Книга Звезд

— Она начала говорить. Сказала несколько слов. И после этого замолчала, как, знаешь, когда кто-нибудь находит свисток, а потом его выбрасывает. Честно говоря, нас это немного беспокоит.

— Я думаю, с некоторыми детьми такое бывает. Те, кто скрытен по природе, просто не хотят, чтобы на них обращали внимание. Но в один прекрасный день все, что они скрывали, прорвется наружу, и вы не будете знать, куда деваться от бесконечной болтовни. — Сама я знала об этом очень немного, только то, что помнила из рассказов Джамби о ее собственном ребенке. Однако мне казалось, что я обязательно должна что-то сказать. Потому что на самом-то деле я думала, что моим родителям в их возрасте не следовало заводить ребенка.

— Ты ведь моя большая девочка? — Отец усадил Нарйу на плечи. — Пойдем домой, Йалин.

Нарйа уцепилась за его скудный такелаж, словно управляя движением судна с вершины мачты.

Напрасно мечтала я качать свою сестренку на коленях! Напрасно надеялась, посмотрев ей в глаза, что нашла родную душу! Как только Нарйа увидела, что я поселилась в доме, она начала старательно меня избегать. Думаю, что она просто ревновала. Должно быть, она подумала, что я, появившись неизвестно откуда, решила встать между ней и ее родителями. Нет, она не закатывала скандалы и не плакала. Она не приставала ко всем и не путалась под ногами. Напротив! Она просто от всего отстранилась, насколько это возможно для маленького ребенка. Сначала меня это удивляло, но потом я разгадала ее игру — до чего же она была хитрым ребенком! Отец и мать беспокоились, что Нарйа была замкнутой, малоподвижной и не говорила. И тут появилась я. Отлично! Теперь Нарйа стала вдвойне более замкнутой, чтобы заставить их беспокоиться еще больше и отвлечь от какой-то чужачки их любовь и заботу.

Ее план сработал отлично. Видимо, она была не столько отсталой, сколько себе на уме. Она умела манипулировать людьми. Она уже уяснила самый, наверное, тонкий ход в игре, которая называется жизнью: хочешь победить — умей выжидать. Научись править, уступая. Брать свое, не показывая вида; никому и ничего не говорить. Она выиграет особый приз, если будет тщательно ограничивать свое питание. Поскольку родителям изредка преподносились дары в виде ее самой, ей удалось их убедить, что она и В самом деле их сокровище, их радость.

Вот как я все это видела в те редкие случаи, когда вообще видела Нарйу.

Чтоб ей провалиться!

Я уже рассказала матери и отцу о своих странствиях, хотя о своих чувствах распространялась меньше, чем в книге. Как странно, что свои самые сокровенные мысли я спокойно излагала на страницах книги перед всеми, кто будет ее читать, но доверить то же самое своим родителям не смогла! Впрочем, если подумать, это можно было объяснить. Все, о чем я писала, для моих родителей было выше их понимания. Я попадала в такие ситуации, что они даже не понимали, о чем идет речь, — ну все равно что сказать умирающему от голода: «Вы хотите на ужин баранину или жареную рыбу?» Поэтому, рассказывая о своих похождениях, я старалась описывать их как можно проще, не вдаваясь в подробности. Но даже тогда возникали моменты, когда у меня просто руки опускались. («А что это за Божественный разум, который пришел из Игема? — Нет, нет, это называется Идем. И Божественный разум оттуда не приходил, это мы когда-то пришли оттуда. — А при чем тут Червь? — Но я же только что вам об этом сказала!» — И так далее.)

Среди всех событий особое место занимала, конечно, судьба брата Капси, подвергнутого пыткам и живьем сожженного на костре… Рассказывать об этом было труднее всего. Прежде всего потому, что, как мне казалось, я все время идиотски улыбалась. Я просто не знала, какое выражение придать лицу.

Родители восприняли это известие с подобающим достоинством. Выслушав мой рассказ, отец торжественно произнес: «Мы должны быть благодарны мужчинам Джангали за то, что подобные ужасы больше не повторятся. Война пошла нам на пользу, ты не находишь?»

