Тень среди лета

Только теперь Амат поняла, насколько зазналась. В юности она всегда помнила, что городу нельзя доверять. Для бедняков удача сменялась несчастьем в мгновение ока. Болезнь, травма, недобрая встреча — любая мелочь могла повлиять на заработок, жилье, положение. Потом, устроившись в жизни, оценивая собственный рост вместе с ростом процветания дома, которому служит, Амат забыла об этом. И оказалась не готовой к потерям.

Первым порывом было пойти к друзьям, но их у нее осталось меньше, чем она думала. А тех, на кого можно было бы положиться, скорее всего, знал и Ошай со своим головорезом.

Три дня Амат спала на чердаке виноторговца, с которым у нее был роман в молодости. Он уже тогда был женат — на той самой женщине, что шаркала целый день по дому, где она пряталась. О них раньше никто не знал, а теперь и вовсе не догадался бы.

Комната, если можно было ее так назвать, была темной и низкой — нельзя было сесть, чтобы не задеть потолок. Из-под крышки ночного горшка воняло, а до полуночи вынести его было нельзя — заметят домочадцы. Над головой у Амат невидимое солнце каждый день раскаляло черепицу, а вместе с ней — потолок. Амат лежала на грубой циновке, мучаясь от бессилия, и не смела шелохнуться, чтобы не выдать себя.

Сон не шел, в голове вставали одни и те же вопросы, а разум гонял их по кругу в какой-то болезненной полудреме. Марчата каким-то образом втянули в посредничество при скорбном торге. Что еще гнуснее, женщина, которой это напрямую касается, ничего не подозревает. Ее обманом завлекли в Сарайкет, чтобы андат вырвал дитя из ее утробы. Зачем? Почему этот ребенок так важен? Быть может, кому-то из королей Восточных островов случилось погулять на стороне, а девчонка не знает, от кого понесла, и…

Нет. В таком случае везти ее сюда было бы незачем. От беременности можно избавиться и другим способом, не привлекая андата. Думай еще.

Быть может, сама мать — не та, кем кажется. Может, дело в ее душевном здоровье? Кто-то очень берег ее, боялся, что настои ей навредят, и просил об услугах андата, а Дом Вилсинов…

Нет. Будь на то причина — нормальная, человеческая причина — Марчат не скрывал бы ее. Начни еще раз.

Дело не в матери. Не в отце. Не в ребенке. Марчат так и сказал: неважно, кто они. Остаются Дом Вилсинов и андат. Значит, разгадка связана с ними, если она вообще существует. Если все это — не бред воспаленного разума. Может, Дом Вилсинов вознамерился убить невинное дитя с помощью хая, а потом, создав круговую поруку на почве общей вины, добиться поблажек…

Амат терла веки, пока перед глазами не замелькали зеленые круги и вспышки. Платье, промокшее от пота, сбилось комом, как простыня после сна. В доме кто-то что-то долбил — слышался стук дерева по дереву. Будь на чердаке попрохладнее, будь в этом проклятом деревянном застенке хоть одна отдушина, она бы докопалась до сути. Три дня мысли только об этом.

Три дня. А впереди — еще четыре недели. Если не пять. Амат перекатилась набок и взяла флягу, которую Кират, ее бывший любовник, принес поутру. Осталось меньше половины. «Надо быть бережливее», — сказала себе Амат. Она отпила горячей, как кровь, воды и откинулась на спину. Вечерело.

Наконец мучительно медленно опустилась ночь. В темноте чердака ее наступление угадывалось только по затишью в доме, запаху ужина и едва уловимой прохладе. Амат не нужно было подгонять. Она села у дверцы потолочного люка и стала дожидаться, пока не услышала шагов Кирата, стука приставной лестницы и скрипа ступеней. Амат подняла дверцу, и Кират вынырнул из темноты с фонарем в руке. Не успела она заговорить, как он жестом попросил молча идти за ним. Каждый шаг вниз по лестнице отдавался такой болью в ноге, точно в нее загоняли гвозди, но даже это было лучше неподвижности. Амат, изо всех сил стараясь не шуметь, прокралась за Киратом по уснувшему дому до черного хода, а оттуда — в крошечный, заросший плющом садик. Летний ветерок, даже горячий и влажный, был сущей отрадой после чердачной бани. На каменной скамье стояла вода в глиняной чаше, лежали свежий хлеб, сыр и фрукты. Амат накинулась на еду, одним ухом слушая Кирата.

