Шапка Мономаха

– Да нет же, нет. При чем здесь Страшный суд?! И не конец света вовсе, то есть чтобы для всех разом. А только… – Базанов не стал тратиться на сбивчивые разъяснения, сразу протянул из кармана преподобному отцу Сосипатию список с «глупого письма». – Да вы прочтите! Прочтите, тогда и разговор меж нами выйдет иной!

Преподобный взял бумагу, половину обычного, стандартного листа, порылся где-то в недрах своего многослойного одеяния, извлек футляр, а из футляра пребанальнейшие очки для дальнозорких. И приступил к чтению.

– Откуда это у вас, Андрей Николаевич? – закончив, спросил отец Сосипатий странным, глухим голосом. От его давешней веселости теперь не осталось даже следа.

И Базанов торопливо стал пересказывать события последней недели. Его уже мало заботило собственное реноме – насколько безумным выглядел он и все его повествование. Андрей Николаевич старался только изложить факты с наибольшей подробностью и не упустить ни одного, а там уж пускай отец Сосипатий сам определит, какая от него нужна помощь – врачебная или Божья. Скоро Базанов и закончил свой монолог вполне традиционным вопросом:

– И что вы на это скажете, ваше преосвященство, то есть святой отец?

Но его преосвященство святой отец не сказал почти ничего. Только одно короткое слово:

– Подождите! – И с несколько чрезмерной для архиерея поспешностью вышел вон, прихватив с собой, однако, и копию с «глупого письма».

Базанов остался ждать. То ли у моря погоды, то ли вчерашний день. Сначала отвлекался на мелочи, разглядывал образа, потом взял с этажерки тоненькую книжку, предлагавшую паломникам туры по святым местам, стал читать от нечего делать.

Тем временем отец Сосипатий колобком катился по коридорам, словно пузатенькая шхуна под парусом шуршащей рясы, и так докатился до владений отца Пантелея, сухонького и строгого в словах старичка, ведавшего в Патриархии сотворенными чудесами и канонизацией благолепных душ, оные чудеса совершивших. Собственного начальства отца Сосипатия на месте сей день не было, но это и не представлялось важным. Переговоры вышли бурными.

– Выходит, слухи-то, что переданы якобы в послании от Дмитрия Толмача, и не слухи были вовсе? – взволнованно вопросил отец Сосипатий после совместного прочтения копии, списанной безалаберной рукой Базанова с «глупого письма».

– Вы еще, преподобный, и Белый Клобук помяните! Тоже от Толмача осталось. И тоже правда, по-вашему? – низким, пронзительным голосом, чуть ли и не гневно, оборвал его отец Пантелей. Но гневался более, чтобы отсрочить признание очевидного факта и грядущие за ним смуты и многие неприятности.

– А хоть бы и Белый Клобук! И не мне! Не мне вам поминать, сколько чудес и явлений божественных от нас в веках кануло! А ежели и Святое Писание по архивным бумажкам сверять, так от него и вовсе камня на камне не останется!

– Что вы меня агитируете? Словно воинствующий атеист на митинге! – поперхнулся возмущенным хрипом старенький отец Пантелей. – Я уж повидал, да, повидал за долгую жизнь! Чего вам и не снилось. И Матронушкины целебные избавления, и пророчества о грядущем. А вы меня Белым Клобуком страшите!

Дело же, щекотливое в упоминании и ставшее в церковно-славянских кругах своеобразным жупелом для насмешников и сказителей, однако, совсем не было простым. А в чем-то получалось и сродни вдруг возникшей истории с шапкой. Тоже полное сомнительных слухов и сплетен, оно витало в соборном воздухе легендой. Якобы о том, что ставленный еще божественным императором Константином папа Римский, его святейшество Сильвестр, и получил от него при восшествии на престол апостола Петра некий Белый Клобук для головного своего убора. И Клобук тот обладал чудодейственной силой. И лишь покрытый им понтифик мог служить истинным пастырем верующих, сообщаясь одновременно с двумя мирами – небесным и земным. Только Клобук Белый сгинул вскоре после раскола Востока и Запада, и вроде бы последнее слово осталось за православной Византией. А уж оттуда бесценный убор, непонятно отчего и для чего, и был передан в свое время архиепископу Новгородскому Василию от самого патриарха Филофея. С тех пор о Белом Клобуке не имелось более ни слуху ни духу. Одна сказка и осталась.

– Сказка и осталась, – подтвердил преподобный Сосипатий. – А шапка – вот она. И каждый посмотреть может. Кто желает, конечно. Вот сей отрок и заглянул и едва разума не лишился. И не вы ли мне твердили сами, что ожидаете некой беды со дня на день? И знамения вам были и сны?

– Были, – хмуро согласился отец Пантелей и заскрипел всеми старыми своими косточками и суставами, стиснул пальцы рук, засучил худыми ногами по деревянному полу. – Только не ждал я, что так скоро.

– Ну, нас с вами об том не спрашивали. Спасибо, хоть сверху весточку подали, да и посланца Всевышний не куда-нибудь, а к нам привел. Что теперь с ним делать, однако, с посланцем этим?

