Египетские сны

– Да нет, – обезьяна! – возразили ему.

– Белка, я говорю! Гляди, как скачет по трубам!

– Разве белки такие бывают?!

– В Лондоне все бывает!

Слава богу. Я уже начал тревожиться, не ущекотали ли соборные крысы «приятеля».

Под громы и молнии мы понеслись на восток. Домики по сторонам становились ниже, а небо – шире. Оно со скрежетом раздирало полотна туч, в бешенстве, обрушивая на город гигантские стрелы и водопады.

Район, который мы проезжали, звался «Белой часовней» (White Chapel). Великий кукольник Сергей Образцов, которому здесь довелось побывать, писал: «Район Уайтчапель населен иммигрантами евреями… Их дедушки и бабушки родом из Херсона, Николаева, Киева, Полтавы, Одессы Варшавы, Белостока. От бесправия и ужасов еврейских погромов, от вечного страха перед слугами Михаила Архангела бежали они из России».

Это в районе Уайтчапель орудовал известный убийца по кличке «Джек потрошитель». Под подозрением ходило много знатных особ. В том числе один принц крови. Но расследование ничего не дало.

Под громы и молнии мимо неслись небольшие домики из потемневшего красного кирпича с белой окантовкой – цвет «Старой Доброй Англии».

В последний момент, когда, казалось, вот-вот нас настигнет кара небесная, мы нырнули в «трубу» под Темзой. Английское слово «тьюб» (tube), действительно, передает ощущение скользкой сияющей изнутри «кишки» тоннеля.

Когда выбрались из-под реки, треска и вспышек над головой уже не было. Шел прескучный дождь. Внезапно между рекою и нами возникла конструкция, напоминавшая вздувшийся блин или НЛО. «Внимание! Перед вами – „Миллениум“! – объявила гид. – Выставочный комплекс, сооруженный в честь нового тысячелетия. Еще один образец „Хай тека“. Конструкция выполнена в виде эластичного водо– и воздухонепроницаемого пузыря, в который закачивается воздух. Купол удерживает форму за счет превышения внутреннего давления над наружным. Устойчивость сооружению придают стоящие по бокам ажурные мачты, связанные с куполом системою вант. По понедельникам (а это был как раз понедельник) комплекс не работает», – отстрелялась гид.

Когда мы отъехали, долго казалось, что следом тащится хищный паук с лоснящейся желтой спиной, над которой торчали омерзительные паучьи «коленки». Чудовище преследовало нас, пока мы не переехали мост. Соседка спросила:

– Что это?

– Это Гринвич. Нулевой меридиан притягивает кошмары.

– Вы серьезно!?

– Уверяю вас.

Уже появилась усталость. Калейдоскоп случайных событий, всегда утомляет. Обзорная поездка – принудительная заранее оплачиваемая услуга. Если, читающий эти строки, ненароком зевнет, значит, я достиг своей цели – передал состояние. Накануне землетрясений, войн, вообще, катастроф жизнь кажется особенно скучной. Скука – вывернутое наизнанку предчувствие.

5.

По знаменитому Башенному Мосту (Tower Bridge) мы возвратились на северный берег Темзы, повернули направо и покатили в Страну Доков – «Dockland», где нас встретила целая поросль английских высоток. Если в Америке небоскребы «возделывают» «плантациями», то в Европе их закладывают, в основном, на окраинах, как огороды, по принципу: «мы ить тоже не лыком шитые».

Там, куда мы теперь направлялись, раньше стояли плавучие доки, которым требовались глубокие заводи. Когда доки уплыли к морю, речной залив отделили от Темзы и стали потихонечку осушать, очищать, укреплять сваями, используя, как естественный котлован для строительства. Из этой вот сырости, подобно грибам, один за другим потянулись к небу монолитные колоссы. Часть залива, сохранили, чтобы рукотворное чудо могло любоваться собой, как в зеркале.

Парившие над заливом гиганты, казалось, светились внутренним светом даже в пасмурный день. Пятидесятиэтажные небоскребы и, стоящие рядом двенадцатиэтажные «малыши» выглядели, как интеллигентные родители и послушная детвора. А изящный купол дебаркадера надземной станции «Канарские верфи», среди «айсбергов» Докланда, напоминал синюю бабочку с красной каймой. В теснинах головокружительных колоннад, между стеклянными скалами, среди водопадов и клумб с изумительными цветами (в феврале) одна мысль не давала покоя: того, что построено, что заложено в котлованах и даже намечено для последующего строительства в этой излучине, – катастрофически мало, чтобы заполнить неоглядный пустырь. Хорошего всегда мало.