Нет, война не пошла нам на пользу. Сколько человеческих судеб она сломала. Я сама дошла до того, что чуть не приказала пытать человека. А что говорить о западных, чья жизнь со всей ее жестокостью потекла как и прежде? С той только разницей, что теперь мы о ней кое-то знали. А как быть с сотней других вещей, — например, космической войной между Божественным разумом и Червем? Нерешенные проблемы остались повсюду. Послевоенный мир стал похож скорее на клубок шерсти, разодранный котенком, чем на аккуратно починенную одежду! Мои родители не понимали этих проблем, а я понимала. Я молча кивнула и уставилась в пол; они приняли это за согласие.

А я думала: а кто вот так однажды посмотрит на меня, когда я стану старше, и будет знать, что я чего-то не понимаю, а потом опустит глаза, замолчит и потеряет ко мне интерес?

Я не сказала матери и отцу, что написала книгу. Их дилетантские комментарии стали бы меня раздражать.

Может быть, это было реакцией на то, что родители не смогли меня понять; может быть, я думала, что смогу поправить дело, представив себя бараниной или рыбой, обычными земными вещами. В общем, я обнаружила, что начала думать о замужестве, о том, чтобы завести собственного ребенка — ребенка, который через несколько лет станет моим другом и будет меня понимать.

А за кого выходить: за того, кто меня понимает? Или за того, кто сделает меня обыкновенной женщиной, живущей простой, повседневной жизнью?

Вернуться в Веррино и сделать предложение Хассо? Ха! Или в Аладалию к Тэму (при условии, что он смог бы преодолеть свое слепое обожание)? Xo!

Я отказалась от этой идеи. Вместо этого я некоторое время носилась с мыслью удалиться в пустыню, чтобы вести там жизнь отшельника и писать стихи. Не потому, что я написала хоть одно стихотворение, а потому, что так поступают все поэты перед тем, как отправиться бродить по свету.

Возможно, мне следовало (как я решила немного погодя) просто вернуться к работе на судне и быть хорошей женщиной реки. Но постойте! Скоро опубликуют мою книгу, и тогда я стану знаменитой. Может, мне лучше поступить на какое-нибудь судно под вымышленным именем и попросить гильдию сохранить это в тайне? Вряд ли такое удастся на нашей маленькой речке! (Наша длинная, длинная река с некоторых пор, казалось, сильно уменьшилась в размерах.)

Честно говоря, я начала бояться публикации своей книги. Когда я ее писала, то не слишком думала о людях, которые будут ее читать; поэтому могла позволить себе говорить правду. Но скоро вся эта правда предстанет перед читателями, — лично мне нечего бояться, но увидят ли люди все события так, как видела их я, или увидят меня такой, какой я сама видела себя.

Ввиду того, что на меня надвигалось, я могла бы выплеснуть все свои переживания в Пекаваре. Если бы я осуществила хоть одну из своих фантазий, я спасла бы себе жизнь.

Через две недели после моего возвращения домой неожиданно умерла кузина моей матери по имени Чатали. Накануне она что-то съела, ночью у нее началась рвота, и во cне она задохнулась. Чатали жила одна недалеко от города в маленькой деревушке, жители которой занимались выращиванием специй. Ее сосед сообщил нам о смерти, так что матери, конечно, нужно было немедленно выезжать, чтобы позаботиться о похоронах и прибрать в доме, поскольку она была единственной близкой родственницей покойной. Матери предстояло провести в ее доме одну или две ночи.

Отец вызвался ей помочь, и мама быстро согласилась. После чего они вопросительно посмотрели на меня.

Это я должна была поехать с матерью. Все это прекрасно знали, и я сначала никак не могла понять, зачем отец так быстро предложил свою помощь и почему мама сразу согласилась. Если только (абсурдная мысль) мои родители не хотели побыть наедине в пустом доме Чатали, чтобы устроить себе что-то вроде второго или третьего медового месяца и чтобы при этом под ногами не болталось ни одного карапуза.

