Врата рая

Его голубые глаза не дрогнули.

— Доктор Каретта, — сказал он вежливо. — Я полагаю, что вы намерены вернуться в солнечную систему, когда это закончится. Вы же не собираетесь оставаться здесь навсегда?

Я задумался.

— Хорошо, — сказал я. — Я вынужден сотрудничать. Но я работаю лучше, когда понимаю, что делаю.

— Все довольно просто, — сказал он. — Миссия «Ариадны»… устарела. Она всего лишь недолгий каприз наших настроений. Капитан д'Орсей, я боюсь, не понимает этого. Капитан Джухач еще меньше. Я не вижу ни малейшего шанса заставить их смотреть на вещи так, как смотрим мы. Следовательно… может так статься, что придется провести независимую акцию. Тихо, конечно. Очень тихо. Для вас нет надобности чувствовать любого рода моральную дилемму. В ваших интересах играть с нами… более того, я пойду дальше и скажу, что вы один из нас.

Я слишком устал, чтобы аргументировать против нас и их, но появился один пунктик, который показался мне ценным.

— Они собираются опустить нас вниз, на поверхность планеты? Нас швыряют в закрытой жестяной банке как в омут.

— Это точно, — подтвердил он.

— Это означает, что нам придется подниматься снова. Я думаю, что забирать нас назад будет "Земной Дух", но зависеть в первую очередь мы будем от челночного корабля, «Ариадны» и Джухача, если мы войдем с последним в конфликт.

— Вам не следует ни о чем беспокоиться, — заверил он меня.

— Объясните мне.

— Доктор Каретта, — сказал он своим мягким приятным голосом, — если вы найдете, что убило этих людей… и дадите нам шанс устранить это… вам не следует беспокоиться о возможности быть высаженным на необитаемом острове. Мы проложим тропинку к вашей двери.

Я снова вгляделся в металлическую игрушку, которая была безошибочно частью вооружения каждого хорошо оснащенного шпиона в известном пространстве.

Я пожал плечами и сказал:

— Не вижу, что мне терять.

Он ободряюще кивнул. Он был человеком прагматического склада ума. Затем он ушел.

Когда раздался повторный стук, я почувствовал слабую волну отчаяния. Я подумал, что это Катерина д'Орсей, пришла оторвать меня ото сна, чтобы при известных обстоятельствах навеять плохие сны в беспокойной перспективе работать на обе стороны. К счастью, я был неправ. Это была Анна Хесс, которая хотела обсудить положение шпиона одной стороны.

Она показала мне свою маленькую игрушку, и я сказал:

— Кха!

— Я чувствую неудобство, будто нахожусь в кошачьей лапе, — сказала она. Очевидно, она была не больше меня готова к подобной роли. Ее точно так же вырвали из собственной лаборатории. Она была слишком хорошим биологом, чтобы получать удовольствие от шпионажа.

— Если бы мы были в кошачьей лапе, в нас уже запустили бы когти.

— Глупо, — сказала она. — Я точно не определила, какая ценность могла бы быть у этой планеты. Когда объявили эту новость, я подумала обо всем этом, как о грандиозном провале… в контексте изучения параземной биологии. Другие соображения…

Она оборвала предложение.

— Они не позволили д'Орсей связаться с Землей, — мрачно произнес я. Она сообщила мне по секрету. Она не поняла, что за жареный каштан это был… но я надеюсь, что теперь до нее дошло. Она возвращалась в систему, надеясь найти гуманистическую Утопию, сцементированную вместе тремя с лишним столетиями технического и морального прогресса. Я думаю, то что она нашла ее разочаровало.

— Как вы думаете они прореагируют, когда поймут, что Космическое Агентство хочет отбросить их программу… через триста пятьдесят лет?

— Не очень приятным. Особенно, когда они сделают успешный шаг.

— Они посходят с ума, — сказала она. Возможно, что она воздержалась от более резкого высказывания.

— Что они могут сделать? — спросил я. Это подразумевало соответствующее выражение лица и пожатие плечами, имея в виду, что Джухач, Катрин д'Орсей и остальные — как и мы — были просто беспомощными пешками судьбы, которой они не могли управлять.

