Тень среди лета

Амат выдержала паузу. Девушка не подняла глаз. По круглой щеке скатилась слезинка.

— Плохо дело.

— Прошу, только не отсылайте меня обратно в Чабури-Тан, — выпалила ученица. — Мать так гордилась, когда меня сюда взяли, а отец — он не…

Амат подняла руку, и мольбы иссякли. Лиан уставилась в пол. Амат со вздохом вытащила из рукава связку бумаг и бросила девушке на колени. По крайней мере, девчонка не соврала.

— Один носильщик нашел это между тюками иннисского урожая, — сказала Амат. — В награду я отдала ему твое недельное жалованье.

Лиат подобрала страницы. Ее напряжение вмиг схлынуло, она упала лицом в колени и пролепетала: «Благодарю!» — скорее не Амат, а какому-то богу.

— Полагаю, нет нужды объяснять, что случилось бы, если б пропажа всплыла. Все уступки, которых наш Дом добился от ткачей Саньи за прошлый год, были бы отменены.

— Знаю. Простите меня. Мне очень стыдно.

— Ты хоть представляешь, как договор мог выпасть у тебя из рукава? И почему именно на складе?

Лиат густо покраснела и отвела глаза. Амат поняла, что догадка попала в цель. Следовало бы рассердиться, но она ощутила только сочувствие, вспоминая себя. Лиат шел восемнадцатый год — возраст, когда так легко ошибиться.

— Ты хоть принимаешь меры, чтобы не родить ему ребенка?

Взгляд девушки метнулся к Амат и тут же, шустрой мышью — в сторону. Лиат сглотнула. Теперь даже кончики ее ушей пылали. Она смахнула с ноги невидимую мошку.

— Я хожу к Чисен Ват за настоем, — тихо отозвалась Лиат после долгой паузы.

— Боги мои! Только не к ней! Она сама не поймет, как отравит. Ступай лучше к Уррат на Бусинную улицу. Я всегда ее посещала. Скажешь, что от меня.

Когда Амат взглянула на девушку, та сидела молча, но смотрела ей прямо в глаза. Вид у нее был потрясенный. Амат, кажется, и сама смутилась — запылали щеки. Она приняла вопросительную позу.

— Что? Думаешь, любовь после меня родилась? Иди, покажись Уррат. Может, мы еще сумеем уберечь тебя от худшего, на что способны молодость да глупость. Уму непостижимо: забыть контракт на ложе страсти. Раз уж заговорили, кто на этот раз? Тот же Итани Нойгу?

— Итани — мой друг сердца! — заспорила Лиат.

— Да-да. Слыхали.

Он был недурен собой, этот Итани. Амат видела его несколько раз — обычно, когда разыскивала ученицу, которая частенько вилась возле складов, где он работал. У него было продолговатое лицо, широкие плечи и, пожалуй, слишком живой ум для грузчика. Он знал счет и азбуку. При должном честолюбии такой молодец мог найти работу получше…

Амат нахмурилась. Ее поза сделалась напряженнее еще до того, как оформилась мысль. Итани Нойгу — широкоплечий, крепкий… Конечно, ему найдется работа получше. Разогнать бродячих псов, например, или убедить придорожное отребье поискать добычу легче Марчата Вилсина. Вряд ли Марчат станет проверять, с кем его работники делят постель. А постель — отличное место для разговоров.

— Амат-тя, вам нехорошо?

— Итани. Где он сейчас?

— Не знаю… Скорее всего, пошел к себе в бараки. Или в чайную.

— Сможешь его разыскать?

Лиат кивнула. Амат жестом велела подать брусок туши. Девушка встала, взяла его с полки и принесла к столу. Амат расправила лист бумаги, собралась с мыслями и начала писать. Перо царапало сухо, точно когтем.

— У меня будет к нему кое-какое поручение. Марчату Вилсину нужен телохранитель на ночь. Он отправляется на встречу в предместья и не хочет идти без сопровождения. Не знаю, сколько эта встреча продлится. Может, и долго. Попрошу его распорядителя освободить Итани от работы на завтра.

Она взяла еще один лист, поскребла пером тушь и начала второе послание. Лиат стала читать написанное из-за ее спины.

— Это доставь Ринату Ляните, если не найдешь Итани, — сказала Амат, не отрываясь от бумаги. — На крайний случай сойдет и Ринат. Не хочу, чтобы Вилсин ждал впустую.

— Как изволите, Амат-тя, но…

Амат подула на лист, чтобы высушить чернила. Лиат осеклась и не стала обозначать своих чувств жестом, однако между бровями у нее залегла складка. Амат тронула надпись. Тушь почти не размазалась. Что ж, для этого случая сгодится. Она сложила оба приказа и запечатала воском. Сшивать края было некогда.

— Ну, говори, что хочешь сказать, — велела Амат. — И хватит хмуриться. А то голова заболит.