По мосткам вдоль кромки воды цепочки людей (здесь было несколько групп) гурьбой возвращались к автобусам. Небо по-прежнему хмурилось, но дождь перестал. По воде пробежала рябь. Кто-то крикнул: «Смотрите! Здесь – рыба!» В глубине показалось что-то гладкое продолговатое. Оно двигалось, увеличивалось в размерах и, точно, раскручиваясь, поднималось из глубины. Очертания были неясными, а размеры – чудовищными. Кто-то выкрикнул: «Look! Submarine!» – «Смотрите! Подводная лодка!» Потом все увидели два больших глаза, смотревшие из-под воды. Люди вскрикнули: «Alien!» (пришелец) – в секунду их сдуло на берег. Я застыл на мостках: мне все равно было не угнаться за всеми. Остановившись поодаль, люди взывали, требуя, чтобы я уходил, а потом ахнули и пуще прежнего зашумели: «Serpent! Look, serpent!» – «Глядите! Змея!» Тем временем из воды высунулась голова величиной – с бычью, на длинной шее – этакий плезиозавр-недотепа, перепутавший время и место. Из разверстого зева слышался не то рев, не то ржание. Длинный язык вырывался из пасти и «пламенел» непосредственно перед моими глазами. «Ты меня достал! – закричал я и ухватившись за красный отросток, затопал по доскам ногами. – Тоже мне, Неси нашелся! Вон из воды!» Чудовище заревело:

– Ты фам финофат! Ты фотел, фтобы я это фделал!

А ты не усердствуй!

Как только я разжал пальцы, голова на все утончавшейся шее взметнулась выше крыш небоскребов, издав там последнее ржание, закачалась и ухнула в омут. Огромное тело перевернулось вверх брюхом, обнажив не то лапы, не то плавники, и быстро ушло в глубину. Оттуда выскочил мячик, и скоро поверхность воды покрылась мячами, как пузырями. С другой стороны незамеченный вылез пушистый комочек и, отряхнувшись, «почесал», во весь дух, впереди нашей группы к автобусу.

– Что это было? – спросила соседка.

Кошмар.

Снова Гринвич?

А мы почти не отъехали. Топчемся тут по-соседству.

Мы покинули «Канарские верфи», слева остались Башенный Мост, серо-желтые стены Тауэра. У моста «Черных Монахов» наш экипаж скатился на Набережную Виктории и понесся в сторону центра. Темза здесь шире Москвы-реки (возле Кремля), но уже Невы (против «Смольного»). На нашем (северном) берегу Лондон карабкался на холмы, но мы не могли его видеть за подступавшими к набережной домами. На другом берегу стояла шеренга «невнятных» сооружений, самыми заметными из которых были: «Лондонский Глаз» (почти заштрихованное дождем гигантское колесо обозрения) и новый центр английской полиции – Скотленд Ярд (веселенькое желто-зеленое здание с выпученными от смеха глазищами окон).

Мы как раз проезжали под «Мостом Ватерлоо», когда я заметил хухра, обгоняющего автобус. Он мчался прямо на столб обелиска, возникшего у него на пути. Я даже привстал. Захватило дыхание: «Сейчас разобьется!» Однако пушистик «взлетел» по граненому камню, с макушки сиганул на автобус, и, точно упал мне на голову. Стало не по себе. Я не сразу сообразил, что для приятеля это было тоже, что для нас вскочить на подножку трамвая. Опомнился, когда уже проезжали Вестминстерский Мост, Парламент и башню с часами (Биг-Бен). Огляделся. Похоже, никто ничего не заметил.

За это время нас прокатили с запада на восток по центральным улицам и обратно с востока на запад по набережной Темзы. Нас завозили на правый берег. Мы получили общее представление о размерах мегаполиса, почти не выходя из автобуса. Мы, словно примерили на себе этот город, плечами ощутив пределы его «прямоугольного» центра. Фигура имеет с востока на запад приблизительно километров шестнадцать и с юга на север – восемь-семь километров. Внутри ее (ближе к южному краю), извиваясь, течет на восток река Темза. Центр Лондона – на холмистом северном берегу.

Мы не намерены больше носиться по городу. Теперь мы будем «ввинчиваться» в него изнутри и осторожно вживаться.

Наконец, я добрался до «своей» комнаты. Полчаса полежал, переоделся, переобулся в сухое и почувствовал сильный голод.