— Они могут отключить ГПП, — ответила она спокойно.

У нее не было времени обдумать свой конфиденциальный разговор с Хармаллом. Теперь у меня было свое собственное мнение — попытаться вспомнить, как лишилась иллюзий Катрин д'Орсей на нашей маленькой вечеринке, и попытаться вообразить, как Мортен Джухач мог воспринять новости, с которыми она возвратилась.

— Ты полагаешь, — окончательно подвел я, — что, возможно, Хармалл мог ожидать очередного рейса "Земного Духа"? — могло легко прийти на ум, что в любой момент из гиперпространства мог вынырнуть транспортный корабль с солдатами.

— Может быть, — сказала она.

— Все здесь, — начал я, — может превратиться в настоящее осиное гнездо.

Она задумчиво покачала головой. Больше похоже на то, что Хармалл захочет разыграть все это помягче. Напрячь струну. Дать им обдумать наш план. Он не захлопнет ловушки, пока держит у себя все карты. Наша работа должна разрешить вопрос первой, прежде чем кто-то сможет действовать.

— По нашему плану, вы имеете в виду Хармалла… Космическое Агентство…

— Он не наш?

Я был в этом не уверен.

— Если Хармалл вернет меня на Сул, — сказал я, — сказав мне, что я должен оставаться в стороне, я плюну ему в глаза.

— Ты считаешь, он не сделает этого? — сочувственно спросила она.

Я допускал эту точку зрения.

— Когда-нибудь, — продолжала она, — думал ли ты, что лучший путь эксплуатации Наксоса, принимая во внимание то, что мы живем в 2444 году, а не в 2094, позволить зиготам «Ариадны» пойти в дело? Если этот мир обитаем и не заселен разумной жизнью — это одно дело…

Я вгляделся в ее глаза.

— Не вижу причины, почему бы «Ариадне» не следует придерживаться первоначального плана, — сказал я. — Миры — это большие места. На них хватит места для каждого.

— Космическое Агентство так не думает.

— Хотел бы я знать, как они думают. Придя к этому, я хотел бы знать точно, чьи интересы отстаивает Хармалл. Являемся ли мы частью «нашего» плана? Точно ли план, который подсовывает нам Хармалл, является первоначальным планом «Ариадны»? Кто его запутывает? Замешан ли «их» блок? Придет ли к этому Земля. Мы, бедные кошачьи лапы, даже не знаем, кто избавляется от кота. Чем больше я думаю об этом деле, тем меньше оно нравиться мне. Если они приблизили ГПП…

— "Земной Дух" мог все еще находиться на пути домой, — ответила она.

— Но, если мы упустим его, — прокомментировал я, — мы не успеем на последний автобус.

— То что выключили, можно включить но новой, — сказала она.

— Э-э-э… но когда? Программа «Ариадны» достаточно долгосрочная. Если Джухач хочет, чтобы все обошлось хорошо и на поверхность не нужно было высаживаться, ему понадобятся годы. Двадцать, может быть тридцать. Это очень здорово стать самым главным в галактике экспериментом по биологии Наксоса, но пока я не желаю быть пионером.

— Ты достаточно молод, — сказала она с сухой улыбкой.

— А ты недостаточно стара, чтобы быть моей мамочкой, — возразил я ей.

Наступило короткое молчание. Она нарушила его.

— У нас не появилось много вариантов для выбора, не так ли?

— Не совсем, — утверждал я. — Или мы играем с Хармаллом, или не играем вообще. При втором варианте возможности уволиться не существует.

— Я полагаю, вы рассчитали, что получишь взамен за свое самопожертвование на Наксосе? — заметила она не без тени сарказма. — Да еще в таком нежном возрасте, к тому же.

Мне не нравилось, что она заостряет внимание на моем возрасте.

— Это оплачивает прямолинейность, — сказал я ей. — Это только путь к достижению чего либо в этом мире. Ты должна знать это… ты можешь иметь стаж в десять-пятнадцать лет, но не слишком впечатляющий перечень своих достижений, если его положить рядом с моим. Вся моя работа в сотрудничестве. Когда вы работаете над парателлурианской биологией, сотрудничество в парателлурианином может вам дать полное преимущество.

