— Интересно, — говорю я. — А когда мы станем старыми, что-то останется от нашего прошлого.

— Когда мы станем старыми, будет уже все равно, — уверенно говорит она. — Что такое прошлое? Где оно? Его можно потрогать? Нет? Потому я и говорю, что нет в этом никакой пользы. Только одно важно — как можно дольше оставаться молодой именно сейчас!

Иногда она спрашивает меня с любопытством:

— Вы сами-то не думали о таких вещах во время вашей молодости?

— У меня не было времени, — отвечаю я. — Я рано вышла замуж и всегда занималась тем, что меня увлекало, потом родился мой ребенок, и были его простуды, расписания, школа и уроки музыки и французского. Потом — множество разных бизнесов. Сейчас у меня есть время посмотреться в зеркало только с утра. Я не была в косметическом салоне уже... да я даже не помню сколько.

— Вы думаете, это хорошо?

— Я об этом не думаю, — улыбаюсь я, и она смотрит на меня с сожалением.

Однажды она приходит ко мне очень грустная. Я даю ей письмо, она смотрит на фотографию написавшего ей человека внимательнее, чем обычно и в этот раз не говорит о нем ничего обидного.

— Может быть, этот не так уж и плох? — говорит она наконец.

— Почему он должен быть плох? — удивляюсь я.

— Может, и плох, кто его знает, но сегодня я поняла, что у меня нет больше времени, — говорит она, показывая мне популярную рекламную газету с рубрикой знакомств.

— Посмотрите, — говорит она, — все агентства приглашают женщин до сорока. Сорок — предел. После сорока — ничего нет!

— Вам-то что беспокоиться? — удивляюсь я. — У вас есть еще время. Сколько вам? Тридцать два? Тридцать три?

— Сорок, — безнадежно говорит она, глядя вниз.

— Сколько? — не сразу понимаю я.

— Сорок, — отчаянно повторяет она и бросает на меня быстрый взгляд. В этом взгляде и сожаление, что она призналась, и страх, что это может ей как-то повредить, и, самое главное, другой страх, который она не может выдержать, не разделив хоть с кем-то.

Я смотрю на нее с изумлением: она выглядит такой молодой.

— Вам никогда не дашь сорок, — говорю я.

— Тем не менее, — вздыхает она, и я не знаю, что еще сказать. Я пытаюсь осознать, что она почти моих лет, и чувствую себя очень глупо из-за всех данных ей мною советов.

После ее ухода я не исправляю дату ее рождения в анкете. В конце концов, я никогда не спрашиваю у клиенток паспорт, и могла бы ничего не знать, если бы она сама мне не сказала.

Но мужчины как будто чувствуют что-то, и она не получает больше писем.

Мой друг

Каждый раз, приезжая в Санкт-Петербург, он просил меня быть его переводчиком. Я приходила в одно и то же кафе, встречала его и его новую девушку, мы все садились за стол. Я заказывала традиционный чай с пирожным, пирожное было чаще невкусное, но я, все равно, не успевала есть его, переводя.

Девушки, с которыми он встречался, были красивыми и не очень, они были легкомысленны, серьезны, интеллигентны и вульгарны. Не только слова, но и интонации, которыми он пользовался, говоря с ними, каждый раз были одни и те же. Работа моя была нетрудной: я переводила знакомые слова на русский, смотрела на людей вокруг, слушала пианиста и знала, когда мой друг спросит о планах девушки на будущее, когда кокетливо улыбнется, когда поблагодарит девушку за встречу и пообещает ей позвонить. Вернувшись в Хельсинки, он звонил мне, чтобы поделиться. У него не было друзей, телефонные разговоры со мною заменяли ему личное общение, говоря, он не жалел денег на телефонные счета. Он ставил там перед собою бутылку девяностоградусной финской водки, пил рюмку за рюмкой и говорил. Я же обычно перемещалась по кухне, сгибая шею чуть не к самому плечу, чтобы держать трубку у уха, одновременно готовила ужин, мыла посуду. В конце концов, приготовив ужин, я хотела и никак не могла закончить этот долгий разговор, в то время как моя голодная семья ходила кругами, бросая на меня выразительные взгляды.