6.

Выйдя в холл, постояв и послушав, я неожиданно, понял, что ошибался, считая всех служащих «Александры» русскоязычными. За столом сидел длинноносый рыжекудрый портье (лет тридцати пяти). По-русски он знал всего несколько фраз, а на «колониальном английском» изъяснялся лучше меня. Говорили, он – турок.

Выждав момент, я спросил у него совета, где можно недорого перекусить. «Недорого – это проблема», – ответил парень и, поразмыслив, назвал мне два адреса. Первый – рыбный магазинчик неподалеку от нас. До другого – надо ехать «подземкой», «там, однако, бывают недорогие цыплята». Портье начертил на бумажке план, как идти от метро.

Когда я вышел из «Александры», уже смеркалось. До станции Паддингтон сопровождал мелкий дождичек. Теперь можно было не спешить. Единственное, что меня подгоняло, так это пустой желудок.

Местный подземный транспорт лет на семьдесят старше московского. Естественно и станций здесь побольше, хотя принцип тот же: кольцевая и радиальные линии. Многие идут параллельно, чтобы увеличивать пропускную способность в час пик. Через станцию Паддингтон проходили четыре трассы.

По знакомой обшарпанной лестнице я спустился к кассам, прошел турникеты, и погрузился в серое облако: переходы и крутая «нора» эскалатора были странного цвета, который рассеивает внимание и обволакивает словно туман. Наконец, меня вынесло на перрон «Circle line» (кольцевой линии), откуда предстояло ехать до станции «Сант Панкрас». Где-то там дожидался меня «мой» цыпленок.

Скромностью подземных сооружений меня не удивишь. Но здесь было нечто иное. Паддингтон-кольцевая – скорее, напоминала археологический срез, нежели метростанцию. Казалось, под городом шла широкая улица Дикенсовских времен. За дверьми и проемами окон прижатых друг к другу кирпичных домов, как будто остановилось Время. Крыши зданий подпирали навес, почерневший от дыма и копоти когда-то бегавших здесь паровозиков. Тротуарами служили сами перроны, а там, где должна была находиться проезжая часть, – лежали рельсы. Навес не доходил до торцов станционного зала, и в вышине, в проеме, над «черным квадратом» туннеля, светились уличные огни двадцать первого века.

Когда-то два важных европейских события (отмена рабства в России и открытие Лондонского метрополитена) почти что совпали по времени. В этом, казалось бы, случайном совпадении сокрыта издевательская ухмылочка. И то и другое, вроде бы, – свидетельство прогресса. Но, если для Англии прогресс безусловный, то для России – катастрофически и непоправимо запоздавший.

Если не считать коротких и случайных вылазок, меня до сих пор еще не было в Лондоне. Только на перроне Паддингтон-кольцевой я оказался с ним (с Лондоном) один на один и сообразил: ему все равно, живешь ты здесь много лет, или только что объявился. Он в упор тебя не заметит. Нет у него такого микроскопа, чтобы тебя разглядеть. Так что радуйся, ты – свободен и почти бесконтролен. И единственным родным домом твоим остается фантазия. Теперь он включает в себя и Гостиницу «Аександра», и «Докланд» у «Канарских верфей», и все, что ты видел сквозь дождь за окном автобуса, и, наконец, эту станцию – «Паддинктон-кольцевую».

Из внутренней «музыкальной шкатулки» выходили звуки, когда-то впервые услышанные в предгорьях Сихоте-Алиня.

Шли учения. Я вел колонну. Был ливень. Группа катила таежной дорогой, превратившейся в месиво. Нас кидало из стороны в сторону. А для, полного счастья, в последней кабине сидел посредник. У меня были рация, для докладов старших машин и приемник (для штабных сообщений). В динамике трещали помехи. Внезапно… все смолкло, и сквозь тишину «просочилось» немыслимое. Из штормового эфира, как будто, слышался плачь. Плакало небо. Рыдала душа человека. Было похоже, что кто-то подслушал мой собственный стон! Запись, кажется, шла из Японии, но не это меня волновало. Первое, что я подумал: такое не мог сочинить человек. Я чувствовал неземную тоску и неземное блаженство. Музыка охватила меня, как горячечный жар. И когда, наконец, ее заглушили помехи, в первый момент показалось: нечем дышать.

