– Похож на Боярского здорово, – сказал Борис, сбежав с лестницы. – А больше ничего сообщить не могу. Я же того только мельком видел.

– Благодарю вас, это очень ценное показание.

И тут я заподозрила, что у Званцева просто редкостное чувство юмора. Потому что всерьез люди без штанов так не разговаривают.

– Ну, в музей, что ли? – обратился ко мне Званцев. – Там найдем для этого красавца подходящий погреб, а я свяжусь с соответствующими органами. Вот будет подарок!

– В музей, – согласилась я. И с гордо поднятой головой прошла мимо Бориса. Он меня не интересовал совершенно. Уж если даже декоративная женщина дала ему отставку!.. Меня подмывало обернуться и сказать:

«Тебе, Боренька, надо на первом этаже подругу искать, чтобы имущество при полетах не шибко страдало!»

Но я даже этого не сделала.

Борис принялся сгребать в кучу брюки, шлепанцы и рубашки. Я нашла в кустах велосипед, повесила на руль одежду Званцева, и мы двинулись к музею.

– Вы не забыли, о чем я вас просил? – спросил через плечо Званцев, когда мы отошли подальше от лестницы. Мишка, переводивший в это время дыхание, запустил очередную тираду с многочисленными, но несколько однообразными сравнениями. За это время я сообразила, о чем речь.

– Нет, я все помню. Но, – тут до меня дошла, наконец, причина беспокойства Званцева, – разве я похожа на женщину, которая мирится с любовником только потому, что его выгнала жена? Раз он даже ей не нужен, то мне тем более не нужен!

– Он вам не просто любовник.

– Теперь он мне вообще никто. Пустое место!

И тут пустое место издали окликнуло нас.

Уже светало, и ему совершенно не хотелось торчать на берегу в таком виде. Борис взмолился о помощи и поддержке. Точнее – попросил политического убежища в музее хотя бы до того часа, когда придет первый трамвайчик, а лучше – пока не проснется население острова. Он добежит до приятеля, а тот на машине доставит его в Ригу.

Я вернулась к лестнице, мы навьючили на велосипед все, включая магнитофон, и догнали Званцева с Мишкой.

Разумеется, по дороге в музей ни лысого, ни женишка, ни Виестура мы не встретили. И я стала строить версии – куда они могли подеваться вместе с рукописью.

– За рукопись не беспокойтесь, она в музее, – сказал, выслушав все мои домыслы, Званцев.

– То есть как?

– А так – они тоже не дураки. Понимают, чем им грозит вся эта история. Но поскольку они ничего натворить не успели, а только собирались, они знают – если рукопись обнаружится на своем месте, то обвинить их в чем-нибудь трудно. Разве что в хулиганстве. Статья двести четвертая, лишение свободы на срок до одного года, или исправительные работы на тот же срок, или штраф от тридцати до пятидесяти рублей.

– Выходит, они вообще ни при чем? – мрачно спросил Мишка.

– Выходит, так.

– Они же сообщники преступника! – воскликнула я и на всякий случай отодвинулась подальше от Мишки.

– А преступление было? – спросил меня Званцев.

– Сорвалось.

– Значит, его не было.

– А кто мне насобирал этого проклятого серебра? – взорвался Мишка. – А кто у меня кассеты покупал и перепродавал по сотне? Значит, я – козел, а они – чистенькие?

– Значит, так, – согласился Званцев. Мишка рванулся, взвыл и обложил Званцева перлами своего репертуара.

Но вырваться ему не удалось даже на откосе, куда Званцев его втаскивал буквально за шиворот. Борис молча помог мне вкатить велосипед, и Аусма Карловна, ожидавшая нас в музее у окна, вместе с Ингуной насладилась зрелищем очаровательной процессии. Впереди почти что в ряд шли три обляпанных тиной мужика, причем тот, что в середке, брыкался и упирался. За ними дама в интересном положении катила навьюченный велосипед.

Ингуна побежала навстречу.

– Рукопись нашлась! – издали закричала она.

– А на эту… рукопись меня кто навел? – вспомнил Мишка.

Ингуна шарахнулась от него.

С великим шумом мы водворили Мишку в подвал и заперли его. Званцев собрался ехать на ГЭС – вызвать машину.

Но прежде ему следовало сходить к речке и ополоснуться.

Я увязалась за ним.

Борис остался в музее, чтобы женщинам было спокойнее.

Драка сразу с двумя противниками сильно подействовала на мое воображение. Мне захотелось задать Званцеву тысячу вопросов, что это за приемы такие, и может ли он научить меня чему-нибудь этакому, и часто ли им там, в угрозыске, приходится драться. Разумеется, я выложила единым духом по крайней мере половину вопросов, он рассмеялся и попросил меня отвернуться – чтобы он мог выстирать и выкрутить плавки.