В молодости он был пилотом Finnair, он летал по всему миру, он любил новые страны, новых людей, любил приключения. Он знал много женщин. Выпив, он не стеснялся рассказывать мне такие вещи, о которых не говорят приличные люди, я удивлялась, почему я должна все это выслушивать. Но я не могла его остановить, потому что он всегда жаловался, что ему больше не с кем поговорить. Однажды я болела, сидела в кровати с бронхитом, кашляла, держа телефонную трубку, и в паузах между приступами кашля слушала его всхлипывания и страстные признания, как высоко он ценит нашу дружбу.

Когда-то он был женат, но женитьба прошла для него незаметно. Это было время, когда он перестал летать и начал собственный бизнес, время зарабатывания денег, когда он даже ел с телефонной трубкой у уха. Его жена делала домашние дела, смотрела телевизор, ложилась спать, а он продолжал работать. Однажды она погрузила вещи в грузовик и уехала.

Когда, наконец, он смог позволить себе расслабиться, он понял, что снова свободен, а еще он заметил, что в газетах много брачных объявлений женщин из Восточной Европы, ищущих свою судьбу на Западе. К тому времени ему было уже сорок пять, он много пил, выпив, звонил мне и делился мечтой о том, как он женится на ласковой русской женщине, заведет с нею шестерых детей, купит маленький самолет и, выйдя на пенсию, будет развлекать детей полетами.

Он был первым человеком с Запада, которого я узнала лично. Многие вещи звучали по-английски по-другому, чем я бы их восприняла на своем родном языке. Сначала я искренне верила каждому его слову об одиночестве и поиске спутницы жизни. Позже, когда количество девушек, которым я переводила, все увеличивалось, и не было видно конца, я начала казаться себе наивной и глупой. В это время я уже перестала принимать всерьез его пьяные декларации, и хоть я не была достаточно решительна, чтобы совсем прекратить эти разговоры, я раздражалась всякий раз, когда мне приходилось его слушать, потому что считала, что у меня самой более серьезные проблемы, о которых он никогда не спрашивал.

Однажды он рассказал мне о новой девушке из маленького карельского городка, которую он пригласил к себе. Он также рассказал о красивой рок-певице из Эстонии и попросил меня помочь организовать ей визу. Я сказала, что с моей точки зрения, приглашать к себе девушек по очереди нехорошо, поэтому я ничего не буду организовывать. После паузы он заметил, что это не мое дело. Я согласилась, но добавила, что тогда нет причин беспокоить меня, названивая каждый день. Он бросил трубку, я подумала, что теперь, наконец, не буду терять время на его звонки, но через две недели он снова позвонил и смущенно и серьезно сказал, что две недели кажутся ему уже вполне достаточным сроком, и я была рада его слышать, потому что не люблю ни с кем ссориться.

Он ни о чем меня больше не спрашивал, но продолжал делиться. Он рассказывал о своих ночных поездках в Карелию по диким и опасным карельским дорогам, по которым ездил совсем один, окруженный ночным пространством. Он рассказывал о своих встречах с рок-певицей в Таллинне, говорил, что эта девушка всегда просит у него денег, что она так красива, что он дает ей все, что она просит. Я удивлялась, что же, на самом деле, заставляет его странствовать по темным карельским лесам или плавать на пароме к подозрительной красавице, или тратить сотни долларов на телефонные звонки, часами об этом рассказывая. Я не удивилась, когда он сказал мне, что карельская девушка беременна, но так как у нее очень трудный характер, он решил, что они не подходят друг другу, и дал ей денег на устранение проблемы. Я удивилась, когда он позвонил снова и сказал, что беспокоится о ней и хочет поехать в Карелию, чтобы ее проведать.

И с тех пор я слышала лишь о карельской девушке, о проблемах с ее здоровьем, что после аборта у нее уже не будет других детей, кроме дочки от первого брака. Я думала, что теперь он ее, конечно, бросит, но, напротив, он взял ее с собой в отпуск на Кипр, а после отпуска снова звонил мне и жаловался, какой у нее ужасный характер, что они постоянно ругались, она возмущалась, что он так много пил, и однажды он чуть не выбросил ее паспорт в окно, а она плакала, и примирились они лишь в баре.