А потом случилась беда: аппаратный фургон, съехав юзом, лег на склон сопки. Никто, слава богу, не пострадал, но для шкафов, начиненных радиолампами, это быа почти катастрофа. Машину мы, конечно, подняли и продолжили путь. Но посредник успел доложить руководству: «В результате аварии, станция вышла из строя». Ливень кончился. А когда прибыли к «месту развертывания», до начала полетов осталось всего два часа. За сто двадцать минут весь локатор перебрать нереально. И все же, я решился на безнадежное дело. Надо сказать, мне всегда везло с подчиненными (но не с начальством). Ребята трудились, как одержимые. Не ожидал, что сумею их так завести. Сам работал, как черт, головой и руками не очень-то ловкими. Было все, как во сне. В голове одна мысль: «Сделать и умереть». Я выжил. А к началу полетов станция дала первые данные Есть обстоятельства, при которых все – против нас. И есть музыка, после которой – все по плечу. Позднее узнал, то была «Неоконченная симфония» Франца Шуберта – тихони-очкарика, перу которого принадлежат чудесные песни и красивейшая «Аве Мария» всех времен и народов. Он жил в музыкальной Австрии, сочинил девять симфоний, и ни одной не услышал при жизни. Умер на тридцать первом году. Горластые друзья-покровители называли его «Пустячок», и сорок лет, после смерти Франца, прятали шедевр от людей, считая «Неоконченную симфонию» графоманской.

С тех пор я слышал ее в себе, когда вставала очередная стена неизвестности, и с ней вместе возвращалось сомнение в собственных силах.

Подошел поезд. «Челюсти» дверей разошлись и клацнули, закрываясь. Вагон шумно вздохнул, точно сожалея, что приходится брать каких-то понаехавших тут фантазеров, и понес меня в преисподние Лондона.

Чтобы к этому не возвращаться и, чтобы можно было лучше представить себе обстановку происходившего, приведу основные бросавшиеся в глаза отличия между московским и лондонским метрополитенами:

Вагоны здесь – чуть короче и уже, чем наши. Уже и сама колея. Сидения расположены и вдоль (как в нашем метро), и поперек вагона (как у нас в электричках). Кроме станций на «кольцевой», остальные – похожи одна на другую. Стены имеют вогнутость труб, переходящую в трубы тоннеля – tube (тьюб). Кстати, «тьюб» – второе название подземки. В форме труб выполнено и большинство переходов. Все отделано продольными полосами из керамических плиток (белой, серой, зеленой, синей). Рекламы – немного и, в основном, – театральная. Эскалаторы – уже, чем наши. В станциях «глубокого залегания», вместо них, как в заправской шахте работают клети (громадные лифты по две кабины на двадцать душ). Порядок в подземке – как в общественном туалете, – то есть почти идеальный, без «хай-теков» и украшательств.

В лондонском метро не принято пялиться по сторонам и разглядывать публику: кому-то это может показаться неприятным. Люди смотрят либо «в себя», либо под ноги, либо в газету, которую, прочтя, аккуратно складывают и оставляют на месте, чтобы другие читали.

Пассажиры одеты не броско (в феврале большинство – в темных куртках). Публика более состоятельная подземкой не пользуется, впрочем, так же, как и у нас. Туристы предпочитают передвигаться пешком, в автобусах или в такси. Хотя официально бомжей в метро не пускают, но в Лондоне, как и в Москве, они находят возможность «просачиваться».

Я буду пользоваться этим транспортом, так как считаю его самым удобным и еще потому, что с детства испытываю романтическое влечение ко всему, что скрывается под землей.

Пожалуй, в московском метро одеваются несколько разнообразнее, а среди пассажиров чаще встречаются представители умственного труда. Складывается впечатление, что на Западе достаток прямо пропорционален уму, тогда как в российском транспорте интеллигентность воспринимается порой, как бестактность. Носитель этого качества оскорбляет «нормального» человека «высоким челом». А если еще он в очках, да при шляпе, да с хорошеньким шнобелем, то это – уже скандал.

7.

Я вышел на станции «Сант Панкрас», а через минуту уже не помнил ни самой станции, ни как из нее выбирался – ничего значащего, за что можно было бы зацепиться памяти. Рядом шла улица Сант Панкрас, по названию храма, в честь Святого Панкрата. Я достал схему, начертанную портье, определил, куда мне идти, пересек оживленную и хорошо освещенную Юстон Роод и прошелся немного по ней. Роуд (Road) значит дорога (шоссе). Так называются магистральные улицы в районах, сравнительно недавно отошедших к городу. Позже они удостаиваются (или не удостаиваются) чести называться «стритами», то есть, собственно, улицами.

