Империя ГРУ. Книга 1

И наконец Политбюро решило усилить руководство военной разведкой. До сих пор Берзин не имел официального первого заместителя, у него были только помощники. Теперь решили ввести эту должность в штат Управления. Первым замом Берзина стал человек из конкурирующего ведомства, и не кто-нибудь, а сам Артузов, который в это время был начальником ИНО ОГПУ, т. е. возглавлял политическую разведку страны. А. Х. Артузов возглавил ИНО летом 1931 г. К моменту заседания Политбюро он имел четырехлетний стаж руководства разведкой, огромный опыт, провел блестящие разведывательные операции — одна вербовка «кембриджской пятерки» в Англии чего стоит. Артузов являлся специалистом высшего класса по руководству разведкой, равного которому не было в то время ни в Разведупре, ни в ИНО. Поэтому его кандидатура и оказалась наиболее приемлемой для Сталина.

После серии провалов к руководству военной разведкой следовало, конечно, привлечь крупного профессионала, разбиравшегося во всех тонкостях разведывательной работы, с именем и авторитетом. Сталин понимал это, но он также хорошо понимал и то, что в военном ведомстве такого профессионала нет. За последние десять лет военная разведка «варилась в собственном соку». Она представляла собой довольно замкнутую организацию, куда практически не попадали крупные работники со стороны, которые со временем могли бы вырасти на разведывательной работе и занять руководящие посты. И Стигга, и Давыдов, и Никонов по своему опыту, знаниям и навыкам работы как руководители разведки значительно уступали Берзину.

Все основные перемещения происходили внутри Управления. Работники разведки перемещались вверх или вниз, переходили из одного сектора или отдела в другой, уходили на какое-то время за кордон на нелегальную работу или на периферийную работу в пограничный округ и затем возвращались в родное Управление. К 1934 г. для высшего руководства было ясно, что надо встряхнуть эту устоявшуюся организацию, влить в нее свежие силы, активизировать ее работу. Собственно говоря, произошло то, о чем предупреждал Арвид Зейбот еще за 10 лет до этого.

На кандидатуру Артузова Сталину, скорее всего, указал Ягода, который преследовал при этом свои цели. Артузов явно не вписывался в окружение всесильного зампреда ОГПУ. Но Сталин не был бы Сталиным, если бы понадеялся только на рекомендации Ягоды. Он и сам хорошо знал руководителя ИНО, встречался с ним, знал его твердость в отстаивании своего мнения даже перед «хозяином». Мнение генсека о руководителе разведки ОГПУ было высоким, и для этого у него имелись основания…

…Летом 1933 г. обстановка в Центральной Европе обострилась. После прихода нацистов к власти воинственные заявления Берлина о присоединении к Третьему рейху Данцига и данцигского коридора звучали все громче. В Варшаве хорошо понимали, что в случае войны в одиночку уже не выстоять и не удержать того, что было получено по Версальскому договору. Предстояло определиться — с кем и против кого? С Москвой против Берлина, или же попробовать с Берлином против Москвы? Если с Москвой — можно было сохранить коридор и Силезию, отрезанные от Германии по Версальскому договору, если с Берлином — можно рассчитывать на часть Украины после начала войны Германии с Советским Союзом. С кем будет Варшава? От точного ответа на этот вопрос зависело многое и во внешней политике Советского Союза, и в строительстве Красной Армии.

Чтобы определиться с Польшей, летом 1933 г. в Кремле созвали совещание. Пригласили представителей Наркоминдела, отдела международной информации ЦК партии, Разведупра и ИНО. И дипломаты, и руководитель информбюро Карл Радек, и сотрудники военной разведки доказывали Сталину, что Польша повернулась в сторону Советского Союза, что союз с Варшавой — дело ближайшего будущего. Диссонансом прозвучало заявление начальника ИНО Артузова о том, что Варшава никогда, ни при каких обстоятельствах не пойдет на союз с Москвой. Слишком хорошо помнили в Польше 1920 г., когда армии Тухачевского стояли под Варшавой. Информация из агентурных источников, которой располагал руководитель политической загранразведки, показывала, что возможное сближение с Москвой — тактический ход польской дипломатии, рассчитанный на то, чтобы усыпить бдительность кремлевского руководства. Нужно было обладать большим мужеством, чтобы вопреки всем выступлениям на этом ответственном совещании высказать свою точку зрения по такой важной проблеме, как развитие в будущем советско-польских отношений.

Выступление Артузова и его прогнозы не понравились Сталину. Он бросил упрек руководителю политической загранразведки, что его агентурные источники занимаются дезинформацией. И даже в конце 1933 г., когда обстановка в Центральной Европе уже достаточно прояснилась, генсек продолжал думать так же. В декабре 1933 г. отмечали очередную годовщину ВЧК-ОГПУ. На товарищеском ужине с руководителями ОГПУ в Кремле Сталин поднимал тост за каждого из приглашенных чекистов. Когда дошла очередь до Артузова, вождь в шутливом тоне сказал: «Ну как Ваши источники, или как Вы их называете, — все Вас дезинформируют?» Артузов смутился от такого «нетрадиционного» тоста и ответил, что постарается избежать дезинформации. Он решил, видимо, что замечание Сталина относится к польской работе, так как сводки источника Илинича кардинально расходились со взглядами НКИД и, особенно, со взглядами заведующего бюро международной информации ЦК К. Радека, утверждавшего, что Польша идет на искреннее сближение с СССР. «Поворот, а не маневрирование в сторону СССР», — тезис Радека. Сводки Илинича утверждали, что готовится сближение Польши с Германией, а СССР поляки стараются убаюкать просоветским маневром. Обстановка прояснилась в январе 1934 г., когда с подписанием германо-польского протокола о ненападении началось сближение двух стран, и антисоветская политика Польши стала достаточно откровенной. Предположения Артузова, высказанные им на совещании, полностью подтвердились.

Эти события и определили отношение генсека к начальнику ИНО. Накануне принятия решения Политбюро о работе Разведупра, то есть 25 мая 1934 г., Артузов был вызван в Кремль. Он вошел в кабинет Сталина в 13 ч 20 мин. Там уже были два наркома: Ворошилов и Ягода.[180] Подробная обстоятельная беседа продолжалась шесть часов. Конечно, уходить в другой наркомат, хотя и на родственную работу, с понижением в должности и без всяких перспектив продвижения по службе, не хотелось. Артузов понимал, что как штатский человек он никогда не станет начальником Разведупра. Но слова Сталина, сказанные ему во время беседы: «Еще при Ленине в нашей партии завелся порядок, в силу которого коммунист не должен отказываться работать на том посту, который ему предлагается», — исключали выражение недовольства в любой форме. Как послушный член партии, Артузов не мог спорить с генсеком. Хорошо зная обстановку и взаимоотношения в военном ведомстве, он сказал Сталину, что ему одному трудно будет вписаться в новый коллектив и сработаться с руководством военной разведки. Он попросил разрешения взять с собой группу сотрудников, которых отлично знал по работе в ИНО. Сталин дал согласие на этот переход.[181]

Сейчас уже невозможно выяснить, сколько людей запрашивал Артузов. Вместе с ним на работу в Разведупр перешли первоначально 13 сотрудников ИНО, позднее к ним присоединилось еще более десятка чекистов. Очевидно, что запрашивал он больше, с запасом. Со Сталиным была согласована и расстановка новых людей в структурах Разведупра. Без приказа «хозяина» Ворошилов никогда бы не отдал «пришельцам» важнейшие посты в военной разведке.