Потом опять пришло время ночных поездок в Карелию, и маленькая дочка карельской девушки так привыкла к жизни в машине, что предпочитала спать скорее в ней, чем в собственной кровати. Однажды он позвонил мне и сообщил, что женится. И не успела я еще как следует переварить эту новость, как он снова позвонил, совершенно пьяный, плача, признался, что они снова поругались, что он ударил ее, а она с криком выбежала на улицу, вызвала полицию и уехала на полицейской машине.

И у меня началась трудная неделя, потому что почти каждый вечер он звонил, плакал и жаловался, что она вернулась в Россию и потребовала у него развода. Он говорил также, что написал уже письма и другим русским женщинам, и что его жена, конечно же, агент ФСБ, так как он обнаружил, что она просматривала на его столе важные бумаги.

Я посоветовала поменьше пить и посетить некоторых врачей. Я постеснялась упоминать психиатра, а его жена не стеснялась. Когда, он приехал в дом ее родителей, прося прощения, она заставила его пойти к психиатрам, один из которых объявил его шизофреником, а другой сказал, что у него просто трудный характер, с которым она должна примириться.

И он снова звонил мне и смеялся: "Меня признали шизофреником в России!" Но жена его вернулась, они снова поселились вместе, она давала ему таблетки от пьянства, и он звонил мне, уже вполне трезвый, говоря, что все в его жизни гораздо лучше, чем просто о-кей.

И, наконец, они все приехали к нам в Санкт-Петербург — он, его жена и ее дочка. Их визит прошел в суете, и хоть эта суета была не похожа на полеты на самолете с полудюжиной детей, но, как в любой другой семье с маленьким ребенком, девочка капризничала, не хотела есть и успокоилась, лишь заснув в машине. Его жена была победительно-красива и гордилась своей красотой, он же немедленно обнаружил на столе бутылку водки и принялся за нее, как и в старые времена. Они уехали, пригласив нас в гости.

Сейчас он звонит мне гораздо реже. Его семейная жизнь протекает без особенных проблем, и мое время, наконец, в сохранности, потому что наши с ним разговоры теперь коротки: его проблемы остались в прошлом, а мои никогда не были предметом обсуждения.

Наши души не приемлют реальности

Иностранный пьяница живет в согласии с реальностью. Он ни в коей мере не отделяет себя от текущего существования и, напившись в уик-энд, исследует именно житейские аспекты: поясняет, сколько раз и какого качества имел он на неделе секс, посредством чего развивается его бизнес, а если его спросят, зачем он напился, он со всей определенностью ответит, что нуждается в релаксации, чтобы хорошо работать последующую неделю.

Российский пьяница, напившись, норовит, распростившись с реальностью, улететь так далеко, чтобы напрочь о ней забыть.

Вот он стоит у меня на пороге — еще трезвый, но уже с приятелем. Приятеля он таскает за собой для того, чтобы было с кем, одному — да разве это дело напиваться одному, ему нужна компания, общество, в котором он будет поэтапно расставаться с текущим. Глазки его блестят, вся коренастая фигурка — одно сплошное ожидание, не хватает — смешно сказать, тридцати рублей.

- Дай три! — выставляет он для наглядности три пальца.

Его интонация и просительная — он ясно дает понять, что эти три десятки крайне ему необходимы — и где-то пренебрежительная — ну, в самом деле, что такое три десятки! Он весь — покорность и зависимость, весь — нетерпенье и изумленье, что такой пустяк тормозит его стремительный уход, улет — куда, он и сам не знает, он только знает, откуда и зачем.

Не в реальности ли все дело — целлофаново-нарядной, устроенной, налаженной у иностранного пьяницы, и нелепой, изнурительной, от которой впору нестись без оглядки — у нас?

Вот он сидит в один из моментов согласия с действительностью, не предпринимая поползновений никуда лететь — совсем еще недавно долетался так, что лишили квартальной премии. Он сидит, смотрит в окно, рассказывает про дачу, что посадил, сколько картошки вывез осенью, сколько оставил на продажу до весны, чтобы оправдать бензин. Он говорит обстоятельно, толково. Ясно, что жизнь нелегка — одних рюкзаков перетаскал с дачи столько, что ноги теперь колесом, но к этой жизни он привык, он говорит о ней без отвращения, прозаически бубнит о выгодности посадки тех или иных садовых культур, о ценах, сокрушенно считает, какую хорошую из-за пьянства потерял премию. И вдруг неожиданно оборачивается, подмигнув, доверительно шепчет: "Да, плевать — оно того стоит!" И лицо у него при этом делается такое преобразившееся и одухотворенное, что не захочешь, а поверишь, что, и правда, стоит.

