Время нашего страха

– Вы его знали лично?

– Нет, никогда с ним не встречалась. Но два раза переводила деньги в различные охранные агентства на обеспечение его охраны, как было сказано в договорах.

– И вас не удивило, что Ледков платит за охрану какого-то ученого?

– Не удивило. Эмиль Борисович сказал мне, что Сипаков – друг детства нашего патрона. И он хочет обеспечить охрану своего друга. По-моему, это даже благородно.

– А ваш шеф не совершает благородных поступков?

Она улыбнулась.

– Это тоже входит в круг ваших интересов? – поинтересовалась она. – Или вы спрашиваете ради любопытства?

– Я спрашиваю ради любопытства.

– Да, он иногда совершает поступки, не совсем укладывающиеся в этику современного бизнесмена. Переводит деньги в детские дома, помогал вдовам двух погибших лесорубов. Он не самый плохой капиталист, если вы это имеете в виду.

– Бывают хорошие?

– Относительно хорошие, – немного подумав, ответила она.

– Я слышал, что в вашего шефа дважды стреляли.

– Меня тогда не было в этой компании. Я тоже об этом слышала. Но это было десять или двенадцать лет назад. Тогда вообще много стреляли. В то время я училась в школе, в Петрозаводске. Поэтому мне трудно комментировать эти события.

– Потом переехали в Москву?

– Поступила в институт. Закончила. Вышла замуж. Есть шестилетняя дочь. Муж – специалист по ядерной физике. Вы задаете свои вопросы с какой-то определенной целью или просто хотите больше обо мне узнать? Может, это обычный тест для сотрудников?

Ему нравилась её независимость. И умение держаться свободно.

– Не совсем обычный, – признался он. – Извините, если я задам вам личный вопрос. У вас есть друг?

– Подразумевается, есть ли у меня любовник? – прямо спросила Дербенева. – Нет. Я считаю такую жизнь глупой и аморальной. Если бы я разлюбила своего мужа, то сразу бы от него ушла. Вы пригласили меня для того, чтобы узнать как можно больше о моей личной жизни? Или вы считаете, что, если я могу изменять мужу, значит «могу и Родину продать»?

– Мне необходимо выяснить где произошла утечка информации, – пояснил Дронго. – И не стоит обижаться. Дело в том, что убийца Сипакова знал, когда он останется один. То есть он точно знал, что бывшие охранники уже сняли свое наблюдение, а новые ещё не появились.

– И вы думаете, что я могла сообщить ему об этом? Слава богу, в моём окружении пока нет таких психопатических преступников.

– Почему психопатических?

– Если человека убивают ни за что, то это может сделать только неуравновешенный маньяк. И вообще, на убийство человек с нормальной психикой не пойдет. Я думаю, нормальному человеку трудно зарезать даже курицу, не говоря уже об убийстве другого человека. Я ещё могу понять, когда кто-то совершает убийство в состоянии аффекта, как говорят юристы, но просто так, хладнокровно. Прийти и застрелить человека… По-моему, у любого убийцы есть некие отклонения от обычной нормы. Патологические отклонения.

– Может быть, – согласился Дронго. – И вы никому не рассказывали о переводе денег?

– Никому, даже мужу. Мне и в голову не могло прийти, что ему будет интересно. Нет, конечно. Я никому об этом не рассказывала. И как только получила указание от Эмиля Борисовича, сразу перевела деньги. Собственно, сейчас с этим нет никаких проблем. Были бы деньги…

– Большая сумма?

– Я не имею права сказать, пока мне не разрешат об этом говорить. В данном случае это корпоротивная информация.

– Согласен. – Ему было приятно разговаривать с этой женщиной. – У меня ещё несколько вопросов. Не касающихся лично вас. Но мне интересны ваши наблюдения, ваши суждения. Как вы относитесь к телохранителю вашего шефа? Что вы о нём можете сказать?

– Александр Трофимович? Нормальный служака. С развитым чувством долга, спокойный, уравновешенный. По-моему, он не тот человек, которого вы ищете.

– Я не говорил, что подозреваю именно его. Я могу узнать ваше мнение об Игоре, который работает в вашей компании?