— Позвольте спросить об этом, — сказала она, выглядя достаточно удовлетворенной открытием, которое позволило ей изменить направление беседы. — Как ты пришел к этому?

— Совершенно случайно, — ответил я. — Зено был в группе каликоских студентов, которые прибыли на Землю учиться. Мы познакомились в колледже… Полагаю, что мы сошлись потому, что оба были иностранцами. С точки зрения большинства американцев среднего запада, Англия — это так же далеко, как и Каликос. Мы делили пространство в лаборатории. Это стало привычкой.

— Я работала с каликосцем на Марсе, — сказала она. — Не так тесно как вы с Зено, конечно, но достаточно хорошо, чтобы узнать их… если возможно. Не находите ли вы их несколько… сдержанными?

— Полагаю, что они отличаются так же, как и мы, — ответил я. — Зено мрачноват… он отбрасывает кумиров, не находит радости в созерцании Сотворения Мира… и его жизненный идеал несет в себе что-то аскетичное, но он вовсе не враждебен. Мы сжились вместе.

— Может быть ты и сам мрачноват?

— Я не сказал бы так. Аскетичен, возможно. Может быть сдержан… но не угрюм. Каждый день на пути жизни становится лучше. Может быть. Мать всегда наказывала мне смотреть на светлую сторону. Я обещал, что буду, если найду эту светлую сторону. А мужчина не может нарушить обещание, которое дал своей матери, не так ли?

— Не ваша ли мать говорила вам, что нужно быть прямолинейным, чтобы достигнуть чего-то в этом мире?

— Да.

— Думаю, это могло быть. Она не упустила шанса сказать, чтобы ты ничего не брал у необычных мужчин?

Она держала при этом свое маленькое шпионское устройство. Я поднес и коснулся его своим, как будто чокаясь бокалами.

— Успеха, — сказал я.

Она рассмеялась, окончательно разряжая некоторую неловкость, возникшую раньше.

— Нам лучше немного поспать, — сказала она, двинувшись в дверь. Завтра нас ждет трудный день.

Я посмотрел как она уходит и шутливо отдал честь.

Затем поспешил пристегнуться ремнями безопасности к койке, чтобы быть уверенным, что при любой случайности ночью не налечу на металлическую стену. В свободном падении сон может быть опасным.

8

Следующий день был сугубо деловым и состоял почти всецело из хлопот у тех из нас, кто собирался работать на планете. Исследовательские данные поступали от модулей, совершивших мягкую посадку. Мы получали очень узкий обзор на одно и то же пятно, и отчетливо осознали, что местная фауна с любопытством бросает взгляды на чудовищную черную металлическую вещь, которая пришла свистя из ниоткуда и тащится неизвестно куда.

Особое внимание я обратил на изображения, присланные зондами, которые приземлились в болотистой местности. Мои рассуждения были простыми. По всем данным на Наксосе было много болот. Большие массивы твердой почвы были сравнительно редки, а океаническое пространство открытой воды были и вовсе нетипичными. Большая часть планетной воды была расположена понемногу на поверхности. Ее топи, без сомнения, были разнообразными — может быть мы должны придумать пятьдесят новых приблизительных синонимов для слова «болото» с тем, чтобы начать работать над оценкой их срытых разновидностей — но если что-то и было на Наксосе нормальным, так это некоторые виды топей. Десантная группа «Ариадны» поэтому приземлилась где-то в исключительном месте; факт того, что они мало чего обнаружили в смысле животной жизни, не был особенно удивителен. Чарльз Дарвин не нашел много интересного в своей поездке по Патагонии. Настоящие богатства жизненной системы Наксоса будут выявлены лишь при тщательном изучении болот.

По сравнению с Землей, Наксос действительно напоминал по форме биллиардный шар. Нет больших тектонических плато, вгрызающихся друг в друга, поднимающих горные кряжи и вызывающих землетрясения. Нет огромного количества вулканов. Нет глубоких разломов в океанических глубинах, где континентальные массы буквально несли себя в сторону в их непрекращающемся дрейфе-толкотне. Безмятежный мир, чьи воды жестко двигались мягкими приливами, вызываемыми маленькой луной. Жизнь здесь была более легкой, по сравнению с Землей.