Но как же оно выглядит со стороны, когда, вымозжив-таки тридцать рублей и этим явно не ограничившийся, он снова появляется в дверях все с тем же злополучным приятелем. Приятель — о нем даже не хочется говорить — сразу хватается за чужую гитару, дерет струны и слезливо приговаривает, что Бог не дал ему таланта, струны, однако, дерет яростнее, пока я силой не отбираю инструмент. Тогда приятель всхлипывает и пытается смахнуть синтетическим рукавом выкатившуюся из погасших глаз слезу.

Наш герой ведет себя иначе. Если улетать можно было совместно, то, улетев, он путешествует где-то уже один, никого в свои выси не приглашая. Его осоловевшие очи блуждают отстраненно, он иногда бросает изумленные взгляды на приятеля, на меня, не понимая, кто мы и зачем. Я пытаюсь внушить визитерам, что где-то их ждут родственники и дела. Нескоро поняв, он смотрит на меня с жалостливым презрением, встает, пытаясь сохранить и равновесие, и внутреннюю цельность, и, не глядя больше и не прощаясь, успев, правда, загрести за шкирку приятеля, пару раз натыкается на углы и исчезает из поля зрения.

— Ты выпиваешь? — однажды спрашивает у меня знакомая дама, кандидат наук, ныне лаборантка, имеющая доступ к казенному спирту. Узнав, что — нет, интересуется: "Почему?"

— Ну, не испытываю потребности, — оправдываюсь я, и под ее насмешливым взглядом прибавляю: "Да ведь и спиться можно..."

— Ерунда, — со знанием дела отрезает дама. — Наши сотрудницы все прекрасно держатся. Глупости, конечно, ужасные болтают при этом, кто в молодости был какой персик, но, в общем, у нас бывает очень хорошо...

И на лице у нее появляется выражение той же мечтательности и нездешности, что и у моего вечного попрошайки.

Куда же стремятся мыслью все эти люди? К невозможному, к невозвратной девической красе спешат приникнуть душой крашеные толстые тетки. О невозможном, о неподвластной ему гармонии рыдает пьяными слезами неудачливый музыкант. О чем грезит наяву, раскачиваясь над другом, российский пьяница, наш герой?

Вот он стоит на газопроводе, приваривая к трубе отвалившийся фланец, рядом, полыхнув, загорается ветошь.

- Эй, мужик, у тебя горит! — обеспокоенно кричат из-за забора.

- Это что! — с мрачным торжеством отвечает он, нехотя затаптывая тряпки. — Сейчас еще как рванет — вот тогда будет!

Народ из-за забора расползается прочь. Он же, затоптав-таки все, оглядывается и, словно сожалея, что ничего такого не случилось, разочарованно сплюнув, продолжает работу.

- Если кто-нибудь из нас умрет, — со всей возможной убежденностью говорит иностранный пьяница в компании русских друзей, выражая высшую степень человеческого расположения, — если кто-нибудь из нас теперь умрет, остальные обязательно приедут на его похороны!

И, выдав это, оглядывая собеседников честными синими глазами, ожидая, видимо, благодарных рукопожатий и взаимных уверений в вечной дружбе, иностранный гость никак не может понять, что такого веселого он сказал, почему его искренние слова тонут в шутках, прибаутках и просто хохоте. Что смешного нашли в них эти уже не очень юные русские? Разве они не собираются умирать? А если собираются, разве не приятно им знать, что он, понеся убытки, бросит дела и примчится, чтобы проводить их в последний путь? И бедолага, живущий в полном согласии с реальной жизнью, обижается и ничего не понимает.

Наши души реальности не приемлют. Мы отвергаем обыденность, в которой живем, в которой надо монотонно делать одно и то же, попутно старея и умирая в конце. Нам хочется чего-то иного, пусть ужасного, но необыкновенного. Кто может, урывается в творчество или политику, кто не может, напивается. Мы бунтуем против раз и навсегда заведенного, не нами намеченного порядка вещей. Наверное, когда жизнь станет обеспеченной и спокойной, наши потомки смирятся, примут ее, как есть, и станут спокойно трудиться, довольствуясь житейским комфортом. И их души перестанут без толку рваться ввысь.