Вместе с Артузовым в Разведывательное управление перешла большая группа чекистов: Ф. Я. Карин, О. О. Штейнбрюк, Л. Н. Мейер-Захаров, Б. Ш. Эльман, А. Ф. Маншейт, А. А. Ригин, М. М. Михалевский, П. Ф. Воропинов, М. Н. Панкратов, В. И. Федоров, Г. С. Тылис и другие, всего около 20–30 человек. Причем многих из пришедших в Разведупр чекисты сразу же поставили во главе ключевых отделов и направлений.

Наиболее крупными фигурами из 13 сотрудников были Ф. Я. Карин и О. О. Штейнбрюк. И не только потому, что они возглавили два важнейших отдела Разведупра. В ноябре 1935 г. в Красной Армии вводят персональные воинские звания. Звание комкора (что соответствует генерал-лейтенанту) получил новый начальник управления С. П. Урицкий. Звание корпусного комиссара (соответствует званию комкора) — бывший начальник Разведупра Берзин и Артузов. Такое же воинское звание присвоили Карину и Штейнбрюку. Начальники отделов по своим знаниям разведывательной службы и опыту работы в разведке были приравнены к руководству военной разведки. Уже по этим присвоениям воинских званий можно судить о том, что и Карин, и Штейнбрюк были специалистами высокого класса.

Переход в другое ведомство начальника и 13 лучших (а Артузов забрал с собой, конечно, самых талантливых и квалифицированных работников политической разведки) сотрудников значительно ослабил ИНО. Новый начальник отдела Слуцкий и по опыту, и по знаниям, не говоря уже об интеллекте, значительно уступал Артузову. Ослаблен был и общий состав отдела. Почему же Сталин согласился на такое перемещение? ОГПУ — вооруженный отряд партии, а разведчики ОГПУ — глаза и уши партии. Чем объяснить их резкое ослабление? Дать четкий и верный ответ, не зная того, о чем говорилось в кабинете у Сталина, невозможно. Остается только строить предположения с достаточной долей вероятности. Одно из таких предположений можно сделать, исходя из сложившейся к маю 1934 г. военно-политической обстановки в Европе.

В январе 1934 г. был заключен германо-польский договор о ненападении. Отношения между двумя странами нормализовались и началось сближение Германии и Польши во многих областях, в том числе и в военной. Стала вырисовываться возможность военного союза между этими странами и их совместного выступления против СССР. Япония, проводившая после захвата Маньчжурии и создания военного плацдарма у дальневосточных границ Советского Союза активную антисоветскую политику, тоже стремилась привлечь на свою сторону Польшу, обещая ей всяческие блага после разгрома СССР. Сложилась ситуация, когда эти три страны могли выступить совместно. В данных условиях значение военной разведки резко возрастало, а состояние ее резидентур и агентурной сети после многочисленных провалов в Европе оставалось тяжелым. Деятельность же ИНО ОГПУ, который в большинстве случае получал политическую информацию, отступала на задний план, и ее временным ослаблением можно было пренебречь.

Для доказательства возможности такого предположения можно сослаться на план стратегического развертывания на Западе и Востоке, составленный Генштабом в марте 1938 г. Через четыре года после описываемых событий начальник Генштаба Б. М. Шапошников считал, что Советскому Союзу надо быть готовым к войне на два фронта: на Западе — против Германии, Италии и Польши, и на Востоке — против Японии. Главным считался западный театр военных действий, на котором против Красной Армии выступали совместно вооруженные силы Германии и Польши. Если начальник Генштаба высказал в таком документе уверенность в выступлении Польши против СССР, то у него наверняка были для этого достаточные основания.

Новый заместитель приступил к работе. Времени на раскачку не было. Ему предстояло проанализировать работу Управления, выявить все недостатки, разработать и предложить свои рекомендации по реорганизации центрального аппарата военной разведки. На все про все отводился месяц. И уже 23 июня 1934 г. подробный доклад был готов. Основные соображения доклада в предварительном порядке Артузов изложил наркому обороны Ворошилову. Возражений с его стороны не последовало. Нарком, будучи опытным политиком, спорить с посланцем Сталина в Разведупре не стал.

Объемный, на 16 страницах, доклад о состоянии агентурной работы Управления и мерах по ее улучшению был адресован: «Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Сталину». Второй экземпляр доклада предназначался наркому обороны Ворошилову. Сейчас невозможно определить, был ли в это время в Москве начальник Разведупра Берзин. Но если был, то сам факт обращения с докладом через его голову, да и через голову наркома обороны непосредственно к Сталину является беспрецедентным. В 1936 г. в разговоре с Б. И. Гудзем Артузов обронил: «Сталин, направляя меня в Разведупр, сказал, что я должен быть там его глазами и ушами». Только таким указанием и можно объяснить чинопочитание Артузова, пославшего свой первый доклад в новой должности на самый «верх».

В военной разведке Артузов был человеком новым, никакой ответственности за провалы он не нес, и поэтому ему не пришлось ничего скрывать или приукрашивать, анализируя работу Разведупра. В докладе отмечалось, что после провалов нелегальная агентурная разведка Управления фактически перестала существовать в Румынии, Латвии, Франции, Финляндии, Эстонии, Италии. Нелегальная агентурная сеть сохранилась лишь в Германии, Польше, Китае и Маньчжурии. В некоторых странах (Турция, Персия, Афганистан, Корея) агентурная разведка ведется полулегальным путем, когда резидент и его помощники являются сотрудниками посольств, консульств и торговых представительств.

Говоря о разведывательной работе в Германии, Артузов отмечал, что там имеется несколько ценных агентов, передающих документы об организации, вооружении и боевой подготовке Рейхсвера, а также данные германских военных атташе об иностранных армиях (в частности, и о Красной Армии). Одним из серьезных просчетов он считал то, что несколько подпольных работников нелегальной резидентуры были переданы в распоряжение Разведупра от ЦК Компартии Германии руководством военного аппарата. Иностранные коммунисты часто не исполняли приказы о прекращении всяких связей с партией в случае перехода на разведывательную работу. При провалах (а бывшему начальнику ИНО об этом было хорошо известно), полиция без труда доказывала эту связь. Артузов опасался, что в случае провала в Германии гестапо тоже легко может доказать связь между компартией и советской военной разведкой. Впрочем, его пожелание в докладе: «Как правило, не следует использовать на разведывательной работе в данной стране коммунистов данной страны», — осталось на бумаге, как и все пожелания такого рода.

Артузов считал, что Управление не обеспечило закрепление за собой кадров агентурных работников. Опытные разведчики, выросшие на агентурной работе, возвращаясь в СССР после нескольких лет проживания в другой стране, сталкивались с очень тяжелыми условиями и жизни, и работы. Управление не могло предоставить возвращающимся сотрудникам ни приличного жилья, ни хорошего денежного содержания. Окончить академию и получить высшее военное образование, что очень содействовало продвижению по служебной лестнице, вернувшиеся разведчиков тоже не могли. Время было тревожное, квалифицированных кадров с опытом зарубежной работы мало, и поэтому долго их в Советском Союзе не держали. После короткого отдыха и переподготовки снова отправляли за рубеж. В таком режиме работали тогда и разведчики Разведупра, и разведчики ИНО ОГПУ.