Достигнув перекрестка и повернув направо, оказался на тихой полутемной «Gray`s Inn Road» «Дороге серой гостиницы». Прохожих почти не было. Серые двух-трехэтажные здания дремали в лужицах света редких фонарей. На их «ground floors» – нижних (земляных) этажах – были маленькие магазины почти без витрин.

Напрашивался вопрос: «Неужели я прилетел из Москвы в Лондон, чтобы увидеть себя в этой темной дыре!?» В схеме портье других указаний не было. «Смотрите сами, – найдете», – напутствовал он, полагая, что я достаточно сообразителен, и если не ум, то голод укажет мне правильный путь.

В конце концов, можно было поесть в буфете на вокзале «Кингс Кросс», который, судя по схеме, находился поблизости. Но я уже «закусил удила» и, продолжая идти, стал заглядывать в магазинчики. Продавцы казались на одно лицо: все среднего возраста, упитанные пышноусые брюнеты похожие на азербайджанцев с Ново-Косинского рынка в Москве. Пройдя, таким образом, метров четыреста, я почувствовал, что нужное место пройдено и завертелся на месте, пока не заметил поблизости женщину, удаляющуюся по направлению к станции. За женщиной бежала собачка. Я только успел подумать, откуда они тут взялись, как псина повернулась кругом и помахала мне лапкой. «Хухр» – прорычал я, решительно двинувшись следом, но не успел пройти двух шагов, как эти двое шмыгнули в стеклянную дверь магазина. Я ускорил шаги, дернул за ручку двери, вошел (скорее ворвался) внутрь, но ни женщины, ни ее спутника не обнаружил. Вспомнил, что турок-портье говорил: «Ищите не буфет, не кафе, не столовую, а место, где можно перекусить по-домашнему». И в ту же секунду заметил у дальней стены одинокий столик. Без стульев и скатерти.

Приблизившись к холодильной витрине, за которой торчали два усача, в белых халатах, я был удостоен удивленного взгляда. Скорее всего, уже никого не ждали: завсегдатаев – наперечет, а посторонних тут не бывает. Извинившись, спросил, можно ли перекусить, и услышал ответный вопрос: «Хоутел Александра?» «Иес», «иес», «иес» – заблеял я жизнерадостно. Это выглядело, как обмен «пароль-отзыв», потому что затем мне без всяких слов протянули листочек меню, которое содержало три «ч» (ch): чикен (цыпленок), чипсы (жареный картофель) и чили (острый соус). Я опять «запустил» в них мячиком «иес» и, в придачу потребовав сладкого чая с лимоном, получил встречное «иес». Один усач удалился готовить на кухню. Другой – расстелил скатерть, принес стул, пригласил меня жестом сесть, поставил специи, положил салфетку, приборы. Я был так голоден, что не успел заметить, как набросился на цыпленка.

Еда, действительно, показалась домашней. Чай с лимоном был крепок, сладок и придавал бодрость. Я давно не чувствовал себя так уютно. Казалось невероятным, чтобы человек, только что прибывший из «других измерений», попал прямо туда, куда было сказано (на плохом английском) – в обособленный интимный мирок внутри Лондона, где нет посторонних, куда и свои-то не часто захаживают. Я был именно тот, кого ждали. А среди своих слова не нужны. Они только сбивают с толку. Счет со стоимостью «всего удовольствия» лежал на салфетке: голодный, я так увлекся едой, что не сразу его и заметил. Простым карандашом были написаны цифры: четыре и шесть десятых фунта. Фунт имел вид забавного существа с вьющейся ленточкой на лебединой шее. Покончив с едой, я встал и с пятью фунтами подошел к прилавку. Мне тут же отсчитали сдачу. Я благодарил (расслабившись, не сразу заметил, что опять – по-немецки). Мне сказали: «Приходите еще». Великодушно пообещал: «Постараюсь».

Не успев отойти от входной двери, услышал сзади царапание. Обернулся. Изнутри, сплющив нос о стекло, смотрел хухр. Я дернул за ручку. Дверь не открылась. Зато погас свет. Стало тихо. Моросил сонный дождик. На «Дороге серой гостиницы» не было ни одного прохожего.

