Убить перевертыша

— Тогда тебе на другой автобус надо.

— А мне сказали — этот.

— Ты мне сказывать будешь! Я тут с коих пор живу. Когда еще нигде ничего не пушкали.

Тут он догадался, что она, шепелявя, так произносит слово «пуски».

— Вам, должно быть, к ракетчикам? — спросила женщина, сидевшая сзади.

— Во-во, я и говорю: шлово такое, как воры-грабители.

— Те рэкетиры, бабусь, а эти — ракетчики…

Такая была секретность на местах даже в те сверхсекретные времена…

Перед пятиэтажками военного городка была березовая рощица, дорога обегала ее по большому кругу, и жители, приезжавшие на автобусах, большей частью сходили тут, возле рощи, шли домой напрямую по чистой лесной тропе. Сергей знал это и тоже решил пройтись пешочком. И едва вышел из машины, как увидел Мурзина, сидевшего под березкой.

— Я думал, ты пораньше приедешь, — сразу напустился он на Сергея. Третий час дожидаюсь. Ушел, даже дверь не запер, думал — ненадолго.

— А чего ты дверь-то не запираешь?

— Соседка убирается. Валентина Ивановна.

— А, тогда понятно.

— Что тебе понятно?! Ты что думаешь?

— То же, что и ты. Или надо как-то иначе?

— Я ничего не думаю, я тебя жду. Сижу и жду.

— Конечно, чего еще делать, когда делать нечего! — съязвил Сергей.

— Мне бы твои заботы.

— Может, для начала поздороваемся?

— Давай.

Обнялись, потолкались кулаками, как положено мужикам, и пошли по тропе. И сразу у них пошел разговор на тему самую злободневную, которую ныне так и этак перемалывают все, дома и на работе, в трамваях и очередях, при встречах накоротке и в долгих застольях. Все и повсюду, от Москвы до самых до окраин спорят о том, что с нами происходит и что теперь делать, на что надеяться.

— Надеяться можно лишь на самих себя, — сказал Мурзин.

— Ага, только и слышишь: работать надо. Особенно от тех, кто нас ограбил, — взвился Сергей с такой страстью, будто они давным-давно спорят и уже не слушают друг друга. — Конечно, работать. Только ведь и понять надо. Что с нами происходит? Что это за свойство у русского человека: то и дело попадает в передряги? То стойкость проявляет невиданную, а то слабость непонятную.

— А еще пишут: русские — рабы, — подначил Мурзин.

— Вот, вот, то послушание рабское, а то упрямство до самопожертвования. Как при расколе. Казалось бы, не все ли равно, как креститься? А они — на костер. Из-за двуперстия?

Мурзин задумался.

— Нет, пожалуй. Там традиции задевались, нечто глубинное, нравственное.

— Вот! В корень смотришь.

— Смотрю, да ничего не вижу. Корня то есть. Цари, и те ненормальные. То слюнтяи, вроде царя Федора…

— Или Николая Второго, скажешь?!

Сергей заводился, и это нравилось Мурзину. Знал: выложится, расслабится, а там что хочешь ему внушай.

— Не-е, Николай был умница, хоть и слабак.

— А то тираны, скажешь? Вроде Ивана Грозного или Петра?

— Скажу, что ничего я в этом не понимаю. Когда мы тут со своими спорим о русской разнесчастной судьбе, до Божьей кары договариваемся.

— Или до богоизбранности?

— Бывает и так.

— Вот что любопытно, дорогой Саша, закономерность-то во всем этом все же есть. Это наследственность. И глубина у нее такая, что заглядывать страшно.

— А ты заглядывал?

— Представь себе.

— Сейчас придем, посидим, выпьем, тогда и расскажешь, что ты там увидел.

За разговором не заметили, как подошли к дому. На лестничной площадке навстречу им вышла женщина лет сорока, с быстрыми любопытными глазами.

— Не успела я убраться-то, извините, — быстро заговорила она. Закрутилась, да тут еще электрик пришел…

— Какой электрик? — спросил Мурзин.

— А счетчики проверял. Ругался, что не уплачено. А у меня уплачено, я квитанции показала.

— Он и у меня смотрел?

— Я пустила, открыто же. Тоже ругался.

— Да я не больно-то и слежу, — сказал Мурзин, открывая свою дверь.