– Надобно его успокоить для начала, чтобы не думал, будто нечистый его обманом попутал. И чтоб знал – отныне он не один. А то его одиночество против всех и есть наибольшая наша вина, – наставительно изрек отец Пантелей. – И пусть пока идет. Что у него за беда? Письмо это для него в некоторых смыслах загадочно и темно? Вот и надо постараться понять да прояснить. И мы со своей стороны сложа руки сидеть не будем. И Владыку хорошо бы тотчас известить о произошедшем.

– Владыку само собой. Вот как вернется святейший Мефодий, и ему доложу. Только посланец наш непременно в Кремль желает. И меня о том просил. Чтобы мирского пастыря упредить от беды. Переживает, – покачал круглой головой отец Сосипатий.

– И хорошо, – задумчиво прогудел в ответ преподобный Пантелей. – Надоумь-ка ты посланца сего постучаться в дверь к нашему недотроге под стеклянный колпак. К отцу Тимофею. Если от нашего двора придет, так выставят вон президентские опричники, все им корысть мерещится. А если сам от себя и только втайне от нас, вдруг и пройдет?

– Истину говорите, – согласился отец Сосипатий. И совсем по-светски сказал: – На этот счет я проинструктирую и дам рекомендации. Посланец наш вроде человек искренний, ему и достучаться до отца Тимофея возможно станет.

– Все мы с тобой сейчас о пустяках, – вдруг всхлипнул нежданно отец Пантелей. – А ведь принес ты великую беду от посланца своего. Такую, что одним разумом ни объять, ни принять никак невозможно. Разворошил муравейник. – Отец Пантелей всхлипнул вдругорядь, задошливо и жалко. – Господи, помилуй Ты православную Русь хоть единый еще разочек! А там и помирать не страшно.

С тем и ушел обратно отец Сосипатий. А в приемной его уж заждался Андрей Николаевич. Думалось ему, что священник высокий давно и о нем, и про «глупое письмо» позабыл, а может, и вовсе дозвонился себе тихонько в психиатрическую да и дожидается санитаров.

Но святой отец возвернулся даже еще в большем волнении, чем выбежал давеча прочь, и сразу заговорил с Базановым так, будто каждому его слову отныне верил безоговорочно и только что свыше, от самого Господа Бога, получил предписание оказывать всемерную помощь.

– Вот вы, Андрей Николаевич, скажите… Готовы ли вы и далее продолжать сей нелегкий путь, раз уж провидению угодно было вас на него направить? – задал отец Сосипатий смутный вопрос, но Базанов тут же и понял, о чем идет речь.

– Я-то готов, но думал, что вы… – с многозначительным намеком ответил он преподобному.

– Что мы возьмем все хлопоты на себя? Но дело это тонкое. И как раз вышло бы удобнее, если бы вы сами, с нашей, конечно, помощью, предприняли кое-какие шаги.

И тут отец Сосипатий напрямую, с малыми совсем умолчаниями, открыл Базанову всю правду собственных затруднений.

– Ермолов как человек сам по себе не плох. Хотя и не хорош в нужной мере. Но правитель на своем месте и в своем времени. И в Патриархии рады будут помочь. Только президент от нас душой далек. Будто мы антураж какой для его власти. А так, смысла особенного и сокровенного в нас не видит и потому к делам государственным очень близко не допущает. И не доверяет. Только судить тут нельзя строго. И в церковной ограде хватает тех, кто за длинным рублем пришел и ничего иного себе не желает. А лишь одно про карман свой знает – дай да дай! За гонения долголетние, за разграбление храмов, за поругание сана. Только нынешние-то при чем? Не их грабили, не их к стенке ставили, не их за веру в лагерях мытарили – так за что же им-то платить?

Базанов согласно кивал головой. Все, что говорил ему сейчас преподобный отец Сосипатий, казалось ему разумным и исполненным какой-то высшей мудрости, и сам он обретал уверенность и даже смысл в провидении, передавшем в его именно руки архив Крымовой. И готов был Андрей Николаевич сей же момент, может, пасть на колени перед преподобным и просить о просветлении и наставлении и об опоре на будущее. Отец Сосипатий тотчас опытным глазом подметил и разгадал его настроение.

– Сами-то вы крещеный будете? – ласково и уже с улыбкой спросил он Базанова.

– Да как-то не довелось. Хотя мама просила, и не раз, когда уже можно стало, – честно ответил Андрей Николаевич.

– Ну, ежели решитесь, то – милости просим. Только не торопитесь нарочно. Разве когда знать будете непреложно, что Бог вам станет в помощь, – мягко щурясь, посоветовал отец Сосипатий.

– Да я и сейчас готов. Это даже как раз выйдет хорошо, – с внезапным энтузиазмом вспыхнул Базанов. – Я прежде, знаете ли, в себе сомневался. Может, наваждение меня одолело или болезнь души и все мне привиделось? И нет никакого письма, а только одни выдумки скорбного умом человека? А с вами я вижу, что все здесь правда и вы верите мне. И это оттого мне вы верите, что в Бога веруете. Ведь так?

– Так. Только это обычное дело. Вот, к примеру, хоть любого из чистых сердцем прихожан возьмите, и никого вы своей историей не удивите. Как раз напротив. То, что вам кажется потусторонним и неестественным и оттого страшным, ни одного из них не изумит и не напугает. Чем от Бога далее, тем человеку одному хуже, а чем ближе, тем спокойней и ясней.