– Он близкий родственник Ледкова, – предостерегающе заметила Дербенева, – родной брат его жены.

– Поэтому вы не можете о нем говорить?

– Конечно, могу. Он умный, толковый, хорошо образованный человек. Знает иностранные языки. В жизни не станет общаться с преступниками. Он будет их презирать. Немного сноб, прекрасно одевается, с большим вкусом. У него великолепный автомобиль. Очень нравится женщинам.

– Вам тоже?

– Вы все время сбиваетесь на личные темы. Но он не в моём вкусе. Абсолютное совершенство, а я люблю людей с разными отклонениями. Небольшими, в пределах нормы.

– А Левин входит в это понятие нормы?

– Не совсем, – улыбнулась она. – Он немного не от мира сего, какими бывают очень умные и начитанные люди. Он большой умница, прекрасно разбирается во всех финансовых вопросах. Очень начитан, обожает свою жену, детей. У него мягкий характер, иногда чересчур мягкий. И он так же далек от преступников, как и все мы. Очень далек. В этом я абсолютно уверена.

– Исчерпывающая характеристика, – усмехнулся Дронго. – Я боюсь, что вы не совсем понимаете специфику моей работы. Дело не в том, что в окружении Ледкова сидит какой-то злодей, который сознательно информирует убийцу обо всех планах вашего шефа. Это может происходить и несознательно, просто вы рассказываете своей соседке или своему другу о случившихся у вас за день событиях на работе. При этом вас могут использовать, а вы об этом даже не догадываетесь.

– Я думаю, что сумела бы определить, где заканчивается обычный интерес. Но в моём окружении нет и таких людей.

– Ясно. Спасибо вам за помощь. И извините, если мои вопросы показались вам несколько бестактными…

Она легко поднялась. С интересом взглянула на Дронго, который встал следом за ней.

– Могу я задать вам один личный вопрос? – вдруг спросила Дербенева.

– Разумеется.

– У вас есть близкий человек? Я имею в виду женщину. Мне кажется, такие люди, как вы, бывают достаточно одиноки? Или нет?

– Может быть, – грустно ответил Дронго. – «Знание умножает печаль». Но я женат…

– Извините, – сказала она чуть смущенно, – до свидания.

Она повернулась и быстро вышла. Он уселся на стул, откинув голову назад. «Такие люди, как вы, бывают достаточно одиноки», – сказала она. Дронго закрыл глаза. Она даже сама не представляет, насколько она права. Погибшая в Вене Натали, оставшаяся в Америке Лона, живущая с его детьми в Италии Джил. Они, наверно, согласились бы с мнением этой молодой женщины.

Он услышал, как в дверь осторожно постучали. Дронго подождал, но никто не входил. Секунд через двадцать постучали ещё раз. Он усмехнулся. Кажется, он точно знает, кто стоит за дверью.

– Входите! – громко крикнул Дронго.

Дверь открылась, и вошел Эмиль Борисович Левин. Сегодня он был уже в другом костюме, гораздо лучшем, чем предыдущий. Хотя любой костюм сидел на его фигуре не совсем хорошо. Левин поправил галстук.

– Меня просили зайти, – коротко сообщил он.

– Мне необходимо с вами переговорить, – поднялся из-за стола Дронго, протягивая ему руку. Пухлая и мягкая ладошка Левина утонула в его большой руке. Он пожал её слабо, словно опасаясь раздавить руку вошедшего.

– Вас, наверно, интересует этот перевод денег для охраны Сипакова? – предположил Левин, когда они сели напротив друг друга.

– Верно. Ведь об этом знало не так много людей?

– Никто не знал. Только я, Александр Трофимович Казберук и наш начальник отдела Света Дербенева. Я видел, как она вышла отсюда. Она, наверно, вам уже всё рассказала.

– Вы уверены, что никто не знал?

– Абсолютно. Дербенева не тот человек, который будет кому-то рассказывать о наших служебных делах. Александр Трофимович – бывший пограничник. Он знает, что такое служебная тайна. Значит, остаётся ваш покорный слуга. Но я никогда и никому не рассказываю о своей работе.

– Но кроме вас троих о переводе денег знали ещё несколько человек, – напомнил Дронго.