Открыл и, остановившись на пороге, стал оглядывать квартиру. Уйти, не заперев дверь, он мог, а вот осмотреться перед уходом и по возвращении домой — это обязательно, это была уже привычка. Все было в порядке, все, кроме половичка возле кровати: тот лежал чуточку косо, чего обычно Мурзин не терпел.

— Валентина Ивановна? — крикнул он, не оборачиваясь. — Электрик что, и в комнату входил?

— Нет, нет, счетчик в прихожей посмотрел и ушел. А что, не надо было пускать?

— Все в порядке.

— Я потом у вас уберусь.

— Спасибо, Валентина Ивановна.

Он прошелся по квартире и больше ничего, что насторожило бы его, не заметил. Решил, что коврик сам сдвинул, уходя в спешке.

Жил Мурзин скромно: двухкомнатная квартира с потолком — рукой достать, кухня — пять метров, люстра на три рожка, обывательский ковер на стене у тахты. И все же это была немалая роскошь для одинокого человека, обобранного уходящей женой.

— А чего мне надо? — сказал он, настороженно наблюдавший за Сергеем, оглядывавшимся с таким вниманием, будто был здесь впервые. — Родину отняли, а квартира что!..

Не мешкая, они уселись за стол, уже накрытый, налили рюмки, опрокинули первую, как положено, за встречу.

— Наливай по второй и давай, что ты там хотел рассказать?

Водка была холодная, и вторая тоже прошла легко. Сергей подцепил вилкой маринованный гриб, положил в рот и не заметил, как проглотил. Для верности подцепил другой, сжевал торопливо. Идея, которую он давно носил в себе не высказанной, не давала покоя.

— А вроде бы ничего особенного, скажу, так не поверишь. Довлеет над нами, сколько веков довлеет и подспудно все определяет — наследственность. Не просто пап и мам, а всего народа. Глубинные традиции территориальной общины. Запомни: ТРАДИЦИИ ТЕРРИТОРИАЛЬНОЙ ОБЩИНЫ! Ну, чего молчишь?

— А чего говорить, когда нечего говорить?

— Да ведь мы сколько веков об них спотыкаемся. Именно они определяют наши достоинства и недостатки. Их имеют в виду, когда говорят об особой русской цивилизации.

— Без поллитры не разобраться, — сказал Мурзин и снова потянулся к бутылке.

— Все люди — рабы наследственности. Головой шуруем, выдумываем разные теории, пытаемся по ним жизнь перестраивать, поем "нам разум дал стальные руки-крылья", машем этими руками-крыльями, стараясь взлететь, и тычемся носом в землю. Тот же разум не дает понимания, что все мы намертво привязаны к вековым традициям и если и должны что-то делать для переустройства жизни, то лишь с учетом этих традиций. Иначе опять — носом в землю…

— Ладно, уговорил, закругляйся…

— Вот тебе на! Я еще ничего не сказал, а уже закругляйся.

— А о чем же ты все говоришь-то?

— Община это — о-о!.. Сколько же тысячелетий мы жили в ней, что ее обычаи, нравы, убеждения все сидят в нас, как мы их ни выковыриваем. Вот ведь до сих пор говорят: русским нужен хозяин. Как ни обидно, а доля правды в этом есть.

— Ну ты уж совсем…

— И совсем не совсем. У русских вольность — в крови. В территориальной общине не было наследственного старейшины, князя или кого-то еще. Кто больше умел, лучше знал, того и выбирали, тому подчинялись. Свой ли, чужой в общине — все равно, лишь бы жил и работал как все. А чего? Земля большая, всем хватит, она, как вода в реке, как воздух, — всеобщая. Отсюда неискоренимая русская многотерпимость, интернационализм, если хочешь…

— А Иван Грозный? Ничего себе, многотерпимость.

— Не сбивай, сам собьюсь. В территориальной общине каждый и швец, и жнец, и землепашец, и воин. И дисциплинка, надо сказать, была аховая. Но вот в полном соответствии с обруганным нынче историческим материализмом началось классовое расслоение. В родовой общине это было просто: глава рода становился королем или кем там еще. А в территориальной все никак не могли отрешиться от выборности, от многосменяемости…

— Погоди, — взмолился Мурзин. — Дай передохнуть.

Помолчали минуту, подняли рюмки.

— Ну, будем.