– И отец этот – Тимофей, верно? – к президенту наиближайший получается. Стало быть, все равно и самые великие из величайших не могут без вас никуда?

– Они просто люди, а люди иногда боятся. Великие они там или малые. И тогда ищут себе опору. Вот церковь тот самый костыль и есть. А уж он упирается в то, превыше чего и нет. Но к отцу Тимофею вам все же придется идти в одиночку, а почему – вы уж сами поняли. Не оробеете?

– Не-е, не оробею, – уже смог засмеяться в ответ Базанов. – Но в какой-то момент на вас мне все же придется сослаться. Что не от себя пришел.

– Придется. Только не прежде, чем расскажете все отцу Тимофею, вот как мне сейчас. И непременно ему укажите, что письмо не расшифровано вами до конца. Кстати, Андрей Николаевич, в письме указано, что концу будут предшествовать три сотрясения, кои станут знаками и вехами отсчета времени.

– Это так. На водах, на земле и на небе, – подтвердил Базанов.

– И вам как человеку светскому, видимо, удалось с самого начала их определить?

– Действительно. Это ведь должны были быть необычные катастрофы и происшествия. Иначе какие же это знаки? И я их сразу сложил одно к одному. И первое несчастье случилось как раз на воде. Спустя ровно семь дней с того момента, как Второго Владимира венчали шапкой.

Глава 12

На водах

Как это тогда вышло, и по сегодняшний день никто не смог уразуметь или объяснить. Даже и Василицкий при всем своем ведомстве, и сам генерал Ладогин были в замешательстве. Экспертизу и отчет написали какие придется, более для успокоения общественности, но все до одного важные военные знатоки ничего в этом деле прояснить не сумели.

А случилось это как раз в первый год его собственного, Ермолова, правления. Словно гром грянул из ясного неба, так же неожиданно. Самый чудесный его корабль, ракетный крейсер, гордость Северного флота. Можно сказать, даже любимец. «Петропавловск» было ему название. Таких гигантов еще поискать. Плавучая ядерная крепость, способная в одиночку захватить нехилую страну, в случае необходимости, конечно. Радарные мачты его пронзали небеса – так были высоки, а скорость позволяла обогнать и чудище Левиафана. Образцовый экипаж, и каждый моряк мечтал, что вот бы ему на «Петропавловск».

Ермолов дважды приезжал в Северную гавань полюбоваться и прокатиться недалеко, якобы в пропагандистских целях и для поднятия воинского духа защитников Отчизны. Может, куда Ермолов и ездил для поднятия этого самого духа – в летные экипажи и в подводные, – но только не сюда. В Северную он отправлялся для собственного удовольствия. Ермолов вообще любил корабли. До такой степени, что и до сих пор, случалось, жалел о мореходной школе. Послушался некогда родительских уговоров и вот теперь мается в президентах, вместо того чтобы ныне смачным прокуренным голосом старого морского волка отдавать приказания с мостика и плевать на весь мир из-за плавучего частокола убийственных ядерных «малюток». Он бы и в третий раз собрался на «Петропавловск» – и в тот же год, подумаешь – сплетни и слухи, ведь не по бабам же, а на военную российскую базу, но ничего не вышло. Потому что ехать было некуда. И самого «Петропавловска» не было более в Северной.

А ведь как шло хорошо, прямо со старта. И юбилей его как раз справляли, чин чином, даже с перебором – из-за шута Турандовского. От него-то первая гадость и произошла. Ермолов по сей день не без страха вспоминал ту историю с царской шапкой. Да и не в шапке заключалось дело. Глупость, конечно, и перед людьми стыдно за чужое лизоблюдство, еще подумали наверняка, что Ермолов сам и подучил. Так не было того. А только с шапкой связалось для него самое пренеприятное ощущение. Именно тогда и дала знать о себе загадочная его болезнь. Давление у Ермолова всегда ощущалось в норме, и полнотой он не отличался, а вот пошла вдруг кровь носом. И главное, такая поднялась в голове муть, что и до сих пор не решался он пересказать никакому врачу. Какой-то горящий дом, а в нем обугленный в пламени ребенок, а потом все обвалилось как бы сверху, и Ермолов сам очутился от макушки до ног в море из огня, и стало ему больно. И он закричал внутри накатившего на него видения: «Жжет! Жжет меня!» – и понял, что это о шапке, и ее обруч соболиный раскаленным кругом давит его. Тут же явился ему из бескрайней пропасти изумрудный в сиянии смерч, будто змей с хвостом, еще страшнее пожарища, и закрутил, пожрал и выплюнул искалеченного вон. Всего-то, может, миг один и был Ермолов без сознания, как рассказали ему потом, но кошмару натерпелся, какого в жизни не испытывал.

А через неделю ровно тяжелый, полновесный обух опустился на его отныне невезучую голову. И осыпал ее пеплом и прахом.