О, Америка...

О, Америка, великая страна удивительных возможностей, вот твой сын странствует по широким российским просторам. Он путешествует со своим рюкзаком от Сибири до Санкт-Петербурга, он снабжен туристскими картами и путеводителями, по которым он может самостоятельно найти дорогу. Он носит с собой собственные тапочки, чтобы надевать их, входя в квартиры, потому что он все знает о русских обычаях и привычках. Это не первый его приезд, а всего лишь очередной, он говорит по-русски достаточно хорошо, чтобы его понимали, он часто улыбается, повторяет "Хо-ро-шо!", и это значит, что он счастлив в России.

Какова же цель его поездки? Он ищет жену. Он приобрел множество адресов черноволосых и черноглазых украинских девушек в длинных черных юбках, с множеством золотых цепочек на шеях, с золотыми кольцами на пальцах и тяжелыми серьгами в ушах, разгуливающих на высоких каблуках и при полной косметике даже в самые жаркие дни пылающего украинского лета. Он купил адреса и сибирских девушек с их упругими щеками, привычными к жестоким морозам, с их заливистым волнующим смехом и спортивным телосложением. Он хочет увидеть и утонченных и бледных петербургских девушек с их неяркой красотой, ироничными улыбками, нерешительными жестами.

О, Америка, как ярка и широка твоя слава! Сладкоголосый восточный певец распевает на турецких пляжах "О, Америка!". Улицы любого российского города украшают рекламные плакаты Колы и Мальборо: улыбающиеся энергичные мужчины и красивые светловолосые девушки едут на джипах по залитым солнцем горным дорогам, приглашая "почувствовать запах и вкус Америки". Много мужчин и в России, но они не олицетворяют и крохотной частицы этого рая, в то время как американский путешественник — его живое воплощение.

Ему сорок лет, он — один из служащих большой корпорации, но его акцент чарует русских девушек и, встретив его, они думают также обо всех счастливых людях с рекламных плакатов, и глаза их начинают сиять от мысли, что эта сказка может сбыться и для них, и взгляды их, обращенные к американцу, уже полны восхищения.

И он убеждает своих ленивых и колеблющихся друзей последовать его примеру и поехать в Россию в поисках спутницы жизни. Сам же он, как усердный старатель в поисках единственного самородка, готов переработать также глубокие слои пустой породы. Его можно видеть каждый вечер с разными девушками за стеклом одного и того же кафе, он тщательно изучает возможных претенденток, сравнивая новых с теми, которых уже встречал. Это скорее работа, чем удовольствие, письма, телеграммы и мейлы сопровождают его на этом долгом пути, некоторые послания — лишь дружеские приветствия, в некоторых заботливые советы по поводу теплой одежды для суровой русской зимы, в некоторых — тоска по страстной любви, а ему надо сохранить все это в памяти, ему нельзя ничего упустить, надо охватить как можно больше девушек, чтобы, в конце концов, выбрать лучшую. И хотя девушки, с которыми он встречается, часто очень симпатичны, а некоторые, и вправду, близки к идеальному образу, который он стремится найти, все же, встретив самую красивую, умную и блестящую девушку, он никак не может остановиться в поиске, потому что предположить, что еще более красивая, умная и блестящая девушка не ждет его впереди, значит предположить, что Вселенная конечна.

Так он и бродит по широким Российским просторам — неутомимый путешественник, опытный старатель. Ему известны уже и черные точки на карте, недоступные западному воображению, расположенные далеко от паукообразных красных нитей пересечений дорог. Он проверяет по очереди все дальние населенные пункты, потому что считает, что самые подлинные девушки, не испорченные еще цивилизацией, встречаются именно там.

Да, он по-прежнему путешествует где-то со своим рюкзаком, полным девичьих писем, телеграмм и мейлов, овеянный мечтаниями столь многих девушек о своей чудесной стране. Но вся эта почта, увезенная домой для будущего обзора — единственное, что пересекает вместе с ним американскую границу на то время, когда его бесконечный поиск временно прерывается до следующего отпуска, до следующего года.

Русская классическая литература

Он не читал русской классической литературы, он не знал Толстого и Достоевского с их глубоким проникновением в неуловимые нюансы человеческой души. Он имел дело с компьютерами, он был блестящим программистом в знаменитой американской фирме, его хобби были тоже компьютерные игры и Интернет, он смотрел в компьютер на работе, другой компьютер стоял дома у его кровати.