Не удивительно, что такие условия жизни и такой режим работы устраивал не всех. Кто-то покорно нес свой крест, кто-то пытался вырваться и уйти. Некоторым это удавалось. А поскольку нелегальная агентурная работа очень способствовала быстрому общему развитию разведчиков, то уходили они, как правило, на хорошо оплачиваемую и выгодную работу и делали вне Разведупра неплохую карьеру. В докладе Сталину Артузов упоминает несколько фамилий сотрудников Управления, покинувших военную разведку. И. Зильберт стал начальником научно-исследовательского института военно-воздушных сил РККА, А. Тылтынь — командиром механизированной бригады, В. Горев — помощником командующего бронетанковых войск ЛВО, В. Коханский — командиром особой авиабригады. В докладе предлагалось хотя бы некоторую часть утерянных кадров вернуть на агентурную работу.

Серьезные претензии Артузов предъявил и к подготовке иностранных коммунистов, привлекаемых Управлением для агентурной работы. Как правило, их отличали болтливость, отсутствие навыков конспирации, невыполнение требований Управления. Вот один из характерных случаев, который приводится в докладе. Посланный в Париж в качестве отдельного резидента немецкий коммунист, встретил там знакомого венгерского коммуниста, географа Шандора Радо, и рассказал ему все о своей работе, а также назвал человека, выходящего с ним на связь. Узнав об этом, начальник Управления приказал освободить резидента от всех заданий и разорвать с ним контакт. Знаменитый теперь Радо тоже разоткровенничался с парижским резидентом о своей работе на советскую разведку, в том числе и о секретной. Что выболтал Радо немецкому коммунисту, осталось тайной для руководства военной разведки. Поэтому его, к счастью, решили не отстранять, и Разведупр получил великолепную разведывательную группу «Дора».

В начале 30-х гг. Управление возобновило подготовку к активной разведке на случай войны, то есть к проведению партизанских и диверсионных действий в тылу будущих противников как на Западе, так и на Востоке.[182] Этой работой в Центре руководили Христофор Салнынь, а затем Хаджи Мамсуров и Гайк Туманян.

Для активных действий против западных противников отбирались люди из числа болгарских коммунистов, эмигрировавших из своей страны после провала восстания в апреле 1925 г. Так вот: эти люди сумели провалиться, еще до того, как приступили к работе. Как удалось выяснить Артузову, причинами провала в Австрии (именно там находилась самая многочисленная колония болгарских эмигрантов) стало то, что болгары, вопреки запрету, по собственной инициативе, вели разведку. Другая причина провала заключалась в том, что опять-таки, невзирая на запреты, они продолжали заниматься партийной работой. Эмигранты состояли на учете в австрийской полиции, и возобновление партийной работы было достаточным поводом для начала арестов. Правда, на момент составления доклада, по данным агентуры ИНО, австрийская полиция обвиняла арестованных болгар только в коммунистической деятельности, а не на советскую разведку.

Для улучшения работы Управления Артузов предложил прекратить текучесть агентурных кадров. Для этого предполагалась простая мера — ввести особое положение о продвижении агентурных сотрудников по службе. Работа за кордоном приравнивалась к службе в действующей армии на фронте со всеми вытекающими отсюда привилегиями. Предлагалось также разрешить агентам разведки учебу в военных академиях с годовыми перерывами для заграничной деятельности. Создавался особый жилой фонд для возвращавшихся из-за рубежа, улучшалось их материальное положение и денежное содержание. Все эти меры подействовали, и утечку опытных разведчиков из Управления удалось приостановить.

Наиболее серьезные предложения Артузова касались изменения структуры центрального аппарата Разведупра. Эта структура сложилась в середине 20-х гг., и до 1934 г. не менялась. В Управлении было четыре отдела и несколько отделений. Наиболее сильным и по составу, и по квалификации сотрудников считался 3-й информационно-статистический отдел, возглавляемый с 1925 г. А. М. Никоновым.

Третий отдел являлся аналитическим центром военной разведки, который систематизировал, обобщал и анализировал всю поступающую информацию, давал свою оценку текущим событиям в Европе и мире. Из этого отдела поступали заявки во 2-й агентурный отдел на получение информации по военным и политическим проблемам, интересовавшим высшее военное руководство страны. Недостатком этой структуры было то, что в 3-м отделе при составлении заявок на информацию плохо представляли агентурные возможности 2-го отдела. А во 2-м отделе почти не видели результатов своего труда.

Кроме 2-го и 3-го отделов, в Разведупре существовал 1-й отдел, занимавшийся войсковой разведкой и 4-й отдел, осуществлявший контакты с иностранными военными атташе. В 1935 г. этот отдел стал называться Отделом внешних сношений Наркомата Обороны, его возглавлял комкор А. И. Геккер.

Артузов предложил сократить аппарат Управления и ликвидировать деление на добывающий и обрабатывающий аппараты, то есть расформировать сложившиеся и имевшие многолетний опыт работы 2-й и 3-й отделы. Сейчас трудно сказать чем он руководствовался, предлагая полностью сломать сложившуюся структуру организации центрального аппарата военной разведки. Может быть, он хотел видеть в Разведупре хорошо знакомую ему схему ИНО ОГПУ, который не имел сильной аналитической службы?[183] Структура ИНО без такой службы сохранялась и в последующие годы, вплоть до начала войны, и платой за это стали серьезные промахи и ошибки в предвоенные месяцы 1941 г. (Отсутствие аналитической службы и связанные с этим грубейшие просчеты и ошибки были официально признаны службой внешней разведки России только спустя 60 лет[184]). Артузов, безусловно, не обязан был обладать даром предвидения на годы вперед, но тщательно проанализировать работу аналитического аппарата Разведупра, прежде чем предлагать его ликвидировать, был обязан. Этого сделано не было, и это стало крупным просчетом Артузова.

Новый заместитель предложил создать два отдела стратегической разведки: в европейских странах (первый отдел) и странах востока (второй отдел). Агентура этих отделов действовала в Европе, а также в Турции, Персии, Афганистане, Китае, Маньчжурии, Японии и США. Отдел технической разведки должен был вербовать агентов на военных заводах, в секретных конструкторских бюро и лабораториях и добывать данные о новой военной технике. На отдел активных действий за рубежом возлагалась подготовка кадров партизан для работы в тылу противника в случае войны. На отдел по руководству разведкой округов, как следует из названия, — руководство разведотделами пограничных округов, через которые периферийная агентура внедрялась в соседние страны для непосредственного наблюдения за действиями в пограничной полосе. Таковы были функции пяти ведущих отделов по новой схеме организации, предложенной Артузовым.

Доклад отправили Сталину. Генсек внимательно ознакомился с документом. Замечаний с его стороны не последовало, и с резолюцией на первой странице: «Мой архив. И. Ст» он был упрятан в святая святых — личный архив Сталина. Уже через месяц было разработано и введено в действие «Положение о прохождении службы в РККА оперативными работниками разведорганов».[185] В этом документе были учтены все предложения, изложенные в докладе Артузова. 27 ноября 1935 г. Нарком утвердил новые штаты Разведывательного Управления РККА. В управлении создается 12 отделов. В первом (западном) было 5 отделений и 36 человек. Второй (восточный) тоже имел 5 отделений и 43 человека. Общая численность сотрудников не только не сократилась, как предлагал Артузов, но, наоборот, увеличилась на 100 человек. По новому штату в Управлении было 403 сотрудника. Реорганизация закончилась. Руководителями ведущих отделов назначили сотрудников ИНО, пришедших с Артузовым в военную разведку. И началась повседневная работа.