Для Северной время уже наступило тогда глубоко зимнее. Но вот в таких условиях командование и решило провести тактические, прибрежные учения. Враг, чай, на погоду заглядываться не станет, а ракетная стрельба по мишеням всегда идет на пользу личному составу. Вывели в море и «Петропавловск». Не из особой необходимости гонять туда-сюда дорогостоящую махину. Да и образцовый экипаж давно утер всем носы. Но во-первых, президентский любимец и должен отличиться, а в очередь вторую – все же и лучшим из лучших полезно поучиться иногда, чтоб не расслаблялись. И «Петропавловск» вышел в полной боевой готовности, и даже портрет Ермолова повесили в полный рост.

Погоды стояли средней паршивости, и разве что худосочный катер мог ими смутиться. А уж такому гиганту было вовсе наплевать. Вел крейсер на учения сам вице-адмирал Селезнев, самолично стоял на мостике, более, конечно, в воспитательных целях. Ракеты ушли, куда надо и когда надо, и уж само собой, попали тютелька в тютельку. Далее следовало совершить маневр уклонения от подлодок, а после отойти в сторону и не мешать огромной тушей и другим, кто помельче, набирать очки.

На маневре-то все и произошло. Сначала радиограммы поступали исправно. Переговоры с землей и с судами звучали в эфире. Подлодка предполагаемого противника была обнаружена, меры приняты, «Петропавловск» праздновал победу. Когда ни с того ни с сего на мачтах заискрилось. Посыпались вниз на палубы синие огни, завыли противопожарные сирены, радарные сетки накренились и, словно сбитые из невидимой пращи, обрушились одновременно. Еще звучал сигнал тревоги, еще адмирал Селезнев успел сказать только «что за черт!», еще никто никуда не смог добежать, чтобы отключить, предотвратить, предпринять или сообщить. Как огромное тело наипрочнейшего металла, непобедимая крепость империи, раскололось пополам с адским, нестерпимым для человеческих ушей скрежетом и визжащим грохотом палубных разрывов, полыхнуло из середины своей огнем и дымом. Потом раздался взрыв, оглушивший и накрывший астрономической высоты волной всех и вся в окрестностях погибающего крейсера. А когда воды рассеялись и очухались уцелевшие поблизости корабли, от «Петропавловска» и воронки не осталось. В одночасье, в единый миг – был и не был могучий красавец Северного флота. Жалкая кучка обломков сизого оплавленного металла указывала приблизительно место его погребения. И все. Более никто не пострадал.

Когда Ермолову сообщили, он сначала на чистом глазу решил, что это чья-то шутка. Так не бывает и потому не может статься никогда. Не в лихом бою, не в горниле войны, а на пустопорожних учениях, которые и были-то для монументального крейсера необязательными, сгинул его любезный «Петропавловск». И с ним весь доблестный экипаж до последнего матроса с вице-адмиралом Селезневым во главе, и даже косточек со дна морского собрать не удалось.

Тогда в Северную полетели комиссии, одна другой мудрее, спецслужбы шерстили так, что даже трюмные крысы сбежали прочь. А в итоге все следствие нашло одну голую фигу с машинным маслом. Лодку-противника перевернули вверх дном, только что не распилили. И распилили бы, да больно дорогая оказалась вещь, и командующий – единственный, сохранивший здравый смысл, – не позволил. Но на лодке все оказалось в комплекте, и торпеды до самой последней мирно спали на местах. А боевых, как оказалось, вообще не получали. Одни симуляторы. Такими разве что рыбацкое одномоторное корыто перевернуть можно, и то в случае большой удачи. А крейсеру это – что галапагосской черепахе плевок на панцирь. Тогда принялись за предположение вражеской диверсии. И с тем же успехом. Не было и не могло быть никого ни в государственных, ни в сопредельных водах. Западники в испуге открещивались, разведка подтверждала, что бред полнейший. Разве только чайки-камикадзе с неопознанным взрывчатым веществом. Оставался последний шанс: что рвануло от халатности на самом крейсере. Но даже обычные боеголовки – это тебе не рождественский пистон, просто так они не детонируют. Тем более по силе тянуло никак не менее, чем на добросовестный ядерный взрыв. Может, с воздуха, или, чем черт не шутит, из самого космического пространства? Однако счетчики показали в допустимых пределах стерильную радиационную чистоту, да и электромагнитного импульса не случилось.

Что это был сокрушительный удар под дых, никто и не спорил. Более всего страшила именно неизвестность и необъяснимость. И тогда приняли решение. Адмирал Чернявкин, сам или по наущению чужому, его и озвучил.

– А только Северное надо закрывать, – предложил он, и как бы несмело.

Ладогин, видно, в сговоре, его поддержал:

– Закрывать надо. И перебазировать на новое место.

Ермолова чуть удар не хватил, когда он представил себе такие расходы. Это тебе не репку с грядки пересадить. Это все равно что Белопалатинский космодром взять и целиком переставить из Семиградья, скажем, посреди оренбургских степей. Это эвакуировать целый город, от яслей и детсадов до громадных ремонтных доков, от необъятных военных складов до матросских портомоен. Хорошо еще, что его любезные корабли могут идти своим ходом. И Ермолов попробовал сопротивляться:

– Ну зачем же так сразу? Надо усилить безопасность и наблюдение.