Шаркая в сторону подземки, чувствовал себя обиженным и сытым. По дороге зашел в другой магазин, купил йогурт (на вечер) и еще больше расстроился. Стало досадно за мой английский. Для чего я всю жизнь его «штурмовал»? Чтобы путать – с немецким? Есть две методики обучения. Первая – примитивная: учить, чтобы научить. Здесь большого ума не требуется. Обучать, таким образом, значит приносить вред обществу. Какой уважающий себя педагог искренне хочет, чтобы ученик догнал, а, может быть, и превзошел своего учителя? Фокус – в том, что знания – дело десятое. В обучении главное – внушить мысль, что постичь предмет, в принципе, невозможно, да и не нужно. Я читал по-английски пьесы, но не мог изъясняться. Почти столетие именно так у нас преподавали не только иностранные языки, но и свой родной – русский. Ибо нечего плодить «шибко грамотных», которые «познают все в сравнении».

– В конце концов, вкусный ужин за четыре фунта шестьдесят пенсов предпочтительней слов, – убеждал я себя.

И еще подумал о хухре. Может быть, в Докланде я обошелся с ним не вполне деликатно? Но ведь и он вел со мной какие-то странные игры. А тут еще – «незнакомка».

Вернувшись в гостиницу, поблагодарил портье за совет, спустился в номер, снял куртку и… снова надел. Выйдя на улицу, шарил глазами, сдавленным голосом несколько раз прокричал: «Хухр! Хухрик! Ты где»?

Вернулся, разделся, принял душ, забрался под одеяло, включил телевизор. По «ящику» шла игра, типа нашего «Поля чудес» (без азартных выкриков и «гы-гы!», без фамильярностей и похлопываний по плечу). В этом шоу и зрителей, и участников было меньше. Оно напоминало аристократический клуб. У нас это показалось бы скучным. В суть игры не «врубался», но, пораженный царившим в ней этикетом, испытывал зависть бродячей собаки, подглядывающей «не собачью жизнь».

Выключил телевизор, полежал в темноте, но понял, что не усну: было душно и муторно. Паника овладела мной с новой силой. Я вскочил, заметался по комнате, натыкаясь на кресло и тумбочку.

«Господи! Где, его, „блади хелл“, носят черти?» – я чертыхался на русско-английский манер, в отчаянии, тупо перебирал в уме беды, какие могут стрястись с человеком. Я всегда перебирал в уме беды, когда волновался за близких, заранее зная, случится именно то, чего я так и не смогу предвидеть. Это была игра с Роком. Моим козырем в ней была фатальная непредусмотрительность. Ища уязвимое место, «злодейке судьбе» приходилось виться ужом, крутиться юлой, однако, чаще всего дело сводилось к загадочной ситуации, когда говорят: «не было счастья, да несчастье помогло». Но теперь сами мысли об этом казались кощунственными. Тревога перерастала в истерику. Я был противен себе. Задыхаясь, потянулся к окну, повернул рукоятку фрамуги. Стало прохладнее. Сквозь штору мерцал огонек мини-котельной. Я отдернул портьеру и… рассмеялся: с той стороны, «сплющив» нос о стекло, на меня глядел хухр.

Я лег и, точно растворился в бульоне усталости, разбавленном истомой предчувствий.

Сюжеты «струились», пронизывая друг друга, но, не мешая друг другу.

Я расслабился, потянулся и… замер. С небом что-то происходило. Будто сдернули занавес. И явилось сияние – я увидел того, кто ни с кем не сравним: столб света, утренней свежести восходил из него, как из чаши фонтан. Он был совершенен, как музыка Моцарта. Он сам, по природе, был светом, который (стоит только проснуться), высветит все и на все даст ответ.

Приближался сон-откровение. Он обещал стать ярчайшей, меняющей жизнь восхитительной грезой, – из тех редких грез, которые мало кому выпадают и поэтому их еще называют «явлениями».

Сон надвигался, раскручивался, но как уже много раз было, вдруг, подернулся дымкой и, будто остыв, угас, не успев проявиться.

Этот сон был одной из надежд, на которые уповают, «завершая жизненный путь». Он манил. Он как будто был мне обещан. Но кем? И за что всякий раз мне такое разочарование, словно под занавес кто-то показывал дулю?

III. Стеклянное озеро

1.