А во-вторых, может, отец просто почувствовал, что матери не хочется ехать со мной? Какой от меня толк? Чем я могу помочь или утешить? Не слишком-то лестная мысль.

В-третьих, они, вероятно, надеялись, что, оставив меня с Нарйей, заставят ее тем самым подружиться со взрослой сестрой — чего сами добиться не смогли. Ну и конечно, Нарйи еще рано видеть смерть, так ведь? Малышку нельзя пугать!

Четвертая моя мысль была почти такой же, как третья, с небольшой разницей. Мама и папа просто хотели показать мне свою любовь, доверив самое ценное, что у них было.

Ах да, еще в-пятых! Им хотелось, чтобы я поселилась на берегу и завела свою собственную семью. Вот прекрасная возможность наглядно показать, какие радости меня ожидают.

В общем, не важно, какая мысль была у них в голове — первая, вторая или пятая, но результат был один: мне предстояло остаться одной на один или два дня, чтобы присматривать за домом и ухаживать за своей маленькой сестренкой.

Итак, отец и мать объяснили Нарйе, что им нужно уехать на пару ночей. Нарйа молча посмотрела на них, кивнула один-два раза и принялась сосать палец. Где-то через час, когда было далеко за полдень, они уехали. Их отъезд, казалось, не произвел на Нарйу никакого впечатления. Стоя в дверях, она с какой-то особой грацией даже помахала им ручкой.

Мы остались вдвоем, и укладывать ее спать было еще слишком рано. Что делать? Почитать ей сказку? Или десять сказок? Поиграть во что-нибудь? Поставить ее в угол, пусть похнычет? По крайней мере, мне не нужно было менять ей штаны; мама говорила, что мочевой пузырь Нарйа контролирует великолепно.

— Может, скушаем что-нибудь вкусненькое? — предложила я и скрылась на кухне. Нарйа не пошла за мной, поэтому я спокойно занялась приготовлением особого пудинга со специями по собственному рецепту, постоянно прислушиваясь, не раздастся ли из комнаты звон разбитой посуды, крики и прочее. Стояла полная тишина, особенно среди горшков и сковородок.

Через полчаса я решила, что так нельзя и нужно ее найти. О да, она по-прежнему играет в свою любимую игру, уж мне ли это не знать? Чувствуя себя полной дурой, я отправилась на поиски. Сначала я обыскала весь первый этаж, потом заднее крыльцо, думая, что через его сетчатую дверь она выскочила в наш маленький садик, обнесенный стеной.

Я немного побродила по нему, притворяясь, что занята поисками.

У нас в Пекаваре все сады в основном воспроизводят пейзаж пустыни; и в нашем садике был «горный хребет», состоящий из живописных черных валунов, расположенных вокруг «озера», выложенного белыми камешками. Полдюжины тыкв с бугристой кожицей занимали песчаные «равнины» по обеим сторонам озерка. Эти тыквы были покрыты блестящей зеленой кожурой в ярко-оранжевую и желтую полоску. Когда я была маленькой, то думала, что наши тыквы — это такие круглые города с ярко освещенными окнами, города, которые попали к нам из пустыни, где еще никогда не бывал ни один житель речного берега. Пустынные тыквы растут очень медленно; нашим было лет сто, не меньше. В раннем детстве я верила, что тыквы — это головы страшных чудовищ, закопанных по шею в нашем саду, и после захода солнца я ни за что туда не выходила. Но как только я открыла для себя пристань и реку, наш сад, конечно, превратился для меня в ужасно скучное место.

Пока я стояла, притворяясь, что ищу Нарйу, я вспомнила свои детские фантазии и почти представила себе, как она сидит на корточках перед одной из голов чудовищ и что-то ей шепчет: что-то такое, что может слышать только тыква. Я представила себе, как встречу отца и мать с радостным (или печальным) известием: «А вы знаете, она ведь говорит! Она разговаривает с тыквами в саду». А потом они будут раскрашивать себе лица в зеленую и оранжевую полоску, притворяясь овощами, чтобы Нарйа с ними поговорила… Однако в саду ее тоже не было.

