Роль в сказке для взрослых или "Таланты и Полковники"

"Я ЛЮБЛЮ ВАС, ФИЛИПП РИВЬЕР!"

То было лицо Инфанты и ее голос. Хотя тогда он не мог этого знать достоверно - это теперь ему так мерещилось… Все прочие записки он вышвырнул тогда, пустил по ветру за окно, а эту - положил в верхний карман… Впрочем, подумал и через несколько минут, прикуривая, сжег ее в узкой вытяжной пепельнице.

- Капрал, - попросил Филипп, - не нужно к самому дому… за полквартала остановите, о'кей?

Когда глубокой ночью он подходил к парадному, горело только их окно, и в нем дежурила Лина.

- Филипп! Ты?! Он цел, Ева! Цел-невредим! А ты не верила!

Ей с ее животом невозможно было бежать навстречу, а Ева, жена, - бросилась. И плакала, плакала, ни о чем не спрашивала, только плакала.

19.

Служебный вход в театр, турникет и Легионер, уже известный ему. И еще новый коллега Легионера, с прозрачным дождевиком через плечо. Он глядел в окно, когда появился Филипп. За окном маршировали дети до 13-ти лет, командовала ими женщина, на женщину похожая мало.

- Доброе утро… - Филипп избегал встречи глазами с тем типом у турникета: охоты реваншировать над ним не было. - Нельзя ли сообщить сеньору Кеглиусу…

- Ничего сообщать не надо, вас ждут, - сказал без выражения второй легионер, загадочно и односторонне знакомый с Филиппом; он повернулся к первому и рукой сделал жест: пропусти.

А вот уже и толстяк Кеглиус пересекал фойе навстречу ему:

- Ждем, ждем, - рукопожатие. Взгляд на пьесу: Филипп имел при себе то, "правительственное" издание. - Вы думали, читка будет? Напрасно: все уже состоялось, вот по этим самым книжицам - знакомство, потрясение, восхищение… Только выслушаете, порядка ради, господ актеров. Главное - изящно преподнести им дебютантку, не правда ли? Так сказать, срежиссировать ее появление!

Филипп видел и чувствовал: толстяк озабочен, глаза его источают сладость с усилием - вопреки потаенной на дне их кислятине.

- Не пойдем в кабинет! Телефоны там… ну их. А тут и мягко, и тихо - прошу. Как раз напротив диванчика, на который они опустились, висел портрет Президента. Хозяин перехватил взгляд Филиппа.

- Пока не забыл: ее настоятельное желание - чтобы и труппа и публика знали ее под фамилией матери покойной - Беанчи. Не хочет подобострастия и фальши. Я подумал: что ж, если удастся такая конспирация и утечки не будет, - у нас, по крайней мере, есть шанс сохранить на плечах голову… в случае провала, конфуза… - кисло-кисло улыбнулся толстяк. - В общем, вы понимаете, что это игра с огнем? Но едва я так подумал, - принесли почту, и с ней свежий номерок нашего самого многотиражного…

Он расправил глянцевую трубочку журнала, которым все время помахивал. На обложке Инфанта дразняще улыбалась за плечом Президента. Сам же Бартоломео Тианос, всегда задумчивый перед фотообъективами, на сей раз посвящал свое глубокомыслие Дон Кихоту: перед ним стояла платиновая фигурка идальго.

- Чего же тогда стоит псевдоним? - спросил Филипп.

- Друг мой, выясняйте сами, это ваша меценатка и ваша актриса! Не обязана она все продумывать в свои пятнадцать лет… быть последовательной… - Кеглиус поднялся и стал затравленно глядеть в окно. Там по-прежнему маршировали дети. - Ее привезут, имейте в виду, к часу дня. Воображаю, сколько здесь будет мальчиков из Легиона! Причем - каждый день. Мы станем почти филиалом этой славной организации… Нет, нет! - без паузы закричал он на двух рабочих сцены, которые сунулись в фойе с большой прямоугольной рамой.

- Извольте обойти кругом!

Те исчезли.

- Сеньор Кеглиус… вы думаете, я согласился спьяну? Я ведь не должен был? - спросил Филипп у его жирной унылой спины. Спина вздохнула.

- Не согласиться мог ваш герой. В сказке! Но сами-то вы здесь, - и какая же у вас свобода выбора? Впрочем, ваши друзья актеры тоже: вдруг воспарят, как на облаке, и бурлят… ломают копья! Умилительно! Месяц спорили - оставаться ли театром, превращаться ли в варьете… словно от них зависит! Всегда говорилось "актеры - как дети", но сейчас и дети - видите? - тянут носок… Я просил их собраться во внутреннем дворике, наших бэби… Да, но сначала дайте мне что вы там набросали - насчет распределения…

Филипп вытащил листок, а директор - очки и вечное перо.

- Радость моя!… но этих троих у нас нет уже! Я, растяпа, не предупредил… Вот наша труппа! - он мигом извлек и растянул гармошкой книжечку актерских фото…

- Кого… нет?

- Вот их! - толстяк обвел, затянул чернильной петлей три фамилии.

- Все держалось же на них! Проклятье… Куда ж они делись?

Кеглиус внимательно осмотрел сказочника:

- Вы настаиваете на вашем последнем вопросе?

Филипп отвел глаза. И всхлипнул. Толстяк сдавил его руку:

- За Кору я боролся… даю слово. Я все перепробовал…

20.