— Я тут нашел местечко, — начал он. В его голосе звучала хрипотца, которой не было в молодые годы. — Дом утех в веселом квартале. Не самый лучший, зато хозяин подыскивает человека, который привел бы его дела в порядок. Я намекнул, что знаю того, кто согласился бы поработать в обмен на временное убежище. Он как будто заинтересовался.

— Насколько он надежен?

— Ови Ниит? Не знаю. За вино всегда платит вперед, а так… Может, найдутся другие. Если еще подождать… На будущей неделе отправится караван по северному пути, и я бы…

— Нет уж, — прервала Амат. — Больше ни дня наверху. Раз этого можно избежать.

Кират погладил себя по лысине. В тусклом свете фонаря его лицо казалось тревожным и в то же время обрадованным. Он так же отчаянно хотел от нее избавиться, как она сама — покончить с мучениями на чердаке.

— Если хочешь, могу тебя проводить хоть сейчас, — предложил Кират. Путь до веселого квартала от его маленького подворья был неблизкий. Амат откусила еще хлеба и задумалась. Боль обещала быть сильной, но с помощью трости и при поддержке Кирата доковылять как-нибудь удастся. Она кивнула.

— Пойду соберу твои вещи.

— И накидку с капюшоном прихвати, — добавила Амат.

Никогда она еще не чувствовала себя настолько на виду. Для глухой ночи улицы казались дьявольски многолюдными, будто ей назло. С другой стороны, стояла пора урожая, время большого оживления. То, что сама она уже много лет не сидела вечерами в чайных и не веселилась на полуночных ярмарках, не значит, что их не стало. Город не менялся. Изменилась она.

Огнедержец за поворотом открыл печь и начал представление: бросил в огонь пригоршню-другую пороха, и заплясало разноцветное пламя: голубое, зеленое, изумительно белое. Руки и физиономия огнедержца лоснились от пота, но он улыбался. Зеваки, которые отошли подальше, чтобы не припекало, хлопали ему и просили еще. Амат заметила в их кругу двух знакомых ткачей. Те были так увлечены зрелищем и беседой, что не обратили на нее внимания.

В заведении, когда Амат с провожатым туда добрались, бурлила жизнь. Люди толпились даже на улице, веселились, беседовали, выпивали. Амат осталась у перекрестка, пропустив Кирата вперед, поговорить с хозяином, а сама принялась разглядывать дом.

Он состоял из двух половин: начинался одноэтажным фасадом с беседкой на крыше и свисающими поверх светлой штукатурки стен полотнищами голубого и серебряного тонов. Задняя часть была двухэтажной, обнесенной высокой стеной — видно, за домом был разбит садик, а в прилегающей постройке находилась кухня. Окон было немного — и те узкие, высоко прорезанные. Для уединения. Или чтобы никто не сбежал.

В проеме главного входа, на фоне фонарей возник Кират и жестом позвал ее за собой. Амат, опираясь на трость, прошла внутрь.

В парадном зале за столиками суетились игроки: играли в карты, бросали кости, двигали по доске фишки. В воздухе висел дым от неизвестных трав и листьев. Хорошо хоть не было петушиных боев или борьбы. Кират провел Амат в глубину зала, а оттуда — за тяжелую деревянную дверь. Миновали еще одно помещение, на этот раз заполненное шлюхами, скучающими среди кресел и пуфиков. Фонари здесь висели ниже и почти не давали тени. У одной стены журчал фонтан. Женщины и мальчики обратили к вошедшим накрашенные глаза, но почти тут же отвернулись, едва стало понятно, что перед ними не клиенты. В конце узкого коридора с многочисленными дверями Амат с Киратом остановились перед еще одной, обитой железом. Через миг дверь открылась.

Амат очутилась на черной половине дома, в просторной и неожиданно неряшливой общей комнате с длинными столами и большой нишей в стене, где висело тряпье, кожи, стояли швейные верстаки. Из комнаты вели несколько дверей, хотя неясно было, куда.