— Это моя ошибка, Амат-тя. Разве Итани виноват в том, что я потеряла документы? Не наказывайте его за…

— Я и не наказываю, Лиат-кя, — прервала ее Амат, чтобы подбодрить. «Кя» после имени звучало сердечнее, по-свойски. — Пусть просто окажет мне услугу. А когда вернется, расскажет о своем приключении: где был, что видел, сколько длилась встреча. Все, что запомнил, и только тебе, никому другому. А ты передашь мне.

Лиат забрала послания и сунула себе в рукав. Складка между бровями никуда не исчезла. Амат захотелось стереть ее пальцем, как случайный штрих с бумаги. Девочка слишком много думает. Может, зря она все это затеяла? Забрать бумаги, пока не поздно?

Хотя тогда она не узнает, какие дела Марчат Вилсин ведет без ее участия.

— Так ты мне поможешь, Лиат-кя?

— Конечно, но… что-то не так, Амат-тя?

— Да, но пока пусть это тебя не тревожит. Просто сделай, как я прошу, а прочее — моя забота.

Лиат поклонилась, собираясь уйти. Амат ответила позой благодарности и прощания учителя с ученицей. Лиат сошла вниз по ступенькам; через некоторое время раздался стук закрываемой двери. Снаружи, за окном, вспыхивали и гасли огни светлячков, еще более яркие с наступлением сумерек. Амат окинула взглядом улицы: огнедержца с печью на углу, юношей, группками направляющихся в веселый квартал, чтобы обменять серебро и медь на удовольствия, от которых к утру не останется и следа. В этой толчее споро пробиралась Лиат — к складам и жилищам грузчиков, красильщиков и ткачей.

Амат глядела ей вслед, пока девушка не исчезла за углом, откуда не окликнуть, а потом сошла вниз и заперла дверь на засов.

2

До пограничной арки на выезде из Сарайкета было недалеко.

Марчат со спутником дошли до нее из Дома Вилсинов, пока луна поднялась на два мясистых пальца старого гальта. Строения так и стояли вдоль дороги, изредка выплескиваясь на поля и в густые рощи, но за огромной каменной дугой — под ней могли вровень проехать три повозки, а высотой она была с дерево — город кончался.

— В Гальте стояла бы стена, — произнес Марчат.

Итани сделал вопросительный жест.

— Вокруг города, — пояснил Марчат. — Для защиты от вражеских набегов. У нас в отличие от твоих предков не было андатов, чтобы держать противника в узде. В моем родном Киринтоне мальчишек за провинности отправляли на ремонт стены.

— Звучит неприятно, — согласился Итани.

— А как наказывают сорванцов в Сарайкете?

— Не знаю.

— Ты что, никогда не таскал пирогов из кладовки?

Итани улыбнулся. Улыбка у него была смелая, уверенная.

— Таскал, только не попадался.

Марчат захохотал.

«Странно, должно быть, мы смотримся со стороны, — подумал он. — Старый гальт с посохом — не то опираться, не то отгонять собак — и этот дюжий парень в рабочем тряпье. Остается надеяться, что никто не заподозрит неладного».

— Твоя фамилия Нойгу? Точно, Нойгу. Вспомнил. Ты работаешь у Мухатии, верно?

— Да. Повезло мне, — ответил Итани.

— А я слышал, он редкий придира.

— Не без этого, — добродушно согласился Итани. — С ним мало кто любит работать. Остер на язык и ненавидит опаздывать к сроку.

— Стало быть, ты не жалуешься?

Итани пожал плечами. Еще очко в его пользу. Парню не нравится старший, это ясно, и все-таки он не жалуется, хотя есть возможность — с ним рядом глава Дома. Марчата это устраивало еще по одной причине: коль скоро Итани оказался порядочным человеком, ночь обещала быть менее гадкой.

— А что еще в Киринтоне не так, как у нас? — спросил Итани, и Марчат стал рассказывать. О Гальте своего детства. О войне с Эймоном, о сборе черники, о зимних праздничных кострах, куда приносят на сожжение свои грехи. Юноша внимательно слушал, понимающе кивал. Вполне возможно, он просто заискивал, но делал это умело. Вскоре Марчата охватила тоска по полузабытому. Когда-то он жил в собственном мире — до того, как дядя отправил его сюда.

Дорога, которой они шли, и днем была малолюдной, не говоря о глухой ночи. В темноте щербатая брусчатка, а потом неровная земля стали еще менее пригодны для ходьбы — того и гляди споткнешься, — а мошкара и ночные осы тучами роились вокруг, радуясь относительной прохладе. В древесных кронах звенели цикады. Пахло дождем и луноцветами. Ни в одном из домов, освещенных свечами и фонарями, на путников как будто не обращали внимания. Спустя некоторое время пропали и эти последние следы Сарайкетской окраины. Здесь город заканчивался. Поля вплотную подступали к дороге. По пути дважды попадались группки людей — просто проходили мимо, даже не взглянув. Один раз в траве зашуршало что-то крупное, но с дороги ничего не было видно.