– Вы же не будете подозревать Геннадия Даниловича или Евгения Романовича, – развел руками Левин. – Они так переживали за своего друга.

– А если это всего лишь ловкая уловка? – предположил Дронго. – Вдруг кто-то из них, или оба вместе, решили избавиться от прежних знакомых, возможно, знающих какую-то их тайну. Они нарочно приехали ко мне, договорились о нашем параллельном расследовании, затем якобы обеспечили охраной Сипакова. И в решающий момент убрали охрану и сделали всё, чтобы его убить. Такое возможно?

Левин поправил очки. С ужасом посмотрел на своего собеседника.

– Какая у вас неприятная профессия, – с некоторым отвращением заявил Эмиль Борисович. – Вы обязаны всех подозревать даже приличных людей. И не верить в их хорошие поступки, подозревая, что за ними кроются какие-то низменные интересы.

– Вы верите в человеческое благородство? – вдруг спросил Дронго.

– Представьте себе, да. Иногда такое случается. Хотя, согласен, в последнее время все реже и реже. Но нельзя терять веру в людей. Тогда вообще не стоит жить. Вера в Бога и вера в людей – вот на чем мы ещё держимся.

– Кант сформулировал лучше, – заметил Дронго. – Кажется, он говорил, что его волнуют две вещи – звездное небо над нами и нравственный императив внутри нас.

– Именно поэтому я до сих пор верю в благородные порывы людей. И поверьте моему опыту, Геннадий Данилович действительно хотел обеспечить безопасность своего друга и очень переживает из-за его смерти. Никто не просил Ледкова тратить столько денег на этих сотрудников охраны, никто даже об этом не знал. Он всё делал, повинуясь лучшим побуждениям души.

– Вы первый человек, который считает, что у крупного капиталиста бывает душа, – улыбнулся Дронго.

– Да, я знаю, – улыбнулся в ответ Левин. – В Германии мне рассказали гениальную историю на эту тему. Один банкир заказал прекрасный стеклянный глаз, который можно было вставлять даже в живую глазницу. И он, меняя глаз, каждый раз спрашивал, где стеклянный, а где настоящий. И многие не могли угадать три раза подряд. Это было почти невозможно, так как банкир все время менял место. То правый глаз, то левый. И только швейцар в банке всё время угадывал. Сколько бы банкир ни менял. Наконец он вообще убрал стеклянный глаз и спросил, где он сейчас. Швейцар спокойно ответил, что его нет. Но откуда ты знаешь? – закричал банкир. И тогда швейцар ему ответил: в вашем стеклянном глазу есть что-то человеческое. Забавно, не правда ли?

– Смешно, – согласился Дронго. – Может, поэтому я не верю в душевные порывы современных бизнесменов.

– Это смотря какие бизнесмены, – возразил Эмиль Борисович. – Не все обязательно хапуги и жулики. Среди них есть люди, которые, как Ледков, начинали с самого нуля. На себе вытягивали производство, набирали людей, вкладывали все деньги в производство, терпели неудачи, обирали себя и свою семью, не позволяя себе лишнего, когда все деньги шли в дело. Такие «американские» капиталисты, если хотите. Они тоже есть. Не все становились миллионерами в результате мошеннических залоговых аукционов и близости к власти. Среди бизнесменов встречаются всякие. Есть трудяги, а есть проходимцы. Как и среди всех остальных.

– Вы действительно верите, что можно стать миллиардером благодаря бережливости и рачительному ведению хозяйства, за несколько лет? – насмешливо спросил Дронго.

– Нет, – быстро ответил Эмиль Борисович. – Конечно, это почти невозможно. Но я мог бы вспомнить случаи, когда людям удавалось становиться миллиардерами благодаря своему труду и усердию. Хозяин ИКЕА, вы, наверно, о нем слышали. Или Билл Гейтс. В этом есть нечто волнующее. Самый богатый человек в мире стал таковым благодаря компьютерным разработкам и своему уму. Согласитесь, что это блестящий пример правильного применения своих талантов. Согласен, что не за несколько лет, как большинство наших доморощенных миллиардеров.

– А Ледков относится к другому типу?