– За чем, простите, Владимир Владимирович? – вежливо спросил его тогда Ладогин. – В смысле, за чем усилить наблюдение? Что наблюдать-то прикажете? Это как в сказке: пойди туда, не знаю куда. Я за призраками шпионить не обучен.

– Наверняка со временем обнаружите ваших призраков, – жестко, будто ковал сталь, ответил Ермолов. Некоторая показавшаяся ему насмешка в словах Ладогина привела в гневное раздражение. Ишь, нашел время для доморощенного остроумия.

Однако Ладогин и не думал шутить шутки.

– Чтобы со временем обнаружить, надо иметь хоть малую зацепку. Вы, еще раз простите меня, Владимир Владимирович, но можете ли себе представить такое, чтобы расследование дало голый ноль? Чтобы все предположения до последнего, а мы уж только что дно морское носом не рыли, оказались несостоятельными. Совершенно и абсолютно.

– Такого не может быть, – уверенно сказал Ермолов. Уж он-то знал: любой хитрый зверь всегда оставляет за собой хвост. – Сейчас не сможете доказать, а завтра ваш нос и нароет.

– Нечего рыть-то. И доказывать нечего. Потому как подозреваемых нет! – чуть ли не горестно вскричал Ладогин.

Тут уж и остальные пришли ему на помощь. Те же Василицкий и адмирал Чернявкин.

– Владимир Владимирович! Ведь не станет же разумный человек располагать военные силы, скажем, посреди Бермудского треугольника? – довольно веско предположил адмирал.

Неожиданно для Ермолова – вот тебе и гражданский! – адмирала поддержал Малявин. А может, сам испугался ответственности – ему оно надо?

– Если обстоятельства дела темны, то весь район надо объявить неблагополучным. И потихоньку, потихоньку выяснять. Вдруг у нас налицо своя собственная пятьдесят первая зона? Сегодня крейсер, а завтра половину флота потеряем?

– Вы еще сюда инопланетян пришейте, и НЛО, и диверсантов из Атлантиды! – возмутился первый министр кабинета, цветущий видом и пышный телом Серафим Артемьевич Забуреев, конфидент еще прежний, но от должности Ермоловым пока не отставленный за совершенно фантастическое скупердяйство в государственных делах. Вот и сейчас Забуреев наверняка прикинул в уме устрашающую цифру расхода и полез в драку. – У меня бюджет утвержден и никаких ваших переездов табором в нем не запланировано. И рубля не дам. Хоть удавитесь на моих глазах!

Судили и рядили далее на повышенных тонах. А только Ермолов понимал одно. Северное, если и не закрывать, оставить можно только на вторых ролях, как вспомогательную, отчасти законсервированную базу, риск слишком велик. И с расходом тут уж ничего не поделаешь. А за чей счет? Опять придется ждать инвалидам и пенсионерам, многотерпеливым врачам и стареющим учительницам средних школ. И опять разорется оппозиция, и первым затявкает тот же Турандовский. Дескать, ежели у всех властей предержащих отобрать казенные машины и дачи да реквизировать денежки на счетах, то и малоимущее население выйдет обеспеченным до конца своих дней. И уж конечно, никто не скажет такие простые истины, что даже сними с себя Ермолов хоть распоследние штаны и то же самое сделают все министры кабинета, толку случится чуть. Здесь речь идет о миллиардных платежах, о величинах астрономического порядка, и сами собой из ничего они не произрастают. Если в одном месте добавить, то в другом убыть должно. Так что – или военная база, или каждому иждивенцу и бюджетнику на лишний кусок хлеба. Выбор невозможный и тяжелый, но что предпочесть в первую очередь, Ермолов не усомнился ни на миг. Уж лучше, как говорится, кормить свою армию, чем, не дай бог, чужую.

Северное перевели на полузакрытое состояние. Какие-то малые силы, конечно, оставили, но флот в основном эвакуировали из аномального района. Копались там после ученые под наблюдением военной разведки, копались долго, и только лет пять спустя утратили энтузиазм, оттого что накопали ровным счетом один большой арбуз на всех. Море как море, скалы как скалы, и даже чайки самые обыкновенные, а никакие не мутанты. И отнесли случившееся в разряд необъяснимых загадок и трагических парадоксов. А от «Петропавловска» – одна добрая память на помин сгинувших моряцких душ.

Только для Ермолова с той поры начался будто какой-то катастрофический отсчет. Как если бы невидимой рукой запущен был неведомый таймер, щелкавший на циферблате время до будущего срока, когда и наступит всему полный крах. И самое гнусное из всего заключалось в том, что сам Ермолов ни о чем не знал и потому все бесплодно надеялся. На собственные силы и умения, на скрупулезный расчет, и что назавтра плохое переменится на хорошее, и что кольцо, вдруг начавшее сжиматься на шее у страны, вверенной в его управление, удастся расцепить. Он мог ничего не предпринимать совершенно, прожигать жизнь и разбазаривать государственные ценности в угаре мотовства, мог даже пьяный плясать с девками на Красной площади и посылать на три буквы всю мировую общественность вместе взятую. Все равно хуже бы не было. А он завинчивал расшатавшиеся гайки, собирал по кусочку, что еще можно было собрать, уговаривал и умолял разуверившихся, а где надо и сажал без жалости обнаглевших. Он смог построить заново, пусть и без прежнего великолепия, зато достаточно прочно, а за великолепием дело не станет, только дайте срок. Но срока Ермолову не дали.