Через девять месяцев события, приведшие к назначению нового зама в Разведупр, повторились. Произошел новый позорнейший провал, который смело можно считать крупнейшим провалом за всю историю советских спецслужб. На этот раз скандал разразился в Дании. 19 февраля 1935 г. датская полиция арестовала советского агента, американца Джорджа Минка. Во время двух обысков, произведенных у него на квартире 19 и 20 февраля, полиция организовала там засаду и арестовала четырех работников Центра и десять иностранных агентов IV Управления (одного американца, помимо самого Минка, и восемь датчан). Главной фигурой среди арестованных стал Улановский — старый работник Разведупра и руководитель резидентуры связи в Дании. В его основную задачу входило получение нелегальным путем материалов от резидентур в Германии и их пересылка в Советский Союз. Четверо из арестованных иностранцев должны были возить почту. На этой вербовке старый разведупровский волк и погорел во второй раз.

Нельзя дважды совершать одну ошибку — привлекать для работы в стране местных членов компартии. У них и дисциплина на порядок ниже, чем в разведке, и навыков разведывательной работы почти нет. Но самое главное — члены партии, как правило, находятся «под колпаком» у полиции. В случае малейших подозрений в шпионаже за коммунистом устанавливается наружное наблюдение, и разведчик, выходящий с ним на связь, рискует нарваться на крупные неприятности или быть арестованным с поличным. Все эти истины были хорошо известны и работникам Разведупра, и работникам ИНО ОГПУ. Знали они и о громких, освещаемых в европейских газетах, провалах резидентов военной разведки в 20-х гг. После ноябрьского 1926 г. провала Разведупра в Праге ЦК 8 декабря 1926 г. принял специальное постановление, запрещавшее вербовать агентов из числа членов компартий зарубежных стран. Но людей с подлинными иностранными паспортами, свободно владевших языками, великолепно знавших условия жизни и работы в зарубежных странах катастрофически не хватало ни Разведупру, ни Иностранному отделу. И декабрьское постановление нарушали и там, и там. Если при этом провалов не случалось, то для нарушителей все кончалось благополучно — разведывательное начальство закрывало на их нарушения глаза. А если все-таки кто-то опять проваливался, то начиналась очередная разборка на высшем уровне.

Так произошло, например, в 1931 г. После очередного провала — на этот раз в Германии — Берзина вызвал к себе Сталин. В присутствии Ягоды и Ежова он полтора часа отвечал на вопросы Сталина, касающиеся провала. На следующий день, 10 ноября, на очередном заседании Политбюро обсуждался вопрос: «О заявлении немцев». (Очевидно, провал наделал много шума, и немецкое правительство выразило официальный протест.) На заседании опять объяснялся Берзин, выступали Сталин, Молотов, Ворошилов. Для выяснения всех обстоятельств дела создали комиссию в составе Кагановича, Ворошилова, Мануильского и Пятницкого. 20 ноября комиссия на очередном заседании Политбюро доложила о результатах своей работы, допросив вызванных из Германии виновников провала — Гришина и Улановского. Берзину удалось оправдаться и доказать, что он «давал указания своим работникам в духе решения ЦК от 1926 г.». А вот Гришину и Улановскому досталось. Их предупредили, что «… малейшие попытки обойти решение ЦК повлекут исключение их из партии».

Но на Улановского вся эта история не подействовала. Через четыре года все свои берлинские ошибки он повторил в Копенгагене. Несмотря на категорический запрет вербовать членов компартий, все пятеро его связников были американскими и датскими коммунистами. Этот факт Улановский скрыл от центра. Из Коминтерна сообщили, что американец Френк (Минк) вербует датских матросов-коммунистов. Улановский признал этот факт, после чего ему приказали вербовку прекратить, а Минка послать через США в СССР на учебу. Но Улановский приказ не выполнил и продолжал осуществлять через Минка связь с датчанами. Один из них, по всей видимости Нильсен, оказался агентом полиции. За конспиративной квартирой, которой пользовался Улановский и на адрес которой поступала почта из Германии, было установлено наблюдение.

Вопреки всем правилам конспирации, Улановский принимал всех завербованных иностранцев на этой квартире. Там их и арестовала датская полиция. На той же квартире взяли и троих других работников Центра. Первый их них — Давид Угер, старый работник Разведупра, назначенный одним из резидентов в Германии. Ехал он туда через Данию и прошел через явку Улановского. Благополучно приняв резидентуру, Угер возвращался с докладом в СССР. На обратном пути, не имея никакой нужды связываться с кем-либо в Дании, но зная адрес явки, он решил навестить Улановского, там попал в засаду и погорел. Второй — Макс Максимов, тоже старый работник Разведупра. Он сдал свою разветвленную резидентуру в Германии, которую вел более двух лет, трем отдельным резидентам и возвращался через Данию в СССР. Так же, как и Угер, он не должен был ни с кем видеться в Дании, поскольку имел явку в Швеции, но тоже решил встретиться с Улановским. В результате опытный резидент, избежавший провала в Германии, попался в транзитной стране. (Сразу же после провала Артузову пришлось писать подробный доклад Наркому обороны. По поводу ареста Угера и Максимова он отмечал: «Очевидно, обычай навещать всех своих друзей, как у себя на родине, поддается искоренению с большим трудом»). Третий работник Центра — помощник начальника первого отдела Разведупра Д. Львович. В ноябре 1933 г. он вернулся из Германии, куда был командирован для реорганизации разведки, и его послали в Данию для налаживания связи с Германией через малые страны. Считая себя в Дании в полной безопасности, Львович без проверки явился на конспиративную квартиру Улановского, где и «сгорел». Помимо них был арестован американец — адвокат Леон Джозефсон, он направлялся из США на работу в Чехословакию.

Копенгагенский провал, получивший название «совещание резидентов», стал одним из крупнейших в истории советской военной разведки. Разведупр потерял четырех опытных нелегалов, которых уже нельзя было использовать на заграничной работе. Была разгромлена резидентура связи в Дании, и всю нелегальную почту из Германии пришлось направлять в Москву по другим каналам и через другие страны. О причинах провалов в своем докладе Артузов писал: «Наиболее характерным моментом во всем деле является то, что наши работники, неплохо работавшие в фашистской Германии, по прибытии в „нейтральную“ страну пренебрегли элементарными правилами конспирации». Единственным утешением в этой истории было то, что, поскольку «никаких дел, направленных против интересов Дании, арестованные разоблачить не могут (таких дел не было), то надо полагать, что датчане не найдут оснований для каких-либо претензий к советскому государству». Под этим докладом врид (временно исполняющему должность) начальника Разведупра (Берзина, очевидно, не было в Москве) Артузову 16 марта 1935 г. пришлось поставить свою подпись. На следующий день Нарком обороны ознакомился с докладом и «выдал» подробную резолюцию для генсека, которую следует привести полностью: «Из этого сообщения (не совсем внятного и наивного) видно, что наша зарубежная разведка все еще хромает на все четыре ноги. Мало что дал нам и т. Артузов в смысле улучшения этого серьезного дела. На днях доложу меры, принимаемые для избежания повторения случаев, подобных копенгагенскому». Доклад с сопроводительным письмом и резолюцией, в которой проглядывался упрек в силовом назначении Артузова в Разведупр, был направлен Сталину.