Приближаясь к предместью, Марчат почувствовал, как юноша замедлил шаг, словно робея — то ли заразился его страхом, то ли по какой другой причине. Когда впереди замерцали первые огни поселения, Итани заговорил:

— Марчат-тя, я тут подумал…

Вилсин попытался изобразить внимание соответствующей позой, но посох помешал. Тогда он просто спросил:

— О чем же?

— Скоро истекает срок моего договора.

— Правда? А сколько тебе лет?

— Двадцать. Просто я рано его заключил.

— Да уж. Сколько же тебе было? Пятнадцать?

— Есть одна девушка, — произнес Итани, смущенно подбирая слова. — Она… в общем, она не из рабочих. Мне кажется, мое положение ее стесняет. Я не ученый и не переводчик, хотя знаю и счет, и азбуку. Вот и подумал: вдруг у вас есть на примете место…

Даже в темноте Марчат увидел, как руки парня сложились в позе уважения. Так вот оно что…

— Думаешь, если устроишься повыше, она станет любить сильнее?

— Тогда ей будет со мной полегче, — ответил Итани.

— А тебе самому?

Он улыбнулся и пожал плечами.

— Моя работа — таскать тяжести. Бывает утомительно, но не сложно.

— Сейчас не припомню ничего подходящего. Хотя постараюсь поискать.

— Спасибо, Вилсин-тя.

Они прошли еще десяток шагов. Свет как будто сгустился. Залаяла собака, но не настолько близко, чтобы внушить опасение. К тому же на лай никто не отозвался.

— Это подруга подговорила тебя ко мне обратиться? — спросил Марчат.

— Она, — согласился Итани. Стеснение в его тоне исчезло.

— Ты влюблен в нее?

— Да, — ответил парень. — Хочу, чтобы она была счастлива.

«Это не одно и то же», — подумал Марчат, но вслух говорить не стал. Когда-то и он был в таком возрасте и не настолько выжил из памяти, чтобы знать: стариковское занудство ничего не даст. Ко всему, они уже пришли по назначению.

Улочки предместья были грязны и пахли больше отхожей ямой, нежели цветами. Домики с полусгнившими кровлями и грубыми каменными стенами стояли наискось к дороге. Пройдя два перекрестка до середины поселения, путники очутились перед приземистой длинной постройкой, стоящей у въезда на местную площадь. На крюке у двери висел фонарь. Марчат поднял руку.

— Жди меня здесь. Вернусь, как только смогу.

Итани понимающе кивнул. Насколько Марчат смог разглядеть, в позе юноши не было ни возражений, ни колебания. Сам он едва ли ответил бы тем же, попроси его кто стоять в этой дыре посреди ночи невесть сколько времени. «Да пребудут с тобой боги, бедняга, — подумал Марчат. — И со мной, раз уж я тебя сюда привел».

Внутри было темно. Потолок нависал над головой, а стены давили, хотя комната была довольно просторной. Ощущение было как в пещере. Сходство усиливали запах плесени и застоявшейся воды, черные дыры дверных проемов и арочные переходы в соседние комнаты. У стены стоял низкий стол, возле него — двое мужчин. Один — дюжий увалень с кинжалом за поясом — сразу впился в Марчата глазами. Второй, с лицом, круглым, как луна, приятный на вид, приветственно кивнул.

— Ошай, — произнес Марчат в ответ.

— Добро пожаловать в наше скромное обиталище, — произнес лунолицый и улыбнулся. «С такой вот вежливой улыбкой, верно, сажают на тонущий корабль», — подумал Марчат.

— Мне сюда? — спросил он.

Ошай кивнул на грубо сколоченную дверь в глубине полутемной комнаты, еле заметную в свете свечи.

— Он ждет, — сказал Ошай.

Марчат проворчал что-то под нос и побрел в темноту. Дверная створка прогнила от сырости, кожаные петли отвисли. Пришлось приподнять дверь за ручку, чтобы закрыть за собой. Комната для встреч оказалась меньше, светлей и уединеннее. В стенной нише стояла оплывшая до половины ночная свеча. Еще несколько горело на столике, а сидел за ним не кто иной, как андат. Бессемянный. У Марчата мурашки поползли по спине, когда существо стало его разглядывать черными глазищами. Даже в наилучшей обстановке встреча с андатом выбивала из колеи.

Марчат принял позу приветствия. Бессемянный ответил тем же, после чего подвинул собеседнику табурет и пригласил садиться. Марчат так и сделал.

— А поэт не догадывается, что ты здесь? — спросил он.

— Великий поэт Сарайкета весь вечер пьет как лошадь. По своему обыкновению, — ответил андат тоном будничным и ровным, словно зеркало. — Ему безразлично, где я и что делаю.

— Женщина, я слышал, уже здесь?

— Да. Ошай сказал, она то, что нам нужно. Покладистая, доверчивая и бесконечно наивная. Едва ли испугается и сбежит, как та. Вдобавок она с Ниппу.