Я вернулась в дом, закрыв за собой дверь, и поднялась по лестнице на второй этаж. Когда я была маленькой, это была простая деревянная лестница с натертыми воском ступеньками, но теперь ее покрывал толстый ковер, — несомненно, для того, чтобы Нарйа как-нибудь не ушиблась. Я нашла ее на полу в комнате Капси, которая теперь принадлежала ей. Склонив голову набок, она прислушивалась к тихой музыке ветерка за открытым окном. Ночь была теплой, поэтому можно было не закрывать окно и не бояться, что она простудится, хотя подобная мысль все-таки промелькнула у меня в голове (заботы, заботы).

Чернильно-карандашная панорама Капси, изображающая противоположный берег, все так же висела на стене. Кто-то (отец, наверное) нарисовал на ней смешных скачущих зверюшек. Они были такими большими, что вся остальная земля, этот когда-то такой недоступный западный берег, казалась просто крошечной.

— Все в порядке, Нарйа?

Нарйа соизволила меня заметить; она кивнула.

— Скоро будем кушать, — весело сказала я. — Ням-ням. — Думаю, что развеселить я пыталась прежде всего себя.

Скоро мы съели пудинг, который оказался не так уж плох, и выпили горячего какао. Потом я попыталась сочинить для Нарйи сказку. Этот подарок она приняла с замечательной выдержкой, именно выдержкой, по-другому не скажешь: со стоическим терпением дожидаясь, когда же я наконец доберусь до конца.

Стало совсем темно, и я объявила: «Пора смотреть сны!» — после чего уложила ее в постель, поцеловав в лобик.

Я стала думать, чем заняться. Немного прибралась, потом притушила масляную лампу и уселась с книгой стихов, сочиненных Гиммо из Мелонби, который жил несколько веков назад. Его называли Гиммо-бродяга, он ходил по берегу реки от одного селения к другому и сочинял баллады за несколько монет или ужин.

Должно быть, я задремала. Меня разбудил какой-то шум: скрип, легкий удар.

Наверное, Нарйа встала и ходит по комнате…

Я уже собралась пойти проверить, в чем дело, когда увидела, что в дверях кухни… кто-то стоит.

Высокий мужчина с веснушчатым лицом и лысой головой. Несколько жидких прядей рыжеватых волос свисали из-за ушей. На носу нацеплены очки. Мне очень захотелось проснуться и убедиться, что это дурной сон.

Напрасные надежды. Доктор Эдрик был одет в рваные брюки, заправленные в сапоги с раздвоенными носками, и алую куртку. Такую одежду носили лесные джеки, значит, он снял ее с какого-нибудь мертвого солдата. В большом волосатом кулаке доктор сжимал металлическую трубку с ручкой: пистолет, направленный на меня.

Его некогда аккуратные усы, подстриженные щеточкой, превратились в уныло свисающие рыжие рога.

— Умно, доктор Эдрик, — сказала я, стараясь говорить твердым голосом. — Вы не пробирались тайком. Вы не крались. Вы спокойно расхаживали в краденой одежде. Вы даже не сбрили усы — вы превратили их в собачий хвост.

Он продолжал целиться мне в грудь.

— Путешествовать, Йалин, удобнее, когда идешь по главной дороге и платишь местными деньгами.

Его голос изменился. Он избавился от западного акцента, когда слова смешно растягиваются. Он говорил еще не совсем так, как мы, но обмануть мог уже многих, особенно здесь, где его могли принять за жителя Джангали.

— Я следил за этим домом, — сказал он. — И вот ты осталась одна. Весьма кстати. Как хорошо, что твои родители уехали.

— Это не вы… убили Чатали?

— Ах, так у вас кто-то умер? Нет, даже у моей энергии и изобретательности есть предел. Не знаю, зачем уехали твои родители, я тут абсолютно ни при чем. Я хочу сказать, что им крупно повезло. Повезло, потому что они не увидят того, что здесь будет происходить. — Он медленно вошел в комнату.