Для Берзина копенгагенский провал означал конец карьеры в военной разведке. Не дожидаясь жестких оргвыводов, которые последовали бы после доклада Артузова и резолюции Ворошилова, он подал рапорт об освобождении от должности. Ворошилову удалось уговорить Сталина согласиться с уходом Берзина. Сталин согласился, но Берзина он не принял и его объяснений не выслушал. Должность начальника Разведупра стала вакантной.[186]

Начались поиски кандидата в руководители военной разведки. Но если в Разведупре не удалось найти достойного первого зама и пришлось приглашать человека со стороны, то уж отыскать внутри аппарата преемника Берзина было просто невозможно. Приглашать профессионала со стороны, например из Коминтерна, или партийного функционера из ЦК партии неразумно — не приживется и кроме склоки внутри Управления ничего не будет. Это в шестидесятые и семидесятые годы партийные бонзы табуном шли в разведку, занимая в ней руководящие посты. В 1935 г., в преддверии больших событий, подобных глупостей не делали. Решили искать кандидата среди высшего командного состава РККА, который имел хотя бы косвенное отношение к военной разведке. Выбрали С. П. Урицкого. Старый член партии, участник гражданской войны и подавления кронштадтского мятежа, кавалер двух орденов Красного Знамени, что в те годы имело большое значение. После войны кончил Военную академию и был послан на разведывательную работу в Чехословакию и Германию. Так что определенное отношение к разведке имел.

Сталин, опекавший свою разведку, решил познакомиться с новым кандидатом на этот пост. И уже 3 мая 1935 г. заместитель Наркома Обороны и начальник Главпура Я. Б. Гамарник, курировавший работу Разведупра, представил Сталину нового кандидата на этот высокий пост. Беседа продолжалась 2,5 часа, на ней присутствовал врид начальника Артузов. Очевидно все вопросы были решены, сомнений у генсека не возникло, и новый начальник Разведупра приступил к исполнению своих обязанностей.[187]

В результате смены «капитанов» в Разведупре произошли большие изменения. Новый начальник, новый опытный первый зам, который мог заменять отсутствующего руководителя и держать в своих руках руководство военной разведки. Агентурную разведку разделили на два стратегических направления: запад и восток, с созданием соответствующих отделов. Во главе этих отделов стали «варяги», пришедшие с Артузовым из ИНО. И наконец по типу ИНО была организована вся структура центрального аппарата военной разведки со значительным увеличением штата сотрудников. Таковы были итоги смены «капитанов».

Казалось бы, что такая крупная реорганизация военной разведки через несколько лет должна будет дать крупные результаты. Но времени уже не оставалось — приближался грозный 1937 г., когда лубянские подвалы откроют свои двери для всех, в том числе и для военных разведчиков.

Пуля уравняла всех

Широко известно, что в 1937–1938 гг. по приказу высшего руководства СССР советская военная разведка (IV Управление Штаба РККА, позднее — Разведывательное Управление народного комиссариата обороны) была подвергнута жестокому разгрому органами НКВД. Этот факт стал общим для всех многочисленных работ и публикаций, посвященных «сталинскому террору». Причем авторы ограничиваются только перечнем репрессированных руководителей военной разведки и причитаниями о несчастной Красной Армии, лишившейся своих «глаз» и «ушей» в преддверии второй мировой войны, не рассматривая при этом причин, вызвавших репрессии. Между тем даже весьма поверхностный анализ процессов, происходивших внутри Разведупра с начала 30-х гг., позволяет сделать вывод о том, что не все было так однозначно, как кажется на первый взгляд.

Итак, в 1932–1935 гг. советская военная разведка понесла большие потери. И не только от органов НКВД и умелых действий контрразведок враждебных государств. Провал следовал за провалом. Причины их в меньшей степени были случайными, они скрывались внутри самого IV управления. Ни Берзину, ни Артузову так и не удалось поднять дисциплину, добиться соблюдения элементарных требований конспирации, скрупулезного выполнения указаний начальства. «Смена капитанов» добавила ко всем проблемам еще и внутренний раскол.

По сложившейся традиции Урицкий, естественно, привел с собой на новое место работы «своих» людей. Антагонизм между военными (из окружения Урицкого и «берзинцами») и вновь пришедшими чекистами возник сразу же. (Впрочем, он существовал не только в Управлении, но и в целом между РККА и НКВД по стране, поскольку НКВД в лице Особого отдела контролировало армию.) И не только потому, что в военном ведомстве не жаловали чекистов, попадавших в их среду. На взаимоотношения в руководстве Управления оказало влияние и то, что вся стратегическая разведка (первый и второй отделы) стала подчиняться Ф. Я. Карину и О. О. Штейнбрюку. Ближайшие соратники Я. К. Берзина — А. М. Никонов, О. А. Стигга, В. В. Давыдов и Х. И. Салнынь, отдавшие военной разведке многие годы, — были отодвинуты на задний план. Б. Н. Мельников, недавний помощник Берзина, вообще ушел из военной разведки и возглавил службу связи Исполкома Коминтерна (интересно, что человек, которого он сменил в Коминтерне — Александр Абрамов — перешел в IV Управление и получил в свою очередь пост помощника начальника, курировавшего, правда, не восточное, как Мельников, а испанское направление). Другой помощник — В. Х. Таиров — был переведен на дипломатическую работу в Монголию.

Подлили масла в огонь и ноябрьские (1935 г.) присвоения персональных воинских званий. «Пришельцы» — А. Х. Артузов, Ф. Я. Карин, О. О. Штейнбрюк, Л. Н. Захаров-Мейер — получили звания корпусных комиссаров, а А. М. Никонов и О. А. Стигга — только комдивов. Появление недовольства со стороны «коренных» разведупровцев в этой обстановке было неизбежным.

Новый начальник, комкор Семен Урицкий, стал на сторону сотрудников Управления, возражавших против засилья чекистов. Его нельзя назвать новичком в военной разведке, еще в начале 20-х гг., обучаясь в Военной академии, он работал в центральном аппарате, а в 1922–1924 гг. находился в нелегальной командировке в Чехословакии, Франции и Германии. Кроме того, в начале 30-х гг. он в течение года учился в Германии. Как кадровый военный, прослуживший в РККА 19 лет, Урицкий просто не мог стать на сторону сотрудников другого наркомата. Так что противостояние в руководстве Разведупра было неизбежным. Хорошо понимая это, Артузов решил написать своему непосредственному начальнику обстоятельное письмо. (Видимо эпистолярный стиль изложения мыслей он предпочитал другим. Письма Менжинскому и Урицкому, несколько писем наркому Ежову, обстоятельное и подробное письмо Сталину, написанное перед самым арестом, — далеко не полный перечень переписки этой незаурядной личности. Копии данных писем лежали в сейфе его служебного кабинета, во время ареста их изъяли и приобщили к уголовному делу, и они навсегда осели в центральном архиве ФСБ).

Надо отметить, что энергичный Урицкий и по интеллекту, и по характеру, и по манере поведения с подчиненными несколько отличался от своего флегматичного предшественника. Участник мировой и гражданской, провоевавший почти всю войну в кавалерийском седле, он воспринял характерный для некоторой части высшего комсостава РККА грубый и пренебрежительный стиль отношения к подчиненным. И если вначале с приходом в Управление в мае 1935 г. он как-то сдерживался, входя в новую для себя атмосферу, то спустя какое-то время он стал открыто проявлять недостатки своего характера и поведения.

