришел к власти в результате демократической революции, дальнейшая судьба диктатуры и социализма зависит, в последнем счете, не только и не столько от национальных производительных сил, сколько от развития международной социалистической революции.

12. Теория социализма в отдельной стране, поднявшаяся на дрожжах реакции против Октября, есть единственная теория, последовательно и до конца противостоящая теории перманентной революции.

Попытка эпигонов, под ударами критики, ограничить применимость теории социализма в отдельной стране одной только Россией, ввиду ее особых свойств (пространства и естественные богатства), не улучшает, но ухудшает дело. Разрыв с интернациональной позицией всегда и неизбежно ведет к национальному мессианизму, т. е. к признанию за собственной страной особых преимуществ и качеств, позволяющих ей будто бы выполнить ту роль, до которой не могут подняться другие страны.

Мировое разделение труда, зависимость советской индустрии от иностранной техники, зависимость производительных сил передовых стран Европы от азиатского сырья и проч. и проч., делают построение самостоятельного социалистического общества невозможным ни в одной из стран мира.

13. Теория Сталина-Бухарина не только механически противопоставляет, наперекор всему опыту русских революций, демократическую революцию социалистической, но и отрывает национальную революцию от интернациональной.

Революциям в отсталых странах она ставит задачей установление неосуществимого режима демократической диктатуры, который она противопоставляет диктатуре пролетариата. Этим она вводит в политику иллюзии и фикции, парализует борьбу пролетариата на Востоке за власть и тормозит победу колониальных революций.

Уже завоеванная пролетариатом власть означает, с точки зрения эпигонской теории, завершение революции («на девять десятых», по формуле Сталина) и открытие эпохи национальных реформ. Теория врастания кулака в социализм и теория «нейтрализации» мировой буржуазии неотделимы, поэтому, от теории социализма в отдельной стране. Они вместе стоят и вместе падают.

Коммунистический Интернационал низводится теорией национал-социализма на степень подсобного орудия, полезного для борьбы против военной интервенции. Нынешняя политика Коминтерна, его режим и подбор в нем руководящего персонала вполне отвечают этому низведению Коммунистического Интернационала на роль вспомогательного отряда, не предназначенного для разрешения самостоятельных задач.

14. Программа Коминтерна, созданная Бухариным, эклектична насквозь. Она делает безнадежную попытку примирить теорию социализма в отдельной стране с марксистским интернационализмом, который, однако, неотделим от перманентного характера международной революции. Борьба левой коммунистической оппозиции за правильную политику и здоровый режим Коминтерна неразрывно связана с борьбой за марксистскую программу. Вопрос о программе неотделим, в свою очередь, от вопроса о двух противостоящих друг другу теориях: перманентной революции и социализма в отдельной стране. Проблема перманентной революции давно переросла эпизодические и полностью исчерпанные историей разногласия Ленина и Троцкого. Борьба идет между основными идеями Маркса и Ленина, с одной стороны, эклектикой центристов – с другой.