– Я же вам сказал. Он за пятнадцать лет сделал свою компанию ведущей, вышел на многомиллионные обороты. Думаю, не открою большого секрета, если скажу, что он и сейчас далеко не миллиардер. У него есть достаточно денег, но они заработаны его тяжелым трудом, талантом и умением находить общий язык с людьми. Может, ешё немного удачи, время было такое интересное, когда можно было скупать гектары леса за сущие копейки.

– Вот видите. Вы противоречите самому себе. Надо было оказаться в нужном месте, чтобы купить эти гектары по бросовой цене.

– Но другие тоже были в этом месте. Тогда никто даже предположить не мог, что бесхозный лес может приносить какие-то доходы. Или заброшенные леспромхозы. Никто в них не верил. А Геннадий Данилович верил. Времена не выбирают. Он меньше других виноват, что всё так произошло.

– Каждый человек проявляется в тех или иных обстоятельствах, – согласился Дронго, – но время и пространство, – категории не только физические. От людей зависит, в какую эпоху нам приходится жить. Время может быть категорией нравственной.

– Кто-то из великих говорил, что на земле существуют два тирана – случай и время, – задумчиво произнёс Левин.

– Это говорил Гердер, – вспомнил Дронго.

– Действительно? Гердер. Иоганн Готфрид Гердер. Как странно. Никогда бы не подумал, что вы читали Гердера. С вашей профессией…

– С моей профессией только и думать о вечности. И о времени, – возразил Дронго.

– Возможно. Времена действительно не выбирают, в них живут. Возможно, вы правы. И часто от нас зависит, каким будет время, в котором мы живем. Но, к сожалению, это понимают далеко не все. Или, точнее, совсем не понимают очень многие.

Левин тяжело вздохнул.

– Я иногда думаю, через что пришлось пройти моей семье в прошлом веке. Уму непостижимо. Невозможно представить, через какие страдания они все прошли. Через какие испытания. Мои предки жили в Житомире, можете себе представить? Царские погромы, черносотенцы, мракобесы, антисемиты. Затем революция. Появляются петлюровцы, которые убивают всех без разбора, насилуют, грабят. Потом деникинцы, потом снова какие-то бандиты. Потом махновцы. В общем, доставалось от каждой новой власти. Наконец пришли красные, среди которых было много евреев. Казалось, что всё. Живи и радуйся. Но не тут-то было. В тридцать седьмом начали стрелять красных командиров, среди которых тоже было много моих соплеменников. Соответственно их семьи отправляли в Сибирь или в Казахстан. Оставшиеся их очень жалели, даже не подозревая, что с ними будет. Потом пришли немцы. Нет, не немцы. Пришли фашисты, – поправился Эмиль Борисович, – и с ними снова недобитые петлюровцы и польские националисты, которых мы уже начали забывать. Истребляли всех, уже без разбора, просто отправляя в концентрационные лагеря, где их сжигали. Не выживал почти никто. Моему отцу удалось чудом бежать, но всех его родственников сожгли в Освенциме. Вот такое было время нашего страха.

Эмиль Борисович достал платок и вытер лицо.

– Вы знаете, что в Польше почти не осталось евреев? Их убивали фашисты, а отправляли в лагеря сами поляки. Так они ненавидели евреев. Бежать было просто некуда. Они сразу выдавали евреев гестапо. Хотя среди них тоже были порядочные люди. Это всё было уже в сороковые годы цивилизованного двадцатого века. А во Франции гестапо вывешивало объявление и просило господ французов не спешить с доносами на евреев, так как не хватало тюрем для размещения в них всех представителей еврейской национальности, сданных французами. Вот такая цивилизованная нация.

– Я слышал об этом.