Тактичный и сдержанный Артузов указал ему на это в своем письме: «исключительная усилившаяся резкость с вашей стороны в отношении бывших чекистов». Карину и Штейнбрюку доставалось в первую очередь. Урицкий прекратил обсуждение оперативных вопросов с начальниками двух ведущих отделов. Все руководство с его стороны свелось к написанию резких и обидных резолюций по каждому мелкому упущению и вызовам в свой кабинет для отчитывания и высказывания угроз снять с должности. Подобные солдафонские меры руководства в разведке явно не годились, и Артузов, хорошо понимая это, писал ему в письме: «Лично я считаю, что меры взыскания и внушения необходимы для поднятия нашей работы. Однако без чередования со спокойной, воспитательной, подбадривающей работой они цели не достигают, особенно в разведке (полагаю также и в строевых частях)». Намек на грубость и нетактичность нового начальника был достаточно ясным.

Однако нельзя не отметить следующее. Сталин не мог сразу после ухода Берзина назначить чекиста Артузова начальником Управления. Для этого ему пришлось бы вступить в конфликт с наркомом обороны Ворошиловым, чего вождь явно не хотел. В то же время Урицкий, придя в Управление, довольно быстро понял, что в Разведупре ему отведена неблагодарная роль дурака-начальника при умном заме. С таким положением вещей амбициозный комкор смириться никак не мог. Это и привело к его недоброжелательному отношению к чекистам.

Изменилось отношение Урицкого не только к начальникам первого и второго отделов, но и к Артузову. Как первый заместитель он руководил стратегической разведкой, курируя основные отделы Управления. Но все указания и распоряжения этим отделам отдавались через его голову, и таким образом ас разведки становился заместителем без определенных занятий. Артузов понимал, что тучи над ним и пришедшими с ним людьми сгущаются и старался взять под защиту людей ИНО в Разведупре. До Ворошилова он добраться не мог, нарком никогда не вызывал его, предпочитая получать всю информацию о работе Управления от Урицкого. Поэтому Артузов и написал подробное письмо комкору.

Конечно, Урицкий знал, почему и по чьему приказу появился в Разведупре начальник ИНО с группой сотрудников. Наверняка он был знаком и с постановлением Политбюро от 26 мая 1934 г. И все-таки Артузов еще раз подчеркивает в письме, кем он был послан в военную разведку и под чьим покровительством находится. «Не для того, чтобы искать положения, популярности, выдвижения или еще чего-либо пошли эти товарищи со мной работать в Разведупр. Вот слова тов. Сталина, которые он счел нужным сказать мне, когда посылал меня в Разведупр: „Еще при Ленине в нашей партии завелся порядок, в силу которого коммунист не должен отказываться работать на том посту, который ему предлагается“. Я хорошо помню, что это означало, конечно, не только то, что как невоенный человек я не могу занимать вашей должности, но также и то, что я не являюсь Вашим аппаратным замом, а обязан все, что я знаю полезного по работе в ГПУ, полностью передать военной разведке, дополняя, а иногда и поправляя Вас». И, упрекая Урицкого в плохом отношении к нему, Артузов опять упоминает о том, что Сталин хотел видеть его в Разведупре: «Простите меня, но и лично Ваше отношение ко мне не свидетельствует о том, что Вы имеете во мне ближайшего сотрудника, советчика и товарища, каким, я в этом не сомневаюсь, хотел меня видеть в Разведупре тов. Сталин». Намеки на покровительство Сталина были достаточно прозрачны и красноречивы.

Пришлось Артузову защищать в письме и своего товарища по ИНО Штейнбрюка. Очевидно, на одном из совещаний Урицкий намекнул о якобы имевшихся политических подозрениях против корпусного комиссара. Ничего конкретного он не сказал, но в тяжелой обстановке 1936 г., когда шли массовые аресты иностранных коммунистов, находившихся в СССР, таких намеков со стороны начальника Управления по отношению к начальнику отдела, ведущего агентурную разведку против стран Европы, оказалось достаточно чтобы попасть под подозрение. Немец по национальности, бывший офицер австро-венгерского генштаба, член венгерской и германской компартий, он хорошо вписывался в качестве жертвы в бушевавшую на территории Союза вакханалию репрессий, которая сметала лучших представителей коммунистов-эмигрантов.

Артузов считал, что единственной виной Штейнбрюка (а знал он его много лет, и его мнение можно считать объективным), являлось только медленное продвижение агентурной работы в Германии. Но он тут же замечал, что и у разведупровского ветерана Стигги, тоже работавшего по Германии, успехи по этой стране еще меньше, и что вся экономическая сеть Стигги в Германии либо села, либо перевербована. Очевидно, Артузов за два с половиной года работы в Разведупре так и не понял той атмосферы склок, подсиживаний, интриг, попыток столкнуть вышестоящего, чтобы занять его место, столь характерной для высших эшелонов военного ведомства. Может быть, отсюда и такое искреннее недоумение в конце его подробного письма: «Я думаю, что Вы изменили свое отношение к пришедшим со мной товарищам, Семен Петрович. Для чего? Не пойму. Не хочу думать, что и Вас коснулась атмосфера несколько нездоровых отношений среди многих товарищей к чекистам… но я думаю, что я привел в Разведупр неплохой народ. Ему не хватает военной школы, у него много недостатков, но он полезен для разведки и не надо от нас избавляться Семен Петрович. Конечно он требует не только холодного административного приказа, но и некоторого терпения». Но здесь бывший начальник ИНО ошибся. Держать дальше «пришельцев» в аппарате военной разведки не собирались, и момент для их изгнания, учитывая изменившуюся с мая 1934 г. политическую обстановку в стране, был выбран удачно. Безусловно, это не являлось личной инициативой Урицкого. Наверняка его поддерживал и нарком обороны, так и не смирившийся с тем, что группу чекистов направили в святая святых военного ведомства. Дни Артузова в Разведупре были сочтены.

Письмо Урицкому написано 20 декабря. А уже через три недели, 11 января 1937 г., по предложению Ворошилова Политбюро принимает решение об освобождении Артузова и Штейнбрюка от работы в Разведупре и направляет их в распоряжение НКВД. Новым замом начальника Управления тем же постановлением назначается старший майор госбезопасности М. К. Александровский. Начинался 1937 г., обстановка в Европе накалялась, впереди был Мюнхен, и замена аса разведки на человека, ранее не имевшего к ней прямого отношения, но с большим опытом контрразведывательной работы, была весьма показательной — она говорила о планируемой чистке рядов, уничтожении предателей — настоящих, мнимых и потенциальных.

К назначению Александровского начальник Управления не имел никакого отношения. Эта кандидатура обсуждалась на более высоком уровне. Уже после ареста 24 апреля 1938 г. в своих показаниях Урицкий говорил, что назначение Александровского в Разведупр состоялось совершенно помимо него: «Когда я получил согласие Наркома Обороны по увольнению Артузова, он (т. е. Ворошилов) имел ряд переговоров в наркомате Ежова о замене Артузова. Назывались разные кандидатуры, в том числе и Александровского…».

Вместе с Артузовым, как уже говорилось, обратно в НКВД отправили и Штейнбрюка. Важнейший отдел Разведупра, ведавший агентурной разведкой в Европе, остался без руководителя. Но здесь Урицкому удалось отстоять должность. Из НКВД в первый отдел никого не прислали, и временно исполняющим должность (врид) был назначен сотрудник Управления, ветеран Разведупра полковник С. Л. Узданский. Полковник во главе крупнейшего отдела (пусть даже врид) вместо корпусного комиссара — явление, ставшее обычным для РККА 1937 г., когда более молодые и энергичные командиры среднего звена быстро делали карьеру, занимая генеральские должности. Узданский продержался на этом высоком посту, очевидно, до мая 1937 г.,[188] а затем разделил трагическую судьбу Артузова, Штейнбрюка и того же Александровского.