Может, швырнуть в лампу книгой стихов Гиммо? Ну да, и устроить пожар, а Нарйа спит наверху…

— Не двигайся, — предупредил Эдрик. — Или я выстрелю и покалечу тебя. Для начала.

Я не двигалась.

— Моя дорогая Йалин, я недооценил тебя один раз— во второй я не совершу ту же ошибку. Все это время ты была слугой Сатаны-Змея, верно?

— Кто, я? Нет, конечно!

— Полагаю, что он позволил тебе проехать в его челюстях в качестве награды за верную службу? — Он презрительно фыркнул. — О да, тебя видели; я тебя сразу узнал. А как иначе можно объяснить, что ты, вся такая невинная, прекрасно знала о яде, которым мы могли отравить змею? А как, кстати, ты наткнулась на моих людей в лесу и в результате попала ко мне, а не в подземелье Братства, где тебя заставили бы говорить? Ты одурачила меня, Йалин. А я не люблю, когда меня дурачат.

— Нет! Честное слово.

Что я могла ему рассказать? Не выдавая тайн течения, хранилища-Ка, Божественного разума?

— Вполне допустимо, — продолжал он, — что Змей может вступать в соглашение со своими ведьмами. Если они ему верно служат, он также оказывает им некоторые услуги. В этом случае моя главная задача — заставить одну ведьму упросить Змея сделать кое-что для нее, так? Упросить Змея снова освободить реку. На некоторое время.

— Чтобы вам хватило времени переправиться на ту сторону?

— Чтобы мне хватило времени сделать то, что я задумал.

— Вы прекрасно смогли бы попасть домой, если бы пошли на север, а не на юг.

— Как это?

— Голова течения остановилась в Аладалии. Это за…

— Я знаю, где Аладалия.

— Оно не протянулось вдоль всей реки. — Наверное, об этом можно сказать? — Не беспокойтесь о своих пленных. Когда мы приведем в порядок то, что они оставили после себя, мы отправим их на север и переправим на ваш берег. Вы могли бы отправиться с ними.

— Как все продумано. А что если я хочу заставить Змея совершить несколько фокусов, как это сделала ты? Для этого мне нужен инструмент — ключик, которым я отопру Змея. Ты.

— Как вы узнали, что я в Пекаваре? — Я старалась выиграть время. Наверное, люди всегда пытаются выиграть время, даже когда от этого нет никакого толку.

— Ты описывала мне свой дом; рассказала, где он находится, помнишь? Я подумал, что ты не лгала, поскольку, если хочешь пробраться в дом, нужно задобрить собаку, которая его охраняет. Куда может отправиться человек, выполнивший опасную секретную миссию и принимавший участие в войне? Конечно, домой, отдыхать. Все правильно! Получилось так, как я и думал. А теперь давай займемся более важными делами.

Я решила рискнуть:

— Послушайте, доктор, вы ничего не поняли. Но я кое-что узнала о Сатане-Змее, как вы его называете, и это может быть очень важно. Выслушайте меня, прежде чем торопиться с решением. (С какой стати я называю его «доктор»? Какой он ученый? Доктор невежества, и больше ничего!)

— Я не сомневаюсь, что за эту ночь ты наплетешь мне массу всяких небылиц. У нас еще будет на это время, потом. А сейчас мы с тобой пойдем прогуляться, где поменьше народу и где нас никто не услышит.

Интересно, он один или с помощниками? Андри и Джотан, вернее всего, занимались планом отравления на том берегу. Но Эдрик не мог в одиночку сбежать из Веррино… хотя в одиночку как раз легче. Нашел ли Эдрик человека, которого считал равным себе и кому мог довериться?

Держа пистолет направленным на меня, свободной рукой он достал из кармана брюк носовой платок. Чтобы заткнуть мне рот, для чего же еще? Этот платок он засунул себе за воротник. Потом он вытащил кусок веревки — связать мне руки. Веревка потащила за собой еще что-то — размером в половину человеческой ладони. Эта штука тяжело упала на пол, издав металлический звон. Эдрик поспешно нагнулся, подобрал ее и сунул обратно в карман, тем не менее я успела бросить на нее взгляд.