Вскоре начались ползучие неприятности. Помаленьку, полегоньку. И все они шли ровными рядами извне. И чем более укреплял он государственные стены изнутри, тем сильнее наваливались на них вороги снаружи. Будто канат перетягивали. И все под предлогами благовидными. Народ – тот, конечно, был за Ермолова. Ему, народу, то есть, русскому испокон веков чего надобно-то? От демократии подальше, к царю поближе. Только весь народ с собой в Совбез ООН не приведешь, места там не хватит. И для них, высоколобых конституционных западных засранцев, что народ, что баран – синонимы. Министр катит в присутственное место для службы государственной на велосипеде, и все рады. А то, что набрешет как худая собака с три короба, а после и даст приют черкесам-террористам, так то демократия. А в России, дескать, грязь, взятки да бесправная нищета. Но это только до той поры, как природный газ на две копейки вздорожает. Тут уж тебя и в зад поцелуют, и на брюхе проползут. Потому как одним куском из той же погрязшей в антигуманных грехах России и сыты бывают. Что же, давал он и газ, давал и нефть, и на потеху говорил красивые слова. А надо было кулаком промеж глаз, все равно добра не вышло, так теперь, перед концом света, хоть стыда бы перед людьми не оставалось.

И мучили Ермолова видения. Не часто, но приходили. И всегда об одном и том же, только в вариациях различных. Порой мерещился ему худой старик с раздвоенной седой бородой, потрясавший кулаками в воздухе, свирепый и безумный. Лицо его Ермолову было незнакомо, но проступало отчетливо. А после обычно случался все тот же ребенок, в пламени пожара страшно горевший, уже без кожи, прижимавший обугленные ручки в смертной тоске к тому черно-кровавому, что некогда было его тельцем. От этого видения Ермолова всегда бросало в дрожь. Ребенка, а Ермолов откуда-то знал наверное, что это мальчик, жаль ему было до сердечной слезы и хотелось прекратить его и свои мучения. Но мальчик приходил к нему вновь и вновь, и всегда потом Ермолов чуть ли не впадал в обморочное состояние от тошноты и гложущей тоски, и кружилась голова, словно свалился только что с дикой карусели.

Страшный змей, некогда пожравший его в воображении, навещал с тех пор Ермолова еще трижды. И всегда при особенно неприятных впечатлениях. Ермолов уверен был, что всё от нервов, но даже и с Поляковым откровенничать не хотел. Отчего-то именно эта галлюцинация казалась ему делом сугубо личным, и значит, справиться с ней Ермолов должен сам. К тому же по странному наваждению он уверял себя, что клубящееся змеевидное чудище отстанет от него само собой, когда кончатся лихие времена, а пока он, Ермолов, тоже платит цену за всеобщее счастье. И от страданий, которые причиняли ему видения змея и горящего ребенка, Ермолову становилось легче, будто мученику, который уже решился взойти на костер и надеется только, что от смерти его выйдет общая польза.

В первый раз видение змея случилось с ним как раз в ночь после гибели «Петропавловска». Опять шла носом кровь, он не мог заснуть, но не хотел и поднимать панику. Женя хлопотала над ним, а он не позволял никого позвать, уверял, что ерунда. От Лары свое нездоровье он вообще скрыл. И прежде Ермолов, желая пребывать для дочери в некотором идеале, не допускал лицезрения себя в жалком виде. Он до сих пор хорошо помнил тот безумный случай, когда еще в Варшаве ему однажды лечили коренной зуб. Ларе было тогда шесть лет, и отец пока значился для нее в сотворенных кумирах. Щеку ему раздуло, наркоз отпустил, и болело нестерпимо. Но Ермолов битых часа два гулял под домом в нерешительности по январскому забористому морозу, прикладывал к лицу снег, пока не привел себя в божеский вид. Боялся, что дочь увидит его таким и станет любить меньше. И само собой, нагулял тогда жесточайшую простуду с ураганной температурой, которую мужественно переходил на ногах. Женя честила его распоследними словами за дурь и мальчишество, но Ермолов был счастлив. Его ненужная на первый взгляд жертва ради Ларочки делала его всесильным в его отцовской любви. Если бы только и сейчас ценой самой свирепой болезни мог он вот так же избавить дочь от страданий и разрушить целые крепости непонимания, возведенные между ним и Ларочкой его же собственными руками!

А во второй раз извивающийся, хвостатый смерч явился к нему совсем уже по невероятному поводу, и произошедшее было неким знамением, Ермолов этого отрицать для себя никак не мог. Совпадения имеют место случаться, но вот необъяснимые совпадения мудрые называют несколько по-иному.

Глава 13

Поход на Гардарику

Посольство отбыло в полдень. Соблюдая при этом довольно сложный церемониал. От падения ниц перед безмолвной особой императора – кровавой в солнечных лучах, заплутавших в пурпурных шелковых волнах, что облекали его величие, – до торжественного шествия через Золотые ворота, сквозь любопытную толпу, собравшуюся поглазеть на бесплатное зрелище.