Я слышала, как он возится у меня за спиной, и мне было весело. Ночь прошла замечательно, я даже не думала, что когда-нибудь у меня в жизни будет такая великолепная ночь. Я чувствовала себя такой женщиной, пред которой Борис должен на пузе ползать, не смея взгляда поднять, трус несчастный! Он бы рискнул угнать лодку у грабителей? А гнаться за убийцей? Черта с два! А полученные за эту изумительную ночь два предложения? Ну, положим, женишок предлагал не столько руку и сердце, сколько набитый кошелек, явственно сторговывал по сходной цене мои золотые кудри и прочие прелести. Но Званцев? Но такой человек, как Званцев? А? Значит, я все-таки стою лучшего, чем бездарное торчание на подоконнике в обществе воспоминаний о несуществующем счастье.

– Большой беды не случится, если я сперва отвезу вас к вашим родственникам, – сказал Званцев, выходя из-за моей спины. Он натянул на мокрые плавки светлые брюки, и сырость уже стала проникать сквозь ткань, Я представила, какие через пять минут образуются у него сзади темные пятна, и сдержала смех.

– Вот и утро, – Званцев поискал глазами восток, – а вы еще не ответили мне.

– Я не могу так, сразу.

– А кинуться за убийцей так, сразу – это вы могли?

– Если честно – то от убийцы. Да еще с воплями.

– Все равно – быстро принимаете решения.

– То-то и плохо. Все люди живут по принципу «сказано-сделано», а я по принципу «подумано-сделано», и даже скорее сперва «сделано», а потом уж «подумано». А так нельзя. Я хочу хоть раз в жизни основательно подумать. Мы ведь, во-первых, совершенно незнакомы.

– А если бы я, познакомившись с вами в гостях, полгода водил вас по кафе, вы могли бы утверждать, что мы хорошо знакомы?

– Ладно. Тут на вашей стороне – обстоятельства. Но я совсем не та женщина, которая вам нужна. То, что хорошо при ловле преступников, мало годится для семейной жизни. Я очень легкомысленная, постоянно мне вожжа под хвост попадает…

Званцев насупился.

– Ну, Званцев… Не обижайтесь, ну? Званцев? Он топал рядом со мной вразвалочку, и было совершенно ясно, что ходить с ним под руку – тяжкое испытание. Я вдруг положила руку на его литое плечо, потянулась к уху и шепнула:

– Званцев, это был индюк!..

***

– Это был фазан, – уверенно ответил Званцев.

– Постойте, а ваша невеста? – вдруг вспомнила я. – Была же у вас два года назад невеста? Куда вы ее девали? Или вы собрались ради меня разводиться? Этого я не допущу.

– Можно сказать, что собрался. Почти разводиться.

– То есть как?

– Регистрация нашего брака назначена на вторник.

– По… по… почему именно вторник? – только в догадалась я спросить.

– Во вторник у нее в выставочном зале выходной.

– Что-то не похожи вы на жениха, – почуяв какое-то странное вранье, в лоб заявила я.

– Это мне и самому не нравится. Уже давно не похож. Тогда, два года назад, все было ну не то чтобы прекрасно, но во всяком случае хорошо. А теперь, когда все решено, я вдруг понял, что во мне что-то перегорело.

– Вовремя!

– Сам знаю, что не вовремя. Мы недавно в мужской компании говорили про любовь. А компания такая, все – холостяки, всем в районе тридцати, все – оперативники. И выбор у всех в общем-то есть, и жизнь знаем со всех, что называется, сторон, а вот не складывается, все не то.

– И вы на полном серьезе говорили про любовь? – не поверила я.

– Да, в конце концов заговорили и о ней. И один парень, постарше меня, сказал, что любовь – это когда хочешь посвящать ей стихи. Хоть какие, хоть не свои, но – ей.

– И сколько же лет этому парню?

– Да лет тридцать пять будет.

Я только головой покачала. Мы с Кузиной, две здоровенные молодые телки, ничего в жизни плохого, в сущности, не видавшие и не имеющие друг от дружки секретов, мы никогда не употребляли в своих беседах этого слова «любовь» в его истинном смысле. «У них там любовь», – говорили мы иронично. «Заниматься любовью», – говорили мы за неимением другого термина. Две высокообразованные, помышляющие об аспирантуре телки!

– Странная наивность в таком почтенном возрасте, – заметила я. То, что сказал Званцев, настолько уязвляло меня, что требовался немедленный отпор. – Есть время писать стихи и есть время говорить прозу. Стихи – они примерно до двадцати пяти. А если этот ваш друг решит теперь жениться только на той женщине, которая вызовет в нем желание составлять слова в строчки, то он так и останется холостяком.

– По-вашему, это так безнадежно?

– Почти безнадежно.

– Почти… А я нарочно приехал сюда, хотел побродить ночью по нашему берегу, все вспомнить и найти прежнего себя, того, который мог бы написать стихи, если бы умел… Мне стало страшно, что я связываю свою судьбу с женщиной, которая больше не вызывает во мне такого чувства… ну, вы понимаете. А на трамвайчике я встретил вас.

– И страшно обрадовались!

– Да нет, совершенно не обрадовался. Дело-то висело на мне, точнее на всем нашем отделе, и я волей-неволей вспомнил его, а я хотел хоть на выходные забыть обо всем и разобраться с самим собой.