— Прошу, — произнес незнакомец в роскошных одеждах, но с плохими зубами. Амат последовала за ним между столов из необструганного дерева и вопросительно указала на него. Кират кивнул: дескать, хозяин. Ови Ниит.

Конторские книги, которыми предстояло заняться, лежали на низком столике в задней каморке. Амат с болью посмотрела на них — стопки кое-как переплетенных дешевых листов. Счета, похоже, вели с полдюжины человек, и каждый — по-своему. Тут и там виднелись помарки и исправления.

— Как у вас запущено, — сказала Амат, снимая один рыхлый том.

Ови Ниит прислонился к косяку за ее спиной. Тяжелые веки придавали ему полусонный вид. В тесноте комнатушки стал отчетливей запах его тела: смесь пота и застарелых благовоний. «А он еще молодой, — подумала Амат. — Мне в сыновья годится».

— За оборот луны я смогла бы привести бумаги в относительный порядок. Может, чуть дольше.

— За это время я бы и сам управился. Мне нужно сейчас, — отрезал Ови Ниит. Кират у него за спиной помрачнел.

— За неделю сделаю первые прикидки, — сказала Амат. — И то приблизительные. За верность не поручусь.

Ови Ниит смерил ее взглядом. Ей вдруг стало зябко, несмотря на ночную жару. Он рассеянно помотал головой, словно обдумывая варианты.

— Три дня, — подсчитал наконец Ниит. — И две недели на всё про всё.

— Мы, кажется, не на базаре, — произнесла Амат и изобразила позу поправки собеседника — резкую, хотя и не оскорбительную. — Я говорю, как обстоят дела. За две недели этого не исправить. Самое малое — если все пойдет гладко — за три, но, скорее всего, больше. А торопить работу — все равно что велеть солнцу закатиться утром.

Повисла долгая пауза, которую нарушило тихое хмыканье Ови Ниита.

— Кират мне сказал, что тебя кое-кто ищет. Платят серебром.

Амат приняла позу подтверждения.

— Я ждал большей готовности помочь, — продолжил он. В его голосе прозвучала обида, но глаза глядели бесстрастно.

— Я могла бы схитрить, но это не помогло бы ни мне, ни вам.

Ови Ниит обдумал ее слова, после чего изобразил согласие. Он повернулся к Кирату и кивнул, а Амат жестом попросил подождать, после чего вывел виноторговца за дверь и закрыл ее за собой.

Амат прислонилась к столу, держась за больную ногу. От ходьбы сведенные мышцы немного расслабились, хотя она и сейчас променяла бы недельное жалованье на то, чтобы забрать из дома склянку с бальзамом. Из-за двери долетел смех Кирата. Смеялся он с облегчением, и у самой Амат немного отлегло от души. Теперь все будет хорошо. Внутренний голос шепнул было, что ее заманили в ловушку и Ови с Киратом послали гонца к круглолицему Ошаю, но Амат отмахнулась от подозрений. «Устала — вот и мерещится невесть что. А все жара и духота на том адском чердаке», — сказала она себе.

Дверь общей комнаты хлопнула, а через миг вернулся Ови Ниит.

— Я дал нашему общему другу пару полос серебра и отправил домой, — сказал он. — Спать будешь со шлюхами. На заре все завтракают, в три ладони пополудни обедают, а ужинают — по второй метке свечи.

Амат Кяан изобразила жест благодарности. Ови Ниит ответил столь церемонной позой, что Амат заподозрила издевку. Удар последовал молниеносно — она даже не заметила кулака. Кольцо на правой руке рассадило ей рот, и Амат упала, сильно ударившись об пол. Ногу так яростно свело судорогой, будто она обледенела.

— Три дня на первый отчет. Две недели на все. За каждый день просрочки ответишь собственной шкурой, — холодно процедил Ниит. — Еще раз заикнешься о том, «как обстоят дела», продам, не моргнув глазом. А заляпаешь мой пол кровью — будешь вылизывать, ты, старая утхайемская подстилка. Усекла?

Она успела удивиться, затем смутиться и вскипеть от ярости. Сопляк смерил ее взглядом, в котором угадывалось злорадство: он ждал ответа, нового повода поглумиться над ней. И можно было б отчитать его за эту подлость — подлость мальчишки, лупящего почем зря дворнягу, — когда бы роль дворняги досталась не ей. Амат подавила возмущение, задвинула подальше гордость. Она думала, что во рту у нее горчит от желчи, а оказалось — просто от крови.