Конечно, Бен-Амин ехал в задних рядах, хотя подле его дормеза (?) охрана была, наверное, самой мощной. Само собой, и водится то в обычае, имелись у посланников императора и другие задания – грамота венгерскому королю, каковую надлежало доставить непременно ко двору, посетить попутно и иных земных владык помельче, из соображений политических и торговых. А там уж, когда выйдет время, можно будет сопроводить старого иудея, куда тому потребно. Возглавлял же посольство доместик Диоген, человек военный и решительный, что при дальней и чреватой опасностями дороге могло считаться благоприятным обстоятельством. К тому же доместик не первый год ходил в должниках у иудейских ростовщиков и потому на всякий случай выказывал придворному ювелиру нарочно чрезмерное расположение. А он, жестокий мертвец, некогда бывший Бен-Амином из Туделы, заправским золотых дел мастером и ученым каббалы, давал послу Диогену авансы, как бы обещая скостить долг, если его самого и его тайный груз непременно доставят на реку Борисфен в целости и сохранности. Ничего не видел он более впереди, кроме мести, и только это чувство еще тащило его за собой в дальнюю и чужую совсем страну. А зачем и по какой вине собирался отомстить выморочный в своем имени Бен-Амин, он помнил смутно, но в его зачерствевшем, оплавленном горе это было вовсе не важным. Кто-то должен заплатить за свирепую смерть маленького Ионафана, и Бен-Амин ехал получить эту плату лично и проследить, чтобы выданное сосчиталось сполна. Он не мог наказать камень и духа, но мог покарать человека. Иначе никогда не выйдет ему утоления, и вечно будет скитаться его бессмертное «я». Варварский и не знакомый ему князь идеально подходил для этого, к тому же Бен-Амин помнил, что северный владыка несет с собой зло, вот только позабыл какое.

Ехать предстояло долго и кое-где совсем не по дружественным землям. Хотя мало кто осмелился бы поднять руку на послов могущественнейшей Византии, да и доместик не зевал. На каждой стоянке, если поблизости не имелось гостеприимного городка или замка досужего до гостей вельможи, Диоген тут же и отдавал приказ установить ограду из подручных средств и назначал вооруженный до зубов караул. На особенно открытых местах копали и неглубокий ров с зазубренными кольями на дне. И то, примерному солдату не к лицу безделье, а сокровища послы везли немалые. Господь, конечно, призрит на них с небес, но и два зорких глаза доместика тоже никак делу повредить не могут.

Шапка же и прилагавшееся к ней царское одеяние из императорских сундуков хранились отдельно от прочих даров, предназначенных киевскому князю. Все это покоилось в специально окованном железом дубовом ларе, всегда рядом с Бен-Амином. И ни единая, живая душа из посольского каравана не ведала о его содержимом. Диоген подступался несколько раз с расспросами, и чтобы не обидеть его и не лишиться покровительства, пришлось отговориться тем, что в ларе, дескать, сохраняются священные свитки, бесценные древние уцелевшие копии Септуагинты, предназначенные для митрополита Никифора, тоже, как известно, грека. Диоген, снявши с головы убор, благочестиво перекрестился на ларь и более с любопытством не лез, вполне удовлетворенный.

Скоро достигли они и земель венгерского короля Коломана, и путешествовать стало значительно легче, хотя и накладней. Словно дароносную чашу передавали их местные знатные рыцари от одного поместья к другому, и один разнузданный пир следовал за другим. Диоген, все же не последний вельможа, не желал отставать ни в чем и тоже сыпал золотом и подарками в тощие карманы гостеприимных хозяев. Солдаты охраны от пьянства и обжорства разбухали жиром и водянкой, а посольский логофет, управитель финансами, извергался богохульными проклятиями на пропойц и удрученно взирал на оскудевшую дорожную казну. Впрочем, достигнув Перемышля, доместик тут же и остановил властной рукой хмельную гульбу.

За Перемышлем начинались почти дикие земли, и Диоген не желал рисковать жизнью и карьерой. Хотя половцы и были усмирены допрежь, но кто их знает на самом деле. Хан Шарукан дал слово, равное нерушимому договору, а вот хан Боняк лишь нехотя подчинился. И Диоген опасался вероломства.

– Нам бы только добраться невредимыми до реки, – жаловался он теперь Бен-Амину на нелегкую задачу. – А там можно связать плоты и вдоль берега подняться с помощью шестов до самого Киева. Долго, зато надежно.

Небольшой участок открытой степи пересекли благополучно, хотя и не без трепета. Издалека порой возникали буйные разъезды кочевников, но близко не подходили. Отряд посольства двигался с черепашьей скоростью, один раз умудрились и заплутать. Однако строй лучников и спешившихся всадников в легкой броне, четким, вымуштрованным рядом шагавший подле обозов, отваживал прочь неосмотрительные мысли о нападении.