– Потом наступила победа. И опять мы все радовались. Но в сорок девятом началась борьба с «безродными космополитами». Подразумевалось, что в первую очередь с евреями. А «дело врачей»? Наконец Советский Союз проголосовал в ООН за создание государства Израиль, и Громыко стал почетным гражданином этой страны. Что они потом делали, вы помните. Израиль на долгие годы стал символом агрессора и врага. Любой, кто осмеливался даже заикнуться о выезде в эту страну, автоматически превращался в изгоя. Вы же наверняка слышали и знаете, как преследовали евреев, как не разрешали нам выезд к своим родственникам, какие дискриминации были по пятому пункту. Потом перестройка. Всем казалось, что теперь уже будет всё нормально. Но вместо этого стрельба, террор, войны, нищета, голод. А мы ведь целый век помнили о том, как нас убивали и преследовали. Вот мы и пошли в бизнес, как делали всегда. Ничего другого мы делать просто не умели. Деньги были самым действенным и самым сильным оружием евреев. Может, поэтому среди нас так много бизнесменов? А потом девяностые годы. Снова стрельба, террор, устранение неугодных, стреляют прямо на улицах. И снова массовый отъезд. Целый век нашего страха. Огромный, так и не закончившийся век.

Многие уехали на «землю обетованную», рассчитывая найти наконец там мир. И попали под ракеты Саддама Хусейна, под атаки террористов-смертников, взрывающих магазины, рестораны, автобусы с мирными людьми. И не было мира ни в стране, ни в их душах. Вот какие были у нас времена, господин Дронго. Я с вами согласен, мы сами позволяем времени быть категорией не физической, а нравственной. Или антинравственной, что гораздо легче.

Он снова вытер лицо.

– Наши родственники уехали в Мюнхен. Их пригласили немцы, – продолжал Левин. – Сейчас много еврейских семей выезжают в Германию. Немцам кажется, что таким образом они возвращают некие долги нашему народу. Только я не сумел бы туда поехать. Никогда в жизни. При одной мысли, что где-то ходят люди, родители которых сожгли моего дедушку в печи Освенцима, мне было бы очень плохо. Я понимаю, что немцы не виноваты, но ничего с собой поделать не могу.

Он снова замолчал. Затем тихо сказал:

– Мы, кажется, немного уклонились от темы.

– Нет, – ответил Дронго. – Это как раз тема нашего разговора. Время наших страхов. Время нашего страха. Кто-то сумел рассчитать и использовать мальчишескую дружбу в своих корыстных интересах. Я не верю в маньяка, который действует с такой методичностью. Должен быть конкретный мотив, конкретные причины для подобных преступлений. Самый богатый человек в этой компании – Геннадий Ледков. И его друг Евгений Петунин. Тогда я задаю себе вопрос, который волнует и вашего босса. Почему убийца начал не с них? Почему выбрал в качестве первой жертвы – несчастного сторожа, который был неудачником по жизни. Я подозреваю, что всё-таки должен быть человек в окружении Ледкова, который связан с убийцей. Иначе все это нелогично, а поверить, что убийца случайно пришел именно в тот момент, когда первую охрану уже сняли, а вторая ещё не приступила к своему дежурству, я просто не имею права. Иначе я был бы дилетантом, а не профессионалом.

– Я не верю, что такой человек есть в нашей компании, – твердо сказал Левин. – Мы всегда старались опираться на некие моральные нормы, не позволявшие нам опускаться ниже определенного уровня. У нас таких людей просто не может быть.

– Возможно, – согласился Дронго. – Но, кроме сотрудников вашей компании и Ледкова с его товарищами, о смене охраны знали ещё несколько человек. Возможно, знала секретарь Геннадия Даниловича.

– Её можете сразу исключить, – улыбнулся Левин. – Эта длинноногая девочка хочет стать актрисой. Кроме собственной внешности её не интересует больше ничего в этом мире. Удивляюсь, как вообще Геннадий Данилович её терпит. Но его секретарь в декретном отпуске, и сейчас её заменяет эта особа.

– Ещё супруга Ледкова…

– Любовь Кирилловна? – удивился Левин. Потом нахмурился. – Она, конечно, женщина своебразная, но связываться с таким отребьем? Зачем? Муж создал ей такую обеспеченную жизнь. Её больше волнуют дети в Англии и регулярные переводы туда денег, чем все остальные проблемы, даже возможные пассии ее мужа.

– И насчет пассий, – заметил Дронго, – одна из них могла тоже узнать о смене охраны…

– Алла, – сразу назвал её имя Левин, – только она. Я уже говорил Геннадию Даниловичу, что он слишком много времени проводит с ней. И напрасно так ей доверяет. Я уже не говорю о невероятных затратах на эту особу. Извините, что высказываюсь по этому вопросу так откровенно.