Корпусной комиссар Карин пока удержался на должности начальника 2-го (восточного) отдела. Вряд ли это было заслугой Ворошилова. Если нарком «сдал» Артузова и Штейнбрюка, а иначе, как сдачей, направление в распоряжение НКВД назвать нельзя, то, видимо, он не отстаивал на заседании Политбюро Карина. Скорее всего, причина того, что Карина оставили на должности, объяснялась просто: пока ему как специалисту по Востоку достойной замены в Разведупре не нашлось. Очевидно, это понимал и Сталин, и решил до поры не трогать корпусного комиссара. Несколько месяцев Карин продолжал руководить отделом, но и его судьба была предрешена.

Артузов вернулся в НКВД. Во внешнюю разведку его не пустили, а предоставление ему скромной должности по архивной части можно назвать издевательством для специалиста такого класса. Осознавал ли корпусной комиссар свое положение: что дни его сочтены, что впереди лубянские подвалы и путь в небытие? Вряд ли. За два с половиной года работы в другой системе, в другом ведомстве он отвык от обстановки в своем Наркомате, плохо разбирался в процессах, происходивших на этажах и в подвалах этого страшного здания.

Артузов пытался поговорить с Ежовым, но прорваться в кабинет наркома не смог. Заместитель наркома М. П. Фриновский объяснил ему, что Николай Иванович занят борьбой с троцкистами и времени для бесед у него нет. Поняв достаточно прозрачный намек, Артузов решился написать Ежову. Он послал ему несколько писем, но содержание их всех было связано с громким польским делом, которое в то время раскручивали следователи Лубянки. В конце 1936 г. начались массовые аресты польских коммунистов-эмигрантов, проживающих в СССР. За ними последовали и поляки, участники гражданской войны, занимавшие после ее окончания крупные посты. Арестовали И. С. Уншлихта, С. А. Мессинга, И. И. Сосновского (его Артузов хорошо знал по 1920 г.), сотрудника ИНО В. Илинича, тоже знакомого Артузову. Обвинение против всех арестованных было стандартным: террор, шпионаж, принадлежность к польской разведке. В делах фигурировали признательные показания. И Фриновский в разговорах с Артузовым упрекал его в том, что тот, будучи начальником КРО и ИНО, проморгал, прозевал, не заметил, не разоблачил и т. д. и т. п.

Артузов не сомневался в том, что «признательные показания» поляков были правдой и что эти люди действительно являлись агентами польской разведки, пробравшимися на руководящие посты в Советском Союзе и успешно работавшими 16 лет под носом у чекистов и у начальника КРО Артузова в пользу панской Польши. В одном из своих писем Ежову он писал: «… Три месяца я переживаю провал нашей польской работы, думаю о его причинах и корнях. Стыжусь, что в разведке дал себя обмануть полякам, которых бил, работая в контрразведке. Глубоко понял, как должен быть недоволен мною и возмущен Сталин, который послал меня в разведывательное управление исправлять работу. Особенно тяжело сознание, что я его подвел перед военными, ведь он надеялся, что я буду сталинским глазом в Разведупре». В свете польского дела Артузов считал, что его правильно выгнали из военной разведки и что это еще мягкое наказание за его просчеты в работе в 20-е годы: «Пока я еще не знал, почему меня сняли из Разведупра. Я написал Сталину письмо (если разрешите, представлю вам копию этого письма), отчет о моей работе в Разведупре. Я думал, что военные меня выперли, пользуясь тем, что Вам, занятому троцкистами, не до меня. Безуспешно я пытался тогда попасть к Вам на прием. После разговора с Фриновским я понял, какое несчастье случилось в НКВД по польской работе, понял свою ответственность, считал, что моя собственная судьба и моя работа — мелочь по сравнению со случившейся бедой, что ЦК поступил со мной чрезвычайно терпеливо…». Это из того же письма. Вот такую самокритичную оценку давал он своей работе.

Сам Артузов тоже не избежал трагической участи: арест, следствие, «признание» в работе на несколько разведок, скорый суд и пуля в затылок.

Все эти события совпали с войной в Испании (1936–1939), участие в которых приняли и сотрудники Разведупра. В августе 1936 г. было организовано отделение «Х» РУ РККА, занимавшееся испанскими делами, его начальником был назначен полковник Г. Г. Шпилевский. Главным военным советником республиканской армии стал бывший начальник Разведупра корпусной комиссар (затем армейский комиссар 2-го ранга) Я. К. Берзин (под псевдонимом «Гришин»), военным атташе в Мадриде — также военный разведчик комбриг В. Е. Горев, его помощником стал замначальника разведотдела ЛВО майор Д. О. Львович, советниками по разведывательно-диверсионной работе — майор Х.-У. Д. Мамсуров и Г. Л. Туманян. По линии военно-морской разведки работал бывший начальник отделения разведотдела Черноморского флота капитан-лейтенант Л. К. Бекренев. Советником 14-го корпуса республиканской армии по диверсионной работе стал известный впоследствии специалист по минно-подрывному делу военный инженер 3-го ранга И. Г. Старинов.[189] В ноябре 1937 года Старинова на посту советника сменил другой военный разведчик — бригадный комиссар Христофор Интович Салнынь. С апреля 1938 года старшим советником корпуса стал Николай Кириллович Патрахальцев, а с июня 1938 года — Василий Аврамович Троян. Советниками корпуса были также разведупровцы Андрей Иванович Эмильев, Григорий Самсонович Харитоненко, чекисты Станислав Алексеевич Ваупшасов, Кирилл Прокофьевич Орловский, Никон Григорьевич Коваленко, Александр Маркович Рабцевич (бывшие сотрудники Разведупра, занимавшиеся «активной разведкой» в 20-х годах).

Под руководством советника В. Ефимова партизаны Мадридской дивизии ликвидировали железнодорожный узел, разгромив при этом гарнизон франкистов и захватив важные документы. Группа разведчиков под командованием П. Герасимова захватила в плен племянника Франко, обмененного на группу республиканцев. Были взорваны 3 моста на реке Сегре. Группа Г. Харитоненко разгромила штаб 8-й Наварской дивизии.[190]

Операциями по доставке оружия в Испанию занимались помощник начальника Разведупра корпусной комиссар Л. Н. Мейер-Захаров, Б. Ш. Эльман (бывшие чекисты), комбриг О. А. Стигга, полковой комиссар Е. С. Иолк и другие сотрудники военной разведки.

В это же время военная разведка, как и другие советские спецслужбы, сотрудничала с разведкой Чехословакии (после заключения в мае 1935 г. советско-чехословацкого договора о взаимопомощи). «Дружили» разведки против немцев. В1935 и 1936 гг. в Праге побывали группы сотрудников Разведупра во главе с Артузовым и Никоновым. В Праге в 1936–1938 гг. действовал совместный разведцентр. Чехи помогали переправлять в Испанию советских военных (по фальшивым документам). С советской стороны работой по этой линии руководили (до своего отзыва в Москву) военный атташе полковник Л. А. Шнитман и его заместитель военный инженер 1-го ранга В. В. Ветвицкий, с чешской — полковники Дргач, Соукуп, Ф. Гаек и Ф. Моравец. Это многообещающее сотрудничество прекратилось после Мюнхена.[191]

После зловещего февральско-мартовского пленума ЦК наступило временное затишье. В НКВД готовились, собирая «компромат» на военных, в военном ведомстве, сжавшись и втянув голову в плечи, ждали очередного удара «карающего меча» пролетариата. Ждали и в Разведупре, отлично понимая, что выгнанные Артузов и Штейнбрюк — это первые ласточки, за которыми последуют многие другие. (Можно себе представить, сколько доносов написали друг на друга представители враждующих лагерей.) Очень неуютно чувствовал себя и начальник Разведупра Урицкий, понимая, что он тоже — ближайший кандидат на вылет из разведки со всеми вытекающими отсюда последствиями. И старался как-то оправдаться, выгородить себя. На одном из партсобраний Разведупра 19 мая он жаловался, может быть и справедливо, поскольку был дилетантом в разведке: «Причины, почему я пришел в Управление, всем известны. Это были причины прорыва. И те люди, которые остались здесь, должны были мне помочь. Я пришел сюда, и здесь были люди, которые мне мало помогали. Разведчики мы все вместе с вами плоховатые…».

