Но Нелегкая мою руку удержала.

– А ты ему кто? – спросила она тяжелым голосом. Кривая тоже на меня криво посмотрела. Им не понравилось, видите ли, что я хочу с государя-надежи стянуть штаны!

– А какое это имеет значение? – спросила и я.

Нелегкая встала и уставилась на меня сверху вниз.

– Ну, вот что, девка, – проворчала не хуже цепного пса. – Мы с сестрицей тут теперь и сами управимся. Уразумела?!.

Я в глубине души пронесла их обеих на хренах через семь гробов в мировое пространство… Надо же! То не знали, как их воплотить, а теперь – ломай голову, как их, двух дур, развоплотить!

– Выйдешь на дорогу, там уже машины ходят, – добавила Кривая. – За двадцатку до города подбросят.

– А спасибо сказать? – возмутилась я.

Сестрицы переглянулись. Естественно, они не понимали, за что им меня благодарить. Я ведь тоже не сразу догадалась, что с их точки зрения я тут вроде и ни при чем. Они-то полагали, что Нелегкую вызвал собственноязычно Авось!

– Спасибо тебе, да и проваливай! – распорядилась Нелегкая. И так склонилась над государем-надежей, так расцвела улыбкой, прикасаясь сарделечными пальцами к его голой груди, что мне тошно сделалось.

Я бы еще поспорила с ними, если бы не сделалось мне стыдно за эту дурацкую, необъяснимую, мою собственную почему-то, совершенно идиотскую, с луны свалившуюся…

Ну да. Ревность – вот что это такое было.

Авось не разбудил, как говорили в прошлом веке, моего сердца. И когда он мне заглядывал в глаза – это были его проблемы, а не мои! Нас свела не любовь, а общий протест против тупости и пошлости. Но сейчас, когда меня заподозрили в посягательствах на Авосево тело, что-то вдруг изменилось.

Я встала с колен и отряхнула джинсы.

– Забирайте свое сокровище и катитесь с ним на хрен! – решительно приказала сестрицам. – И на меня больше не рассчитывайте. В другой раз прятать его от блинов не стану. Хай!

Хай бывает разного калибра, это уж как получится. очевидно, мне удалось шарахнуть главным калибром – даже Нелегкая еле на ногах устояла. Я же повернулась и пошла прочь.

Места эти были мне знакомы – тут в двух километрах от шоссе имелось единственное чистое озерцо на всю округу. В свое время оно полюбилось всяким важным шишкам и они облепили его со всех сторон дачами. Так оно и уцелело. Простой человек мог подобраться к озерцу только с одной стороны, узкой дорожкой между глухим забором и яблоневым садом, о которой знали немногие.

Сентябрь – как раз яблочное время. А поскольку нет ничего слаще ворованных яблок, я решила заесть ими тоску-печаль. Даже не выходя на шоссе, а представив себе карту города с окрестностями, я проложила верный маршрут и вышла к началу той дорожки.

Премилое дело – залезаешь в яблоню, как в шатер, по низким веткам в два шага добираешься до края кроны и выглядываешь из нее… Но это уже было однажды. И вспоминать тот ночной яблокопад я не хотела. То есть, голове вспоминать вроде запретила, а ноги сами вывели на озерный берег.

И вывели очень вовремя – навстречу мне из воды шел голый человек.

Я присела за кустом на корточки, потому что разбираться ночью на пустом берегу с голым мужиком атлетического сложения – задача выше моих сил.

Он выбрался и, подобрав полотенце, стал растирать плечи и грудь, бормоча невнятицу. Вдруг запнулся, наклонился, подхватил с земли тетрадку, поднес к самому носу – и, чтоб я сдох, что-то такое в ней разобрал!

– Ай вонт эни джоб! – произнес он. – Ай эм э киллер! Ай кэн уэнг! Ай вонт эни джоб, ай эм э киллер, ай кэн уэнг… Ай эм фром Раша, ай вонт эни джоб…

Голый мужик зубрил английский язык, но уж больно специфически. Я поняла, что нужно уходить на четвереньках, постепенно наращивая скорость. Надо же – киллер! А вдруг он, закалив свой организм купанием в холодном озерце, вздумает попрактиковаться, чтобы не утратить навыков?