Я разбужен был грохотом. Уже светало. Грохотало не в небе, а где-то в районе закрытой портьерой фрамуги. Там что-то билось, как рыба попавшая в сеть, царапалось, верещало. Мне показалось, вот-вот посыпятся стекла. Но все обошлось. В окно постучали. Я приоткрыл край портьеры. Снаружи на меня глядел человек в спецовке котельщика. Лондонские спецовки – это не наши комбинезоны на любую фигуру и любой случай жизни. Здесь все – по мерке: нелепо сидящий костюм подрывает уважение к фирме. Кроме того, у работника должны быть свободными руки. Поэтому инструменты и запасные детали находятся в специальных кармашках, петлях и «патронташах» – не для форса, а чтобы быть под рукой. Котельщик, стуча в окно, что-то спрашивал. Я постучал себя по лбу, дескать, в своем уме – я сплю, а вы тут шумите. Он показал мне куда-то вверх. Подняв глаза и, ничего не увидев, решил, он хочет сказать, что я прилетел самолетом. Подтвердив, я спросил в свою очередь: «Where are you from?» (Откуда вы?) – в Англии это – первый вопрос. Продолжая на этом настаивать, я захлопнул фрамугу: посторонние звуки мешали общению. Котельщик махнул рукой, и, казалось, оставил меня в покое.

Когда я умылся, оделся, привел в порядок постель, ко мне постучали. Их было двое: мужчина (представитель администрации) и старшая горничная. Они интересовались не то кошкой, не то собакой, которая могла проникнуть в мой номер через фрамугу. Извинившись, они объяснили, что рабочий случайно спугнул во дворе животное, которое, спасаясь, прыгнуло мне в окно. В свою очередь, извинившись, я развел руками, дескать, спал и ничего такого не видел.

Они не поверили и стали искать, заглядывая в каждый угол: под стол, в ящик стола, под кровать, в туалет. Я старался постичь «английскую» логику. То ли они решили, что я их не понял, то ли, что я, как «русский медведь», слопал несчастное существо, и теперь им нужны доказательства: косточки жертвы. Наконец, они попятились к выходу, склоняясь, видимо, к мысли, что я проглотил целиком, не оставив пушинки. Решив, что вежливость тоже должна быть напористой, я вышел за ними, упорно продолжая настаивать, что мне очень жаль. В их глазах появился испуг: уж не оборотень ли я, который ночами бродит по Лондону в облике кошки или собаки. Мужчина, как принято в гангстерских фильмах, держал руку в кармане. Собрав все свое мужество, горничная приблизилась и спросила дрожащим голосом: «Сер, вам сменить белье?» «Да! Только после моего ухода». – ответил я, разгадав уловку и представляя себе, как они будут, в мое отсутствие, исследовать каждый дюйм медвежьей «берлоги». На этом расстались.

Вернувшись в номер, я надел куртку… и открыл холодильник. Там внизу, среди купленных накануне йогуртов, дрожал от страха пушистый комочек. Здесь ему было немного теснее, чем на крыле самолета. Но это – единственное место, куда «сыщики» не сунули нос. К тому же здесь было не очень-то жарко. Я взял хухра на руки и, нежно гладя, ощутил, как он распускается на ладонях, подобно цветку. «Ну, шпащибо, – благодарил он меня, успокаиваясь. – Век не жабуду». Я сунул его за пазуху и вышел в открытый подвал, отгороженный от тротуара перилами, на которых опять возлежала красавица-кошка. Я подошел и спросил: «Извините, Мадам, не будете ли вы так любезны разрешить моему приятелю посидеть рядом с вами». Она ответила молчаливым согласием, и я, оглянувшись, нет ли «враждебного глаза», усадил хухра напротив. Кошка лениво выгнула спину, подняв лапку, зашипела, как лопнувший шар. Но, убедившись, что этот «ублюдок» ей не опасен, заняла прежнюю позу, спустив лапу и хвост. Тут я заметил, чем дольше хухрик смотрел на свою визави, тем больше они становились похожими. Но это уже меня не касалось. Я отправился завтракать. Или, как говорят англичане иметь «завтрак». Если так можно назвать эти крохи.

Засыпая накануне, мы не знали, что Лондон, показав суровость, на которую был способен (холод, ветер и даже снег с дождем), проявит к нам доброту, и все дни, оставшиеся до конца пребывания, будут солнечными.

Я не планировал здешние сны далеко и детально. Сегодня решил для начала посетить Национальную галерею. А там будет видно.

Накануне я был поглощен первой встречей с подземкой, музыкой Шуберта, предвкушением жареного цыпленка. А сегодня, спускаясь на «Паддинктон-кольцевую», с сожалением вспоминал о поразительном нераскрывшемся сне. Случаются ночи, о которых помнишь, как о подарках судьбы. Но после такой, – начинаешь думать о жизни, как о несостоявшемся сновидении.