Но весной этого страшного года такие самокритичные выступления уже не помогали. Добиваясь у Ворошилова, а через него и у Сталина изгнания Артузова из Управления, Урицкий рубил сук, на котором сидел. После такого опытного и квалифицированного зама неопытность, некомпетентность и дилетантизм нового руководителя военной разведки выявились в полной мере. Новый зам, чекист Александровский, ничем не мог помочь своему начальнику, будучи таким же дилетантом в разведке, как и Урицкий. Сталин, внимательно следивший за работой военной разведки, хорошо понимал это. Урицкого освободили от руководства Управлением и он сдал дела реабилитировавшему себя в Испании Берзину, получившему орден Ленина и воинское звание армейского комиссара 2-го ранга. Назначение аса разведки Берзина на прежнее место было вполне закономерным. 3 июня он занял свой кабинет в «шоколадном домике», став на короткое время начальником Разведупра. 21 мая на совещании в Разведупре выступил Сталин. Он заявил о том, что «Разведуправление со своим аппаратом попало в руки немцев» и дал установку на роспуск агентурной сети.

2 июня 1937 г. Сталин повторил эту оценку в своем выступлении на расширенном заседании военного совета при наркоме обороны: «Во всех областях разбили мы буржуазию, только в области разведки оказались битыми как мальчишки, как ребята. Вот наша основная слабость. Разведки нет, настоящей разведки. Я беру это слово в широком смысле слова, в смысле бдительности и в узком смысле слова также, в смысле хорошей организации разведки. Наша разведка по военной линии плоха, слаба, она засорена шпионажем. Наша разведка по линии ПУ возглавлялась шпионом Гаем и внутри чекистской разведки у нас нашлась целая группа хозяев этого дела, работавшая на Германию, на Японию, на Польшу сколько угодно только не для нас. Разведка — это та область, где мы впервые за 20 лет потерпели жесточайшее поражение. И вот задача состоит в том, чтобы разведку поставить на ноги. Это наши глаза, это наши уши».[192]

11 июня, в день суда над генералами, страна взорвалась яростными митингами, организованными по директиве Сталина. Везде клеймили, проклинали, требовали только расстрела для врагов народа. В воинских частях, штабах и управлениях Наркомата Обороны также проходили «стихийные» митинги, и Разведупр не стал исключением. Так же, как и везде, здесь организовали митинг, так же, как и везде, единогласно приняли резолюцию. Партбюро Управления отчиталось в проделанном мероприятии, послав резолюцию в Главпур. Содержание ее тоже было стандартным: «… Вся эта гнусная шайка фашистских разведчиков сегодня предстала перед пролетарским судом, покрыв себя несмываемым позором и величайшим презрением и проклятьем. Мы, работники Управления, партийные и не партийные большевики, вместе со всеми трудящимися нашей страны требуем самой беспощадной и суровой расправы с фашистскими выродками…». И после здравицы в честь ЦК ленинской партии, Сталина, Ворошилова шло требование: «Смерть предателям и бандитам, подлым агентам кровавого фашизма».

По имеющимся документам сейчас трудно установить последовательность разгрома центральных управлений Наркомата Обороны. В одном из дел рассекреченного фонда Главпура хранятся протоколы партийных собраний Разведупра. В них десятки фамилий арестованных с их краткими данными. Безусловно, это неполные списки всех арестованных и погибших сотрудников военной разведки, но они дают некоторое представление о потерях Разведупра в 1937 г. 20 человек руководящего состава были арестованы и отправлены на Лубянку, и именно новому начальнику управления пришлось 19 июля докладывать об этом на заседании партбюро. Что чувствовал Берзин, называя шпионами и террористами людей, с которыми проработал многие годы, которых отлично знал и которым полностью доверял? Верил ли он сам этим обвинениям? Догадывался ли, что многолетняя работа с «врагами народа» бросает тень и на него и что его дни сочтены? На все эти вопросы сейчас невозможно ответить.

В отдельных управлениях Наркомата Обороны люди исчезали бесследно. Просто в какой-то день человек не выходил на работу. Из его сейфа изымали документы, кабинет опечатывали, и никто не задавал лишних вопросов. Любопытство не поощрялось, да всем и так все было ясно.

В Разведупре все происходило иначе. Созывали закрытое партсобрание, а членами партии были почти все сотрудники, и называли фамилии всех «врагов народа». Так случилось и 20 июля. В президиуме заседал Берзин со своими ближайшими помощниками Никоновым и Стиггой, сменившим арестованного Узданского на посту начальника 1-го отдела. В зале более 200 пар глаз, устремленных на докладчика. Докладывает секретарь парткома управления Г. Л. Туманян. Повестка дня: «Об исключении из рядов ВКП(б) бывших работников Разведупра, арестованных органами НКВД как враги народа». «Врагов народа» осудили единодушно и протокол собрания отправили секретарю партбюро Наркомата Обороны дивизионному комиссару Снегову.

В числе 20 арестованных оказались уже упомянутые Геккер, Штейнбрюк, Карин, Захаров-Мейер, Узданский, Абрамов-Миров, Александровский, Максимов, а также:

Борович (Розенталь) Лев Александрович, дивизионный комиссар, с 1935 г. — зам. начальника 2-го отдела Разведупра, резидент военной разведки в Шанхае;

Боговой Василий Григорьевич, комбриг, с 20 января 1935 г. — начальник 4-го отдела Разведупра, с 4 февраля 1936 г. — начальник 5-го отдела;

Мазалов Алексей Антонович, полковник, с 20 июля 1935 г. — зам. начальника 1-го отдела Разведупра, с 28 апреля 1937 г. находился в распоряжении Управления по командному и начальствующему составу РККА;

Иодловский Александр Максимилианович, полковник, в 1935–1937 гг. занимался разведработой в Берлине;

Юревич Леонард Антонович, полковой комиссар, член компартии с 1918 г., сотрудник Разведупра с 1919 г., находился в распоряжении Разведупра;

Залесская Софья Александровна, занималась нелегальной работой в Чехословакии, Германии, Польше и других странах, в 1933 г. награждена орденом Красного Знамени, находилась в распоряжении Разведупра;

Асков Аркадий Борисович, полковой комиссар, член компартии с 1918 г., в Разведупре с 1923 г., находился в распоряжении Разведупра;

Полуэктов-Прозоров Александр Иванович, сотрудник Разведупра, майор;

Семенов Григорий Иванович (псевдоним — Андрей), анархо-коммунист в 1906–1915 гг., эсер в 1915–1921 гг., с 1921 г. — в ВКП(б), с 1919 г. — в РККА, сотрудник Разведупра, в 1927 г. — советник Военной комиссии ЦК КПК, в дальнейшем занимался разведывательной работой в Маньчжурии и Испании.