К реке Борисфен, по местному звучанию – Днепр, вышли без приключений, хотя казначей и натерпелся страху подле своих отощавших мешков. А плыть по воде далее было приятно. Мягко шептал камыш у прибрежных заводей да тихо напевали под нос императорские солдаты. Толкать шестами плоты все же веселее, чем маршировать по горячей, пыльной степи в полном боевом облачении, да каждый божий день обустраивать окаянный ров, да еще колья тащить на себе, ибо в травянистом безбрежье новые стесать было решительно не из чего. Берега реки обросли лесом, в нем пели птицы, а рыбу, сочную и ленивую, при достаточной ловкости можно бить и стрелами. И послы, и охрана радовались покою и скорому окончанию пути.

Проплывали в тот проклятый день прелестный остров с непроговариваемым названием, а для чудом спасшегося Бен-Амина прозвище его так и осталось неизвестным. Из всех прочих только он, живой мертвец, уцелел в то утро. Видно, проклятие камня сберегло его жизнь и не дало сгинуть, не закончив его поход великой мести.

Когда из островных зарослей засвистели первые стрелы, никто не успел понять происходящего, а доместик Диоген тут же пал мертвый, сраженный навылет, вместе со всеми своими долгами. Бен-Амин, мирно досыпавший подле заветного своего сундука, лишь только начался тот бесплодный и очень короткий бой, тут же и кинулся сверху на его деревянную крышку. Помня про себя одно – нужно сохранить камень любой ценой. Это и спасло его мертвую жизнь. Сидящие в засаде половцы приняли его белый некогда балахон за грязную тряпицу, положенную сверху от сырости, и так и выловили на берег вместе с плотом. Пленный по виду был древним старцем с седой паклей волос, свалявшихся в неустроенности походных условий, и рука сильных и молодых воинов не поднялась на его немощь. Ему дали молока и лепешку, позволили сесть на солнце, чтобы обсушиться. Никто из диких на вид половецких стражников не пытался его обидеть или грубо насмеяться над ним, напротив, смотрели жалостливо и как бы сочувственно, особенно те, что были помоложе. Вот так дикари, изумился про себя такому приему Бен-Амин. Однако глаза его следили за сокровенным ларем, тем временем убранным под куст вместе с остальной добычей и там и оставленным, видно для начальственного обзора. А вскоре подошел и старший, весь в богатой, шитой золотом, но довольно засаленной одежде на восточный, степной манер, знаком велел поднять Бен-Амина с земли. По бокам и позади него шествовали с достоинством воины и охрана.

Недолго пришлось искать и общий язык, пришелец довольно сносно говорил по-гречески. И Бен-Амин изумился варвару-степняку в другой раз.

– Я – хан Боняк, – представился разбойничий главарь без промедлений, и много чего говорило Бен-Амину это опасное имя. – А кто ты такой, почтенный чужеземец?

Обращение к пленному было удивительным, если учесть тот факт, что перед тем хан начисто истребил всю свиту почтенного чужеземца. Но тут же Бен-Амин сообразил, что это только дань почтения к его сединам, и не более, что в любой миг он из почтенного чужеземца может превратиться в чужеземца убиенного, если хан посчитает это выгодным для себя. И Бен-Амин стал лихорадочно соображать. Нападение на императорское посольство не позволит хану оставить живого свидетеля, потому что слишком чревато последствиями со многих сторон. К тому же хан Боняк мог находиться в этих пределах, полностью подвластных теперь киевскому князю, только как тайный военный разведчик или, того хуже, возглавляя смелый до безрассудства набег в месть за былое поражение. И в том, и в другом случае Бен-Амину из мертвого душой предстояло стать мертвым и телом. Но этого нельзя было допустить, и вовсе не из страха смерти, а только камень и его дух нуждались в его помощи, и без него все опасное путешествие превращалось в напрасную бессмыслицу. И Бен-Амин, повинуясь более инстинкту загнанного зверя, чем разуму человеческому, понял, как нужно ему поступить:

– Я посол божественного Алексея, императора Византийского, держу путь из Константинополя. – И видя недобрую ухмылку хана, тут же предупредил: – И возможно, мой Бог недаром поставил меня на твоем пути, великий хан степей, ибо и ты и я желаем отомстить одному и тому же человеку.

Хан Боняк перестал ухмыляться и убрал руку с золотого кинжала.

– Что хочет сказать почтенный чужеземец? Темны его слова и невидимы мысли, – так отвечал половецкий хан Бен-Амину, медленно, словно сомневаясь в своем греческом.

– То, что я послан за дальние земли с той же целью, с какой светлый хан крадется теперь, как рысь в ночи, через вражеские леса и реки. И цель эта – месть. Месть тому, кто был посажен на стол как князь в граде Киеве и кто нанес обиду племени моего высокородного собеседника. Но поверь, великий хан степей, то несчастье, что я везу с собой, не сравнится даже с сотней тысяч самых успешных твоих набегов и поразит сердце твоего врага, а не одну из многочисленных его рук.

– И что же это за несчастье? – спросил хан Боняк, уже и не помышляя о кинжале.

– Прикажи накрыть нам скатерть в тени деревьев и прикажи своим людям отойти. О, недалеко, к тому же я стар и нет у меня оружия.

– Я не боюсь тебя, почтенный чужеземец, – со смехом ответил хан и что-то сказал на своем языке окружившей его свите. – Я преломлю с тобой хлеб. И можешь не опасаться, что нас услышат. Здесь только я один понимаю по-гречески.