– Ай спик инглиш э бит, – задолбил он следующий кусок из тетрадки. – Май нэйм ис Кон-дрэ-тай… Тьфу!.. Ай спик инглиш э бит…

Кондратий?!?

Я выскочила и в два прыжка оказалась рядом.

– Кондраша! Милый! Воплотился!

– А я и не развоплощался вовсе, – удивленно отвечал он. – А ты – кто?

– Да своя я, своя! – тут до меня дошло, что заклинания наши доморощенные ни при чем, а Кондратий действительно один из немногих уцелевших. И память наконец-то извлекла из щелки между извилинами нужную картину – Авось и Кондратий вдвоем на пустой горе…

– Погоди, оденусь, – он поднял свою невообразимую зеленовато-серую хламиду с пуговицами, пряжками, застежками, молниями, торчащими из прорех шарфами и галстуками.

– Кондраша, милый! – совсем ошалев, повторяла я. Страшно хотелось пожаловаться на несправедливость этой ночи, на Авося, так некстати потерявшего сознание, на двух воплощенных дур!

Он взял меня за плечи.

– Сколько живу – ни разу никто милым не назвал!

В голосе было подозрительное счастливое изумление…

– Ты даже не представляешь, как я рада, что ты есть!

– А не боишься, что вот возьму да и хвачу? – спросил он. – Меня же все боятся!

– А с какой стати тебе меня хватать?

– А с какой я вообще это делаю? Надо – и хватаю! Точно – не боишься?

– Кондраша, вас там мало уцелело, что уже не до страха.

– Ну, коли так – пойдешь за меня замуж?

Передо мной стоял здоровенный, сильный, норовистый, уверенный в себе мужик, который к тому же намылился за границу, и при теперешнем раскладе может там зарабатывать хорошие деньги.

А почему бы и нет?!?

Глава девятая И на старуху бывает проруха

– Кондратий, это не английский язык, это черт знает что, а не язык, – пыталась я внушить своему будущему эмигранту. – Ты по-английски не киллер, ты – апоплектик строук!

– Кто?! Апо – что?!

– Апоплексический удар – вот ты кто. А не киллер с пистолетом.

Разговор этот, естественно, зародился, когда мы перебили сон страстными объятиями, а теперь лежали рядом и глядели в светлеющее окошко. Причем я чувствовала себя как в Версале: кругом мебель в стиле рококо, картина с голой Венерой, парчовые шторы и прочие приметы королевского быта. Версаль объяснялся просто: Кондратий нанялся караулить богатую дачу. Конечно, ему выделили каморку, но нас ради такого случая занесло в хозяйскую спальню.

– И имя тебе нужно бы нормальное, в Америке твоего имени просто нет. Ну, скажем, Коннор…

– Ты же знаешь, что я могу быть только Кондратием. Иначе меня вообще не будет!

– Им этого не объяснишь!

Большой хозяйский англо-русский словарь мы подтащили поближе к постели, и я в него полезла. Самое близкое к «Кондратию» слово оказалось «кондор».

– Да ты в своем уме, жена? – возмутился он. – Назовусь кондором – а по мне перья пойдут?!

Жена! И точно – есть женщины, которые могут выйти замуж только за апоплексический удар, на худой конец – за шаровую молнию.

– Можешь назваться вообще Кэнди. Конфетка то есть…

Он расхохотался.

– Вот был бы Фома – он бы подсказал…

Уже не в первый раз я слышала это имя.

– Можно подумать, Фома знает английский.

– Ты не знаешь Фому…

– Но Фома вряд ли собрался бы в незнакомую страну, никого там не имея…

– А Макар? – спросил Кондратий.

– Ты уверен, что он там?

– Если у него голова на плечах имеется – значит, там. Здесь-то и хватает мест, куда он телят не гонял, да где телята?!? А там – штат Северная Дакота, настоящие ковбои, там бы он прижился… Я его там сыщу, он мне устроиться поможет.

– Ну а если у них, у америкашек, свой какой-нибудь кондрашка имеется?

– Я с ним живо управлюсь.

Я посмотрела на него – то есть огладила взглядом с головы до ног и обратно. И поняла, что американскому кондрашке против нашего не устоять. Силища из него так и перла.