Во мраке тоннеля далеко, далеко загорелось два «глаза». Я сел на скамью и как будто забылся. Кто-то тронул меня за рукав. «Хватит шпать, – сказал хухр, заглянув мне в глаза. – Пошмотри, што я шделаю!» На линии возник маленький, словно игрушечный, паровичок. Он изогнулся, как кошка, и вызывающе зашипел, выпуская пар на современный лондонский метропоезд, подходивший к перрону. Как ни пытался кондуктор затормозить, паровозик удара не избежал, но, когда машинист и работники станции оказались на рельсах, они не нашли и следа.

Хухр тихо скулил за скамейкой. Я взял его на руки. «Ну зачем тебе этот спектакль?!» «Ражве ты не фотел?» «Мало ли что я хотел! Нельзя понимать все буквально! Я пошутил». «Ефли футиф, фути офтововнее». Я погладил его. Нежась, хухрик мурлыкал, подобно котенку. Успокоившись, встал на ножки и захромал походкой пингвина, переваливаясь с боку на бок, прижав к телу лапки, как ласты, изредка ими, для равновесия, взмахивая. Я знаю женщину лет до тридцати двигавшуюся таким же манером. В ее неуклюжести многие находили особенный шарм.

Наконец, хухр последний раз взмахнул «ластами» и, придав им «нужную форму», голубем упорхнул в открытый торец дебаркадера.

2.

Конечно, в этой книжке присутствует Лондон. Но это не путеводитель по городу, скорее – некролог по моим снам. Я стараюсь быть честным и не нарушать последовательность снившихся мне событий.

Поднявшись из подземки, я увидел Трафальгарскую площадь (Trafalgar Square), где первое слово – название мыса в Испании, при котором английский флот под командованием адмирала Горацио Нельсона, разбил флотилию Наполеона. Последнее слово значает квадрат или площадь. В данном случае, очевидно, второе.

Хухр, обратившийся в голубя, витал над моей головой, неся у себя в глазу частицу моего зрения. При желании, я мог видеть то же, что он. И теперь не преминул этим воспользоваться.

Итак, подо мной была Трафальгарская площадь «с птичьего полета». «Птица» то поднимала меня высоко над столпом, торчащим посреди площади, то вынуждала созерцать непристойности, творимые лондонскими голубями у подножия оного. На вершине колонны высилась бронзовая фигура адмирала, и в обществе птиц, вероятно, считалось особым шиком «отметиться» на его треуголке. Столп охраняли четыре льва, перелитых из захваченных в битве орудий. Рядом шумели фонтаны, и бронзовое древо, опутывало корнями огромную книгу, придавившую пушечное ядро. Смысл аллегории, вероятно, сводился к тому, что для сохранения жизни стоит держать в узде как воинственный дух (ядро), так и тягу к познанию (книга)… Но это – лишь домысел.

С «моей» высоты площадь, в которую «впадало» одиннадцать улиц, была, как на ладони.

В глазах пестрело от портиков и колоннад. Чтобы попасть сюда со стороны дворца королевы, нужно проехать улицей Мэл (The Mall) под аркой с колоннами.

Церковь Святого Мартина в полях (St.Martin-in-the-Fields) со стороны площади была почти полностью «завешана» мощною колоннадой. На месте Трафальгарской площади, вероятно, когда-то расстилались поля. Теперь эта церковь знаменита хором, оркестром, акустикой и вообще своими концертами. Многие окаймлявшие пространство пяти-семиэтажные здания также несли на себе колоннады, все вместе напоминая гигантский орган. Трехэтажное здание Национальной Галереи, занимавшее самую длинную сторону площади, было украшено пятью портиками с башенками и конечно колоннами. Трафальгарская площадь – символ воинской славы. Поэтому и Галерея, с высоты «адмиральского плеча», больше напоминала казарму, нежели выставочный комплекс. Но стоило «голубю» подняться еще выше, весь массив этого «дворца искусств» вместе с примыкавшей к нему «Портретной Галереей» превращался в зажатое каменными джунглями синее озеро (Стеклянное Озеро – «Glass Lake»).

Расположенные на крыше поверхности световых фонарей, создавали впечатление водной глади. Днем они освещали лишенный боковых оконных проемов, а потому не заметный с фасада третий – главный этаж Галереи. Если «лететь» вдоль здания с востока на запад, можно заметить новенькую входную пристройку и арку, через которую на площадь просачивалась еще одна улочка.

В фойе пристройки был гардероб, где я и разделся. Поднявшись в лифте к месту начала осмотра, двинулся по дну того самого «озера», на которое только что глядел сверху.