Какие приложения следовали за этим фактом я не знал. Дело в том, что все сведения, которые доставили средства «Ариадны» не выявили ничего более сложного в эволюционном смысле, чем лягушка. Однако это не убедило меня, что там нет ничего сложного типа «позвоночных». Было заманчиво принять линию аргументации, по которой следовало, что поскольку Наксос был более миролюбивым миром, чем Земля, природный естественный отбор не играл роль могущественного изменяющегося фактора, и это одно, следовательно, предполагало, что ее жизненная схема сохранит множество предположительно примитивных черт. Можно было поверить, что жизнь на Наксосе только начинает действовать на Земле так же хорошо как и в воде, и те, вынесенные приливом неспециализированные амфибии были в порядке вещей. Мне сильно не нравилось такое решение, уже из-за его видимого правдоподобия.

Мне не нравилось оно по двум причинам. Первая была связана с предположением, что поступь эволюции на Земле ускорилась тенденцией постоянного формирования поверхностного рельефа и изредка катастрофическими изменениями. Эволюция лучше всего происходит в борьбе за выживание, но это не означает, что чем больше существа должны бороться за существование с превратностями природы тем большего прогресса они добьются. Катастрофы в окружающей среде не являются необходимыми для того, чтобы склонить в свою сторону евгеников — они слишком неразборчивы. Один мог доказывать, что скорость изменения окружающей среды является плохим показателем для эволюционного процесса, потому что она вызывает слишком много разновидностей, чтобы стать инстинктом, причиняющим в многократном массиве постоянные рефлексы. Мы стремимся принять то, что случилось на Земле за природное движение вперед, особенно теперь, когда мы знаем о том, что случилось на Каликосе, являвшемся нашей углеродной копией. Но что на всех остальных землеподобных мирах, где враждебное окружение таково, что жизнь может только добавить недостающее звено таких жалких существований как первобытный суп или что-либо еще, что трудно даже назвать?

Спорно, что реальны прогрессивные изменения в эволюции — по направлению к большей организованности и сложности в сторону большей индивидуальной приспосабливаемости и всего ряда поведенческих возможностей, включая и разумность — но приходит от изучения враждебного окружения, от специфической конкурентности и отбора. Моей теорией, по крайней мере было то, что настоящие жизненные изменения в эволюции земного прошлого произошли не как результат катастроф и волн инстинкта, но в течение геологически спокойных времен, когда виды имели жизнь относительно легкую, когда мутации не карались так сурово и генные взносы могли разнообразиться — когда там было время для природы руководить экспериментами.

По такой логике, нет нужды в предположении, что Наксос «примитивный» родственник Земли. Существовала веская причина, вне сомнения, ожидать его "отличие", но прийти к выводу, что он находится на том же эволюционном пути, только более благоприятном, чтобы удержаться на амфибийном уровне, казалось мне слишком непростительным. Может быть вся жизнь на Наксосе — весь комплекс живой жизни, по крайней мере — был амфибийным… но если так, заключил я, она не нуждается в том, чтобы там было что-то более сложное, чем лягушка. Это могло произойти из-за того, что на Наксосе слишком много воды, так обильно распределенной, что нет большего преимущества в том, чтобы не быть амфибией.

Второй довод, который мне не нравился в эволюционно запретительной гипотезе было то, что (так я мог толковать факты) она не оставляла места для растений. Они не укладывались в укатанную колею, чтобы обеспечить подобие растительности Девония. Тогда существовало множество цветущих растений, много разнообразных деревьев и — самое многозначительное — много различного рода трав. Насекомые тоже были весьма разнообразны. Может быть там не было рептилий, которые могли откладывать яйца в твердой защитной скорлупе, помогавшей выжить в период засухи. Может быть там не было птиц, но по-моему, это только подразумевает, что сложность позвоночной жизни должна выражаться каким-то другим путем. На Земле амфибий «заменили», на Наксосе они остались — может быть делали то, чего амфибии на Земле никогда не имели возможности сделать.