– Ну и как?

– Вот, как видите, разобрался. Поставил точку.

– Опять-таки – вовремя!

– Вовремя. И честно говоря – благодаря вам. Я понял, что мне нужна такая женщина, как вы. Вообще – конкретно вы.

– А через два года опять поедете на остров Долес – ловить призраков и сочинять стихи.

– Нет уж, не поеду, – усмехнулся он. – Мое отношение к вам с самого начала было куда серьезнее, чем к ней.

– Такого не может быть.

– Может. Вы – в таком положении, когда нельзя делать предложения в шутку.

– А если бы этого положения не было? Тогда – можно и в шутку?

– Тогда я просто бы отметил ваши выдающиеся внешние данные, и не более того! – начал сердиться Званцев.

– Так вы на ком собрались жениться – на мне или на моем ребенке?

– На вас!

– А говорите обо мне так, будто я в отрыве от него вообще никакой ценности не представляю! Ну, а если бы этого ребенка все-таки не было? Р-раз – и он исчез, а я опять стройненькая? Что тогда? Если бы оказалось, что это колдовство, наваждение, обман зрения, мираж, галлюцинация?

– Что значит – не было? Вы что, хотите сказать, что можете от него избавиться, что ли? Теперь? Вы что, действительно не понимаете – есть вещи, которыми не шутят, и есть шутки, которых не прощают!

– Кто? Вы?

– Жизнь не прощает! У вас будет ребенок, – а вы допускаете мысль, что все это можно переиграть? Знаете, как-то мы сидели мужской компанией, приходили в себя после примерно такой же ночи. Мужики – один к одному, оперативники, хоть в кино их снимай, все – разрядники по какому-нибудь виду. И говорит один мой товарищ: «Несправедливо все-таки мир устроен. Почему даже самая скверная баба может родить себе ребенка, а самый стоящий мужик – нет? Почему мы в этом деле не можем без них обойтись?» Ну, думаю, созрел! Снимать с веточки пора. Сейчас ребята захохочут. Нет, молчат. Другой слово берет: «А что, я бы сию минуту все, что есть на книжке, снял бы и отдал той дуре, которая мне сына родит и слиняет куда-нибудь во Владивосток. Я ей и алименты сам платить буду, пусть только парня оставит навсегда. Что я, сам его на ноги не подниму, что ли? Они в одиночку справляются, а я – нет?» И тут все ребята как с цепи сорвались! Елки-палки, думаю, все мои Алены Делоны, оказывается, вот чего хотят! Здоровые мужики, зарабатывают неплохо, все с верхним образованием!.. Женщин у них при желании будет – до черта и больше. А где им детей взять? Терпеть ради ребенка его мамашу?

– Но вы сами проповедовали про любовь!..

– Но если не подворачивается вот такая любовь? Бели годы идут, шансов на любовь у мужика все меньше, а без ребенка ему – смертная тоска? Я потому и к вам приглядываться сперва стал – молодая, красивая, что ей стоило вовремя избавиться и жить припеваючи? А вот не избавилась же, ждет его, хочет его! Вот что главное! Любит его! Значит – мать! Значит, и моему ребенку будет матерью! Значит, есть в ней это! Ведь полюбить вас за ваши глазки и все прочее любой кретин может! А вот почувствовать в себе любовь к нашим детям… Я не думал вообще, что это возможно – почувствовать такую любовь!

Господи, как я хотела ощутить сейчас под рукой вместо проклятого поролона свое собственное тело! Званцев не понимал, что каждое его слово отзывается болезненным толчком под левой грудью. Как я хотела, чтобы эти толчки были знаками, которые подает мне моя светленькая дочка! Пусть бы он говорил все, что угодно, мой слух бы отключился, я вела бы с ней беседу на языке нежных прикосновений. Ну, что ты, что ты, сказала бы я ей, ну, успокойся, никто же не виноват, что получилась такая бессонная ночь, вот мы с тобой сейчас придем домой, ляжем, и я тебе колыбельную песенку буду мурлыкать, тихо-тихо, чтоб никто, кроме тебя, не слышал. Зажигает свечи сказка о звезду, я к тебе навстречу, доченька, иду… Я молча смотрела себе под ноги.

– Ну так как же?

– Не могу я, Званцев, быть вашей женой.

– Да почему же? Настолько не нравлюсь?

– Настолько не нравитесь, – немедленно согласилась я.

– Неправда, – уверенно сказал Званцев.

Надо было что-то отвечать.

Правду ему сказать, что ли?

Страшно даже подумать, как он воспримет эту правду. Вот тогда-то между нами уж точно все будет кончено. Нам все равно не быть вместе, но знать, что он меня презирает, что ему противно даже вспоминать обо мне… Ну как ему объяснить, что мы, женщины, иногда затеваем всевозможные штучки, что это, предположим, шутка не безобидная, но и не смертельная! Он же не поймет такого вовеки! А что я могу ему соврать?