«Покорись, — сказала она себе. — Не время сейчас артачиться. Покорись и просто переживи».

И Амат Кяан, старшая распорядительница Дома Вилсинов, приняла позу благодарности за поучение. Пустить слезу было совсем несложно.

4

— Не могу! — призналась Лиат, перекрикивая плеск воды. — Для меня это чересчур!

Площадка для мытья находилась за стенами барака — каменная плита с открытой трубой сверху и сливом внизу. Итани стоял нагишом под струей и оттирал руки пемзой.

Солнце, хотя и висело над горизонтом в трех-четырех ладонях, уже покинуло складской район. Теперь склады стояли в тени, а вскоре и вовсе должны были погрузиться в ночь. Лиат, сидя на скамье, прислонилась к поросшей плющом стене, теребя плотные восковые листья.

— Амат оставила уйму недоделок, — продолжала она. — Взять договоры со старым Саньей. Откуда мне, спрашивается, было знать, что ему их не вернули? Она меня не предупредила. Потом, поставки в Обар не были обговорены, так что третий склад еще три недели будет пустовать, когда должен быть полон. И всякий раз, когда Вилсин-тя узнает о какой-нибудь неприятности, он… молча на меня смотрит, словно я сейчас начну пускать слюни. Как младенец. Я его позорю.

Итани вышел из-под струи. Руки и ноги у него были серо-синими с красным оттенком там, где он пытался отскрести с кожи краску — чуть не до мяса. Днем его артель таскала на красильню бадьи с краской, и никто не остался неотмеченным. Лиат оглядела Итани с отчаянием в глазах. Она знала, что после такого ногти будут недели казаться грязными, пока не сойдет краска.

— Что, прям-таки ничего не говорит? — спросил Итани, стряхивая воду с рук и груди.

— Конечно, говорит. Я ведь и работаю за Амат, и готовлюсь к приему у хая.

— Да нет. Он сам сказал тебе, что ты не справляешься? Или ты просто судишь себя слишком строго?

Лиат вспыхнула, но жестом попросила объяснения. Итани нахмурился и надел чистое платье. Ткань пристала к его ногам.

— Хочешь сказать, он сознательно допускает, чтобы Дом опозорился в присутствии хая? — взорвалась Лиат. — С какой, по-твоему, стати ему это нужно?

— Я хотел сказать лишь то, что твои требования к себе, возможно, выше, чем его — к тебе. Тебя поставили на эту должность без предупреждения, без подготовки. С учетом этого, думаю, ты отлично справляешься. Вилсин-тя обо всем помнит. Если он тебя не бранит, значит, все не так плохо, как тебе видится.

— Выходит, моей халтуре есть оправдание? Спасибо, утешил, — горько ответила Лиат.

Итани вздохнул и сел рядом. С его волос все еще капало, и Лиат слегка отстранилась, чтобы не намочить платье. По его спокойствию было видно: он впрямь считает, что она слишком к себе строга. Лиат подумала, что Итани отчасти прав, и от этого еще больше разозлилась.

— Если хочешь, можем пойти сегодня к тебе, — предложил он. — У тебя будет время поработать над каким-нибудь заданием.

— А ты что будешь делать?

— Посижу с тобой, — запросто ответил он. — Наши поймут.

— Здорово, нечего сказать, — съязвила Лиат. — Отказаться от пирушки с друзьями только потому, что у меня есть дела поважнее. Хорошо же они обо мне подумают! Я и так кажусь им зазнайкой.

Итани, вздохнув, откинулся спиной на плющ. Стена почти промялась под его весом. Беспрестанный плеск воды о камень заглушал звуки города. Из-за угла в любой момент мог кто-нибудь выйти, однако Лиат казалось, что они остались совсем наедине. Обычно ей нравилось это ощущение, но сейчас оно было подобно камню в сандалии.

— Мог бы меня поправить, — сказала она.

— Нет, ты угадала. Хотя не все ли равно? Мало ли кто что думает. Просто им завидно. Если мы вечером все подготовим для Вилсина, то поутру…

— Не пойдет. Тут одним рывком не отделаешься. Это не то, что тягать ящики по складу. Все гораздо сложнее. Грузчику не понять.