Он был некрасив. Он не был и остроумен. Хорошо разбираясь в причудливых комбинациях алгоритмов, он не слишком хорошо владел игрой слов и их значений. Женщины не находили его ни интересным, ни привлекательным. Но он был горд, он никогда не делал первого шага, он ждал, что женщины сами выкажут ему свое расположение. Обычно он ждал напрасно, и, кажется, уже расстался с мечтой о семейном счастье. Кошка заменяла для него семью, она ждала его возвращения с работы, играла и мурлыкала, когда он ее гладил. К тридцати трем годам он привык к своей одинокой жизни, но однажды ночью, странствуя в Интернете, он увидел лицо русской девушки на сайте знакомств. Девушка была блондинкой, у нее были большие голубые глаза и ангельская улыбка, и он подумал, что и тень надежды приблизиться к такой красоте была бы за пределами его желаний.

Он не читал русской классической литературы, он не мог вообразить множества побуждений, которые могут легко уживаться в одной и той же человеческой душе. Он воображал, что человеческая природа, как и компьютер, принимает лишь дискретные значения, он считал, что хорошие люди энергичны, всегда улыбаются, довольны собой, поэтому здоровы и хорошо выглядят. Плохие люди, наоборот, в глубине души всегда вынашивают злые умыслы, поэтому они не умеют широко улыбаться, их лица мрачны, они нездоровы и несчастны.

Девушка была красива, улыбка ее была хороша, поэтому она никак не могла быть плохим человеком. Он заказал ее адрес и начал писать.

Его первое письмо было длинным. Он был честен. Он сразу сказал девушке, что он некрасив, и что ее красота за пределами его мечтаний. Он поделился с ней своими философскими идеями, тем, что он никогда не хотел иметь детей, потому что мир и так перенаселен, а он чувствует за него ответственность.

Девушка не описывала свою жизнь подробно. Она писала только, что любит танцевать, выходить в свет, любит цветы, духи, элегантную одежду. Она ответила лишь на один единственный вопрос из его длинного списка — на вопрос о детях — она тоже не хотела их иметь. Девушка не писала, что с самого раннего детства ее мать интересовалась только мужчинами, которых постоянно меняла, и вместо того, чтобы играть самой, девушка нянчила маленького брата, поэтому она ненавидела детей. Девушка не писала, что один из мужчин ее матери однажды пытался ее изнасиловать, и хотя мать успела пресечь эту попытку, девушка с тех пор не доверяла мужчинам и предпочитала компанию подруг. Но опять же мать послала ее фото и анкету в брачное агентство, потому что присутствие взрослой красивой дочери рядом с нею начало привлекать мужское внимание, которое она по-прежнему хотела привлекать сама.

Девушка не обратила внимания на первое письмо американского программиста. Даже и переведенное, оно показалось ей длинным и скучным, она не поняла его смысла, и, зевая, не дочитала его до конца. Получив от него цветы и подарок ко дню рождения, девушка начала читать его письма внимательнее, она подумала, что отъезд в Америку мог бы стать хорошим решением семейных проблем и способом улучшить свою жизнь в счастливой и богатой части света.

Они решили встретиться. Он захотел сделать ей еще один прекрасный подарок, он спросил, не хотела бы она поехать с ним в морское путешествие вокруг Европы, которое принесло бы ей радость, как бы ни сложились дальше их отношения. Она никогда не была за границей и согласилась, поставив условие, что они поедут в разных каютах.

Девушка была не избалована жизнью, жизнь никогда не была к ней щедра, девушка очень хорошо усвоила, что не следует отказываться, когда что-то невероятное и неожиданное идет в руки. У девушки не было высоких побуждений. Если бы даже они у нее и были, она бы рассматривала их, как непозволительную роскошь. Единственный мужчина в ее жизни, которого она вспоминала с удовольствием, был пастух из деревни, где жила ее бабушка, простодушный парень с громким смехом и бронзовым от загара лицом, который играл с ней и с другими ребятами и приносил им ягоды из полей. Позже, глядя на вечно пьяных друзей своей матери, она начала считать всех мужчин враждебной силой, она думала, что коль скоро нельзя от них раз и навсегда избавиться, женщина должна хотя бы использовать эту силу в своих интересах.