Ощутив голод, мы вылезли из постели и попробовали одеться.

– Неужели у тебя ничего поприличнее нет? – спросила я, удивляясь, как он не запутается в своей хламиде.

– Это – рабочая одежда. Я же когда хватать иду – к каждому в ином образе являюсь, – объяснил Кондратий. – К иному только при галстуке и приступишься. Тут у меня – все, что нужно! А теперь объясни толком – что у тебя такого стряслось, если ты ночью к озеру топиться побежала.

– Я?! Топиться?!

А ведь он по-своему был прав. Выскакивает из прибрежных кустов заполошная баба, чуть не плачет, потом в любви объясняться начинает – это без вариантов!

Взяв себя в руки, я коротко ему рассказала, как связалась с Авосем, как мы додумались до заклинания воплощения, и что из этого вышло.

– Кривая да Нелегкая? Нашли же, с кого начинать! – и крепко задумался Кондратий, не забывая закидывать в рот здоровые куски яичницы.

– А только с Нелегкой и получилось. Другим мы даже и вопросов придумать не смогли. Как ты полагаешь – глобальное заклинание воплощения существует?

Он молчал.

– Ну?

– Существует, – буркнул он. – И кто-то его уже произнес. Вот блины с хренами и воплотились. А если его повторить – они еще крепче станут.

Я взялась за голову.

– Выходит, это – штучная работа?

– Выходит, так.

Говорят, есть на флоте такой прикол: новичка заставляют шуровать спицей в длинных макаронах на предмет изгнания жучков и червячков. Вариант – продувать. Вместо того, чтобы вывалить десять пачек в кипяток, человек сидит и одну макаронину за другой, одну за другой!.. Я ощутила себя этим самым новичком.

Кондратий посмотрел на часы и сказал, что пойдет осматривать территорию. Хоть она и на сигнализации, а деньги платят за личный контроль. Я увязалась следом, потому что в таком поместье еще не бывала.

Хозяин дачи имел на переднем дворе цветник в лучших традициях, а сбоку, возле площадки для шашлыка, росли всякие пряные травки, и я опознала невероятной величины укроп. Он был уже ни на что не похож. Однако… однако…

Я подошла к мангалу. В железном ящике было пусто. Но сбоку, за огородившей площадку каменной стенкой, под малозаметным навесиком, лежали сухие березовые дрова. Я положила несколько полешек в ящик, достала зажигалку и развела огонь. Потом побежала на кухню за кастрюлей.

Кастрюли там были такие, что дороже всей моей кухни вместе взятой. Я взяла большую, набрала воды и потащила к мангалу…

Когда Кондратий наконец-то догадался поискать свою суженую, суженая стояла в дыму, простирая руки над мангалом и большой кастрюлей на нем. Крышка кастрюли торчала набекрень – содержимое просилось наружу. А суженая повторяла негромко, но очень грозно:

– Пришел Прокоп – кипел укроп, ушел Прокоп – кипел укроп! Как при Прокопе кипел укроп, так и без Прокопа кипит укроп!

– Да на кой он тебе? – удивился Кондратий. – Что с него проку?

– В повара определим, – буркнула я. – Не все же сухомятиной перебиваться, гамбургерами и чизбургерами! Пришел Прокоп – кипел укроп…

Тут заросли зашуршали и над каменной стенкой появилась взъерошенная голова.

– Ишь ты! – сказал незнакомый мужичок в драном тулупе, выходя к мангалу. – Кипит!

Он склонился над кастрюлей и с явным наслаждением принюхался.

– И впрямь кипит! Так я пойду, что ли?

При этом он поглядел сперва на меня, потом – на Кондратия. Мы были так ошарашены, что не сразу догадались ответить. И он неторопливо вернулся в заросли, из которых прибыл. По колыханию верхушек видно было, что мужичок направился к забору.

– Он! Он! – до меня дошло, кто это, и от радости я мелко запрыгала. Ведь получилось, получилось!

Кондратий моего восторга не разделял.

– Ну и будет он теперь шататься меж двор, аки шпынь ненадобный. Кому он, в самом деле, нужен?

– Кондраша! Ведь если получилось – я и других сумею воплотить! И не нужен мне никакой Авось!

Боюсь, что это я сказала с излишним энтузиазмом…