Я нянчился с этими идеями, пока не обратил внимания на недостаток скудной информации и невозможность получить ее на «Ариадне». Я не обращался к своим компаньонам достаточно громко. Для такой осмотрительности были свои причины (Причина, по которой я не должен ничего делать из-за страстной тяги Джесона Хармалла к секретности и, кроме того, я был не в состоянии защитить свои предположения перед лицом строгих критиков и факта, что любой ученый хочет иметь маленькую теорию в своем рукаве на случай, когда она поможет ему первым ответить на неожиданную головоломку. Внутриспецифическое состязание не является особенностью только генного набора).

После нескольких часов изучения фотографий и сравнения фактов, я начал чувствовать, что закон об уменьшающихся отдачах был определенно навеян колокольным звоном, и что там не много можно будет узнать без того, чтобы действительно не ступить на поле. Осторожность все-таки напоминала, что я солдат ищущий жизненных ключей к загадке смерти авангарда «Ариадны». Зено и Ангелина Хесс также допускали своеобразие жизни Наксоса. Кроме Везенкова, который, все же как паталогоанатом, мало интересовался экологическими анализами или общими разговорами.

— Время идет, — объявил он в своей неподражаемой манере. Обыкновенная чертова глупость. Ответ в трупах. Сгнивших.

Он повторил свое мнение капитану д'Орсей, которая пообещала, что мы приступим к этому, как только прибудет все оборудование с "Земного Духа", которое постепенно в капсулах доставят на поверхность.

— Это не легкая работа, — заметила она. — Падение сквозь атмосферу не является таким гладким, как скольжение в гиперпространстве. Даже с лучшими парашютами существует небольшой удар при контакте с поверхностью.

— Следует использовать челнок, — ворчал русский.

— Расточительно, — возразила она. — Один челнок за десять рейсов принесет груз четырех капсул, если в нем. Мы хотим, чтобы челнок привез весь экипаж, если не будет ничего угрожающего… если вы поможете нам установить, что произошло и предотвратить повторение этого.

— Во всяком случае, вы должны использовать челнок для того, чтобы поднять нас, — отметил я.

— Если бы вы доказали, что опасности нет, — ответила капитан, челнок, который опустит вниз второй экипаж, сможет забрать вас назад. Если же вы докажете. что опасность слишком велика, то тогда может появиться вариант, что вас вообще не будет нужды возвращать назад.

Я мог оценить выгоды довода, но он мне не нравился. Очевиден факт, что использование челнока, способного садиться и взлетать снова энергетически более дорого, чем заброска в защитных капсулах, но я думал, что особые обстоятельства не дают причин особо скупиться. По крайней мере вероятна случайность, что мы сможем доказать непригодность планеты к заселению и все еще будем нуждаться в подъеме… и был также шанс, когда наше выживание будет зависеть от способности унести побыстрее ноги.

— Я слышал, что Джухач хочет послать с нами весь экипаж. — заметил я.

— Даже сделав так, — ровно ответила она, — они отправятся вниз тем же образом, что и первая группа. Мы не станем использовать челнок.

Извинив ее, я предположил, что пройдет десять поколений и более, сидя взаперти в большой консервной банке с замкнутой технологией, пока найдут одно достаточно ощутимое техническое решение касающееся вопроса экономии энергии.

— Вы уверены, что сможете опустить капсулу на правом пятне? — спросил я.

Она опустила вопрос, сделав движение рукой.

— Компьютеры рассчитают траекторию и будут управлять спуском по радио. С этим не будет проблем.

Я отвернулся, вглядываясь в рисунки. Позднее, мы все достигли успехов в бесконечных таблицах, которые были насыщены данными, переданными исследовательским отрядом, предшествующим нам. Снова там не было и близко того, что делать. Могли быть ключи, но возможности в их получении были минимальными. Знание состава чужеродных биомолекул мало что дает, если вы не знаете об их активности и функциях.

— Ладно, — сказал я Зено в конце всего, — есть идеи?

— Чего-то не достает, — сказал он. — Сухопутная экосистема не имеет значения. Поверхностная растительность — грандиозная биомасса. Некому есть ее, за исключением насекомых. Если там достаточно насекомых, роящихся над травоядными, что едят насекомые? В болотах что угодно может скрываться в засаде под водой — но на земле, где им прятаться?