Когда программист приехал в Санкт-Петербург, и она увидела его в аэропорту, он не понравился ей, как не нравился и многим другим женщинам. Ей было все равно, она и не ждала ничего иного. Но когда программист, пораженный ее реальной красотой, попытался робко ее обнять, она отпрянула, и, боясь повторить свою попытку, он ее даже и не поцеловал.

Они поехали в путешествие, посещая страны, города, многочисленные магазины, где он покупал ей все, что она хотела. Он не думал о деньгах, они, и в правду, не были нужны ему ни на что, кроме любви, другими способами достижения счастья были преданность и терпение. Он не мог даже представить себе, что, в самом деле, было на сердце у девушки, он лишь верил, что рано или поздно она оценит его любовь и подарит в ответ свою. Тем временем, он пытался задавать ей вопросы, чтобы лучше ее понять, но она отвечала уклончиво. Тогда он попытался выразить свои философские взгляды, он говорил, как высоко он ценит личную свободу, но она лишь смотрела на него с улыбкой и предпочитала перевести разговор на обсуждение мест, которые они посетили, и вещей, которые они купили.

Она любила покупать новые вещи и с радостью принимала красивые платья, она ими восхищалась, надевала их на дискотеки, жалела, что программист не умеет танцевать, и каждый вечер, пожелав ему спокойной ночи, входила в свою отдельную каюту и вздыхала, думая, что если бы она была здесь одна, она бы танцевала до утра в своих новых платьях. Утром, сумев отстать от туристской группы, он пытался завести с нею разговор об их общем будущем, но девушка немедленно проявляла усиленный интерес к экскурсии, догоняла группу, и не хотела пропустить ни одного слова гида.

Он не читал русской классической литературы, у него не было ключа для проникновения в души других людей, он хотел и не мог разгадать загадку ее тихой улыбки, с которой она молча смотрела на него и слушала его слова, он просто отдал в ее руки свою судьбу, веря, что девушка, которая так прекрасна, может быть только щедра и добра.

Попрощавшись с ним после путешествия, девушка не обещала ему ничего конкретного, но после возвращения в Санкт-Петербург, она потеряла работу, не могла найти другую, ее мать и брат уехали в другой город к очередному мужчине, и ей не у кого было занять денег, даже чтобы заплатить за квартиру. Когда программист, звонивший ей каждый вечер, узнав о ее обстоятельствах, предложил ей свою помощь, она приняла ее, решив, что жизнь с американцем будет, по крайней мере, обеспеченной и спокойной, и она согласилась начать процесс оформления документов, чтобы поехать к нему в Америку.

Ей казалось, что она приняла правильное решение, потому что в России она не могла ждать ничего хорошего, и едва ли могла рассчитывать, что кто-то еще так же будет также заботиться о ней, как ее программист. И все же ей было куда приятнее быть одной или с подругами, чем с ним вдвоем, длинные разговоры с ним по телефону казались ей такими скучными. Каждый раз, услышав его звонок, она брала вязальные спицы и усаживалась вязать себе свитер, одновременно разговаривая, не желая тратить время зря, выслушивая его признания, пытаясь одновременно делать и что-то полезное. Она испытывала облегчение, когда заканчивался их очередной разговор, она думала, что, к счастью, программист работает и не сможет до отпуска приехать в Россию, также понадобится время и для подготовки документов. В глубине души она все же надеялась, что что-нибудь случится до тех пор, когда ее отъезд к нему станет реальностью.

Что касается программиста, он также хотел и не мог поверить в свое счастье, он постоянно спрашивал ее, на самом ли деле она решила приехать к нему в Америку, а иногда он просто молчал, слушая ее дыхание где-то далеко.

Однажды, услышав в телефонной трубке английскую речь, она уже потянулась к своим спицам, но оказалось, что это другой мужчина, австралиец, заказавший ее адрес в том же агентстве. Австралиец находился в то время в Санкт-Петербурге, он предложил ей встретиться, и, надев одно их своих новых красивых платьев, она пошла в нем на эту встречу.

У австралийца были яркие черные глаза, черные блестящие волосы, его лицо было обожжено австралийским солнцем, смех был громкий, юмор грубоватый.