Деталь пистолета? Нет, трубка была слишком толстой и короткой. А зачем этот винтик? Эта штука напоминала вещь, которую надевают на руку. Чтобы драться?

Он не хотел, чтобы я ее видела.

Засовываешь палец в трубку, винтик поворачивается, и твой палец, начиная с ногтя, постепенно превращается в кровавое месиво, вроде раздавленного помидора…

Потом другой палец. Потом еще один. У человека много пальцев. Потом пальцы на ногах, один за другим. Однажды я прищемила палец дверью. Отделалась синяком и, уж конечно, его не раздавила, но боль была просто невыносимая. Представьте себе ту же боль, только во много раз сильнее и длительнее.

Когда я была на западном берегу, Андри и Джотан, чтобы напугать меня, рассказывали о таких штуках, хранящихся в подземельях Братства. Потом, уже в Веррино, я слышала рассказы об ужасах оккупации.

Я не сомневалась, что Эдрик не откажется от мысли пытать человека, если того потребует дело. Он не я. Он хотел отвести меня в уединенное, место… где бы никто не услышал мои крики?

Но сначала меня нужно связать и заткнуть рот. Сделать это одной рукой нелегко — если только он не решил ударить меня пистолетом по голове и тащить на руках.

Я услышала тихий шелест. Быстро, делая вид, что качаю головой, я перевела взгляд.

И похолодела. В дверях темной прихожей стояла Нарйа. Она смотрела на меня. Дверной косяк закрывал ее от Эдрика. Если бы он связал мне руки и заткнул рот, он смог бы тащить ее под мышкой. А потом пытать. Чтобы развязать мне язык.

«Назад, — внушала я Нарйе. — Назад, назад, назад. Прячься!» — Я не решилась взглянуть на нее еще раз.

Пока Эдрик налаживал свою машинку, осторожно продвигаясь по комнате, чтобы оказаться у меня за спиной, в голове у меня промелькнуло пятьдесят мыслей, которые, казалось, успели проскочить за несколько секунд, как-то: станет ли Эдрик стрелять? Что там говорил Андри о пистолетах? «Ненадежная штука. Может убить врага, а может и взорваться у тебя в руке». В нашей армии были пистолеты, сделанные в Гинимое. Я слышала, что их не очень любили в отличие от луков. Но у Эдрика, возможно, была первоклассная модель.

Одним рывком я вскочила со стула, перекатилась через голову и влетела в дверь, намереваясь сбить Нарйу с ног, подхватить ее и бежать. Таков был мой план. Продумывать его в деталях не было времени. Я просто начала действовать.

Ничего у меня не вышло. Налетев на дверь, я получила такой удар, от которого у меня перехватило дыхание, но по крайней мере я оказалась в прихожей. Нарйи там уже не было. Она исчезла.

А куда мне бежать? Выскочить из дома через входную дверь? Эдрик мог оставить там помощника. Кроме того, я не успела бы открыть замок. Бежать в комнату Капси и выбраться через окно? Оттуда на крышу и вопить изо всех сил «Убивают!»? Поднять соседей? Я помчалась вверх по ступенькам, пытаясь увернуться от Эдрика. Он схватил меня за лодыжку. Обернувшись, я изо всех сил нанесла скользящий удар своим алмазным кольцом, словно кошка, которая когтями обороняется от собаки. Он выругался; я вывернулась из его рук и почти взлетела по ступенькам. Нарйа могла убежать в свою комнату. Мне нельзя вести его туда. И потом, в дверях моей комнаты был ключ, а в ее нет.

Я не успела захлопнуть дверь своей спальни, опоздав лишь на мгновение. Эдрик, навалившись всем телом, не давал мне ее закрыть. Я спиной держала дверь, изо всех сил упершись ногами в спинку кровати. Какое странное повторение моего детства, когда Капси, играя со мной в домового, загонял меня в сюда. Теперь по нашему дому бегал настоящий домовой, а в его кармане лежала машинка, которая дробит пальцы. В замке был ключ, но я не могла закрыть дверь. Она медленно, но верно открывалась.