— Будем, — заторопился Сергей. Выпил и заговорил, даже не закусив: Знаешь, в чем принципиальная разница между родовой и территориальной общинами? В первой на пришлого человека смотрели с опаской как на потенциального врага, а во второй в каждом новом человеке видели потенциального друга. В этом преимущества и недостатки. Отсюда великая притягательность для добрых соседей территориальной общины. Отсюда же отсутствие у членов территориальной общины иммунитета к коварству и предательству. Может быть, отсюда и непонимание некоторыми опасности своих действий. Человеку свойственно по себе судить о других, и порой до него не доходит, что поступки, совершаемые, как ему кажется, с добрыми или невинными намерениями, могут обернуться злом, даже предательством.

Мурзин вдруг вспомнил: нечто похожее говорил Миронов в ту роковую ночь. Только тот о предательстве говорил зло, а Сергей теоретизировал, искал объяснения.

— Ты вроде как оправдываешь? — удивился он.

— Просто анализирую, пытаюсь понять.

— Понять перевертышей?!

— Порой трудно отличить невинные намерения от враждебных…

— В былые времена!.. — резко выкрикнул Мурзин.

— Чтобы прогнозировать, нужно уметь анализировать, — столь же резко прервал его Сергей. — Может быть, мы потому и не сумели предвидеть сегодняшние беды, что не научились всесторонне оценивать былое… Но ты все же слушай до конца-то, слушай. Традиции территориальной общины стали помехой, когда началось образование государства. Когда подпирают недобрые соседи, без государства, без единовластия не обойтись. Сначала-то думали сами выбрать. Потом поняли: нужен третейский судья. И пригласили…

— Варяжская теория давно разоблачена.

— Это сложный вопрос, не будем сейчас о нем. А вот татарское нашествие всех убедило: нужен сильный владыка, нужно единовластие, иначе хана государству. И появился царь. Это была историческая потребность. Но традиции вольной общины все были живы. И сказывались ведь, ослабляли государство. И потому цари вели с ними борьбу. Царь Иван, Петр, даже Сталин…

— Ну, тут, пожалуй, другое.

— Ясно, что другое, но ведь и это тоже. Не культ личности, а единовластие. И было сопротивление…

— Какое сопротивление? Колхозы — полная ломка, а где сопротивление?

— Колхозы народ принял. Потому что в их основе были все те же традиции территориальной общины. Живи как все трудись, как все, и ты — свой. Извращений была пропасть, но корневой-то смысл именно такой…

Слушая Сергея, Мурзин думал о том, что положение государства и в самом деле критическое, если все уповают на сильную руку. Он встал, поправил половичок у кровати, все не дававший ему покоя, подошел к окну, сказал, не оборачиваясь:

— А может, ну их, теоретизирования? Сломать все и…

— Не выйдет, — живо отозвался Сергей. — Даже растение, иссеченное, передает свою боль подвою, и новый росток получается уродливым или погибает вовсе. А то ведь люди, общество. Не-ет, надо осмыслить, понять.

Мурзин промолчал. Перед ним, за окном, застыли в безветрии березы, белыми саркофагами замерли стандартные пятиэтажки, над которыми недвижно провисли пуховики облаков. И бетонка, убегающая к дальней лесополосе, была пустынна в этот час, ни машин, ни пешеходов. Сонное царство, ожидающее неведомо чего.

— Ну, поймем, а дальше что? Нет, надо делать, де-лать. Хоть что-нибудь. Каждый в меру своих сил. Вот ты, к примеру, мог бы помочь не только разговорами.

Сергей пристально посмотрел на Мурзина.

— Сашок, я ведь тебя знаю. Что ты задумал? Если пришить кого, то я пас. Куренку голову отрубить не могу. Жена тут привязалась: на даче сарай пустует, разведи кроликов. И ведь все подсчитала, бизнесменка липовая, какой приплод, почем кроличьи шапки. И знаешь, на чем погорел ее бизнес? Я спросил: а кто шкуры с кроликов драть будет?..

Мурзин сел напротив Сергея, откинулся на стуле.

— Гляжу на тебя, слушаю и удивляюсь. Умница ведь, а лопух лопухом. Да оглядись, неужели не видишь, что нынешние властипредержащие всех нас за дураков держат. И так будет до тех пор, пока не разозлимся.

— По-моему, все уж разозлились. Вот будут выборы…

— К выборам готовиться надо.