Он очень серьезно сказал девушке, что в Австралии не хватает женщин, а ему нужна жена, чтобы ухаживать за ним и следить за его домом на ферме. Он также хотел иметь детей, он хотел иметь много детей, он ничего не знал о перенаселенности мира. Австралиец очень откровенно ей сказал, что она ему понравилась, он всегда хотел встретить похожую на нее девушку-блондинку, но он тут же прибавил, что у него очень мало времени, потому что коровы на ферме должны скоро телиться. Он попросил ее дать ему определенный ответ немедленно, потому что у него, и правда, мало времени из-за коров, ему надо успеть и найти жену, и вернуться на ферму не позднее, чем через неделю.

Девушка хихикнула, но, глядя в его бронзовое от загара простодушное лицо, видя, как он невозмутимо ест пальцами колбасу, игнорируя многочисленные ресторанные ножи и вилки, девушка вспомнила пастуха из бабушкиной деревни, снова хихикнула и почувствовала, что ее обычная напряженность покинула ее, и что внутри у нее что-то растаяло. Улыбаясь австралийцу, который серьезно ждал ее ответа, она сама не заметила, как ее губы сказали "да".

Возвратившись домой, она первым делом убрала далеко в шкаф свои вязальные спицы, а, услышав звенящий в урочное время звонок программиста, села рядом с телефоном и, глядя на аппарат, ждала, пока он не закончит звонить.

И она написала ему короткое письмо с просьбой простить ее, благодаря его за все, что он для нее сделал, обещая помнить его и остаться его другом на всю жизнь.

Очень скоро она уехала в Австралию, вышла замуж за фермера и начала новую жизнь, заботясь о нем и его доме, наблюдая, как телятся его коровы, засыпая в его объятиях, и совсем позабыв о былой ненависти к детям, она вскоре уже с радостью ждала своего первенца.

А программист продолжает сидеть за компьютером, работает, играет в игры, путешествует в Интернете. Иногда он отводит глаза от экрана и смотрит то ли за окно, то ли в себя, и во взгляде его много невысказанных вопросов. Но так как он не читал русской классической литературы, он по-прежнему не знает, что может его утешить и помочь получить ответы.

Своя ноша

Мы провели целый день вместе: он приехал в наше брачное агентство, я его встретила, отвезла на квартиру, помогла с билетами на юг, куда ему надо было вскоре лететь, организовала его встречи с женщинами на предстоящие два дня его визита.

Он был большой и молчаливый. Говоря, он делал паузы между словами. Просматривая анкеты, он легко и уверенно касался моего плеча, говоря, что я буду его гидом во всем, спрашивая о моем мнении о претендентках, откладывая все рекомендованные мною анкеты в стопку выбранных, будто не желая обидеть ни женщин, ни меня.

С ним было легко молчать. Он не относился к людям, произносящим ненужные слова, молчать с которыми — тяжелый труд. Забронировав ему билеты, мы сидели в кафе, ели гамбургеры и смотрели в окно, изредка обмениваясь несколькими словами. Он говорил, что в юности был пилотом вертолета во Вьетнаме, и я смотрела на него с любопытством. Я понимала, что он знает вещи, которых я вообще не знаю, и молчание его казалось мне еще более значительным, он хранил неизвестное знание, его можно было сравнить с айсбергом, лишь верхушка которого видна над волнами.

Позже, снова просматривая анкеты, мы немного поговорили о выражении "не материалистка", которым характеризовали себя некоторые женщины, и которое он не мог понять. Я объяснила, что воспитанные при социализме с его отсутствием материального стимула к чему бы то ни было, многие русские до сих пор стремятся к достижению лишь нематериальных целей.

— Я материалист, — возразил он и сказал, что держит в гараже дорогую спортивную машину и несколько Харлеев лишь из гордости обладания. Сказав это, он посмотрел на меня, словно спрашивая, поняла ли я.

Я улыбнулась, сказала, что мы еще не достигли такого уровня понимания вещей, и мы продолжили просматривать анкеты.

Он был пятидесятилетним вдовцом с двумя детьми. Он говорил о детях с нежностью. Он сказал, что ни одна из его американских подруг не была ему верна, поэтому он и решил искать жену в России. Он просил меня также сказать женщинам, что он очень богат, и в его голосе не было хвастовства, когда он произносил эти слова, а словно тяжесть ноши, которую надо нести.