Итани медленно кивнул. Вокруг его головы шевельнулись листья. Его губы на миг сжались в нитку. Он принял позу признания ошибки, но Лиат разглядела ее подчеркнутую официальность и поняла, что за ней кроется.

— Боги мои! Итани, я не хотела. Я многого не знаю о… о том, как двигать тяжести. Или как возить телеги. Но и моя работа трудна. Вилсин-тя очень тяжело меня нагрузил.

«А я не справляюсь, неужели ты не замечаешь?» — хотела добавить она, но удержалась.

— Дай хотя бы помогу тебе развеяться, — сказал Итани, встал и протянул ей руку. В его глазах все еще стояла жесткость, как он ни старался ее упрятать. Лиат поднялась, но руку брать не стала.

— Четыре дня осталось до аудиенции. Четыре! А у меня ничего не готово. Амат ни слова не сказала о том, как и что делать. Когда вернется — неизвестно. А что ты предложил? Пойти напиться с кучкой рабочих в дешевой чайной и забыть обо всем? Знаешь, Тани, мне порой кажется, что все мои слова — как об стену горох. Ты меня совершенно не слушаешь.

— С тех пор, как ты пришла, я только этим и занимаюсь.

— А толку-то? Будь я шавкой, ты, может, и то понял бы больше.

— Лиат! — выпалил Итани и осекся. Потом покраснел и развел руками. Когда он продолжил, голос прозвучал гулко от сдерживаемого гнева. — Не знаю, чего ты от меня хочешь, но если нужна моя помощь, я помогу. Если захочешь отдохнуть от всего — только позови. Я не против…

— Ах, ты не против? Как мило… — язвительно начала Лиат, но Итани не дал себя перебить. Он продолжил, повышая голос.

— …но если тебе нужно что-то еще, боюсь, сей убогий грузчик слишком туп, чтобы в этом разобраться.

У Лиат сдавило горло. Она вскинула руки в жесте отступления от сказанного. Ее охватило отчаяние. Итани — ее Итани — на грани бешенства. Он не видит. Не понимает. Неужели так трудно заметить, как ей страшно?

— Зря я сюда пришла, — глухо произнесла она.

— Лиат…

— Не надо. — Лиат смахнула рукавом слезы и отвернулась. — Дрянная была затея. Иди, куда хотел. А я возвращаюсь к себе.

Итани, чей гнев еще не остыл, но смягчился, взял ее за локоть.

— Я пойду с тобой, если захочешь.

«И будем снова ругаться?» — чуть не вырвалось у нее. Лиат молча покачала головой, отстранилась от него и отправилась в долгий путь до дома. Одна.

У тележки водовоза она встала и выпила лимонной воды с сахаром. Оглянулась — вдруг Итани пошел следом? И, положа руку на сердце, сама не сказала бы, что почувствовала, когда его не увидела — печаль или облегчение.

Девушка — ее звали Анет Нёа — протянула сливу, изгибаясь в позе подношения. Маати церемонно взял плод. Ему становилось все больше не по себе. Хешай-кво должен был вернуться с совещания у хая в пол-ладони пополудни, а сейчас было уже почти две. Маати сидел в одиночестве на скамье посреди центрального сада, глядя на море черепичных крыш внизу и лабиринт дорожек, проложенных сквозь сады и дворцовые скверы. Вдобавок дочь какого-то утхайема, которого он должен был помнить, остановилась с ним поболтать, да еще предложила сливу, чем окончательно его смутила. И всякий раз, когда, казалось бы, наступала пора уходить, она находила новую тему для разговора.

— А ты совсем молодой! Я думала, поэты — люди в возрасте.

— Я еще ученик, Нёа-тя, — ответил Маати. — И здесь совсем недавно.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцатый пошел, — сказал Маати.

Девушка выразила одобрение, которое он воспринял недоуменно. Сама поза читалась легко, да только неясно было, за что можно одобрить тот или иной возраст. К тому же было в ее взгляде что-то такое, отчего Маати заподозрил подвох. Может, она приняла его за другого?

— А вам, Нёа-тя?

— Восемнадцать, — ответила девушка. — Мы переехали в Сарайкет из Сетани, когда я была маленькой. А где твой дом?