Не так уж много актеров ожидало его в этом бездействующем сейчас открытом буфете для публики. Четверо из них вскочили навстречу Филиппу, чтобы обнять, помять, похлопать по плечам, приложиться к щеке, пробасить: "Наконец-то… привет… я рад, поверь…" Когда они вернулись за белые легкие столики, Филипп сморгнул слезу; слова сразу не шли, и он, салютуя им всем, поднял над головой стул и потряс им.

- Наконец… наконец меня подпустили к вам! Я, знаете, плохо перенес изоляцию от театра… нестойко, немужественно. Мне казалось: если нельзя в театр, то уже нет разницы между площадью Магеллана, у которой я живу, и пустыней… тем же Плато Винторогих козлов…

Заросший двухнедельной щетиной молодой актер тут же вставил:

- Что вы, что вы, это довольно культурное местечко теперь! Пока не по условиям жизни, конечно, но по составу новоселов - очень даже…

- Там только таких остроумных нехватка, - сказала Джемма, пламенно рыжая женщина. - Подбери, мальчик, с пола язык и не перебивай Филиппа.

- Нет-нет, я не собираюсь держать речь, - Филипп ходил между ними, трогал за плечи давних знакомцев. - Я не знаю, о чем… вернее, о чем раньше! Пожалуйста, перебивайте меня! Смертельно ведь соскучился… и хочу массу вещей услышать от вас! А что это за книжки на столах?

Скользкий блеск пластиковых переплетов заставил его уточнить:

- Уж не мою ли пьесу так одели?

Они были нарядно-разноцветные: голубые, розовые, сиреневые, желтенькие…

- Да, это она.

- Чертовщина… я и не знал, что ее нарядили так… это не по моему заказу! Мне, право, неловко… сперва понять бы, чего она стоит…

- Совершенно справедливо, - поднялся новый для Филиппа актер в яркой майке и с отличными бицепсами. - собрали нас, кажется, именно для этого. Позвольте мне первому, а то мне скоро давать урок фехтования четырем оболтусам, я убегу…

- Давай, давай, - сказала актриса по имени Вера, которую мы видели прежде. - Сейчас первое слово - всегда таким, как ты.

- Каким это "таким"? - угрожающе склонился парень над ней.

- Таким! Не нашла пока точного определения…

- Ну ищи, иди… Так вот, насчет этой "Исповеди лгуньи". Вообще-то у нашего толстяка, у сеньора Кеглиуса, такой вид, будто все уже решено, и нас ни о чем не спрашивают. Зачем-то собрали, однако. Зачем? Поглядеть на живого сказочника? - парень глядел, однако, мимо Филиппа, старался как бы - мимо. - Похлопать ему? Можно! Литература хорошая. Может быть, даже "высокая литература"… как у нас любили выражаться еще не так давно. Тут вообще можно произнести кучу высоких и почтительных слов… которые говорятся на панихидах и погребениях!

- Так и знала, - вздохнула Вера.

- Для кого это ставить сейчас? Те, которые это оценят, может, и не полностью вымерли, но они попрятались, не видно их в нашем зале! Приходят другие… которым другого надо! Им разрядочка нужна… чтоб никто им черепок не вскрывал электродрелью и не клал туда лишнего! Сеньор сказочник все время носится с каким-то духом, с духовностью… а это неприятно… По крайней мере, для меня это все прокисло… и для многих из молодежи, для здоровой ее части - наверняка прокисло! Давно не были в театре, говорите? Так это чувствуется!

- С тобой все ясно… поняли тебя, садись, - сказала рыжая Джемма.

- Да, да, я - за варьете! - крикнул ей фехтовальщик. - Это лучше сейчас работает… прямее… веселее… свободнее, если на то пошло!

- Бездушье - да, оно ищет свободы, ты прав, малый, - сказала Джемма. - Чтоб уйти от себя… от образа человеческого…

- Ты о чем это?

- Я сочувствую: этой твоей "здоровой" молодежи трудно быть людьми… на четвереньки охота!

- Но-но-но! Осторожнее! Я говорил про ту молодежь в зале, которая на три четверти - в галстуках Легиона надежности! Так что не очень! - Маэстро! - обратился он к Филиппу с преувеличенной ядовитой почтительностью, - я, извините, пошел: "тайм из мани"! Успеха вам… только лучше, если бы подальше отсюда. Вот ваша пьеса, - он положил свой розовый экземпляр перед Филиппом и, погрозив Джемме пальцем, удалился.

Заросший актер процедил задумчиво:

- Да, сеньор Филипп… ну что вам стоило вставить по ходу действия два-три изнасилования? Причем, одно из них - на дыбе: даму пытают, и в это самое время - акт! Впрочем, нет: можно гораздо изысканней выразить пожелания этого герострата… И выйдет, что не он - животное, а вы - птица из "Красной книги".

- Он не птица, к несчастью… он - "кобра"; да, Филипп?

- Уже нет, - рассеянно отвечал он. - У меня амулет "собаки".

- Ух ты… Здорово! А за что? И, кстати сказать, кто это издал твою "Лгунью" так роскошно?… "Для служебного пользования"? И почему вдруг затевается спектакль? - этими вопросами сыпала Джемма.

- Да, тут тайна какая-то! - подхватила Вера. - На тебя ж было абсолютное "табу"! Расскажи нам…

Филипп знал ведь, что этого не избежать, но - готов не был.

- Это, друзья мои, легче сделать наедине с каждым, чем вот так, перед всеми… И потом, я - под впечатлением от первого отзыва… тем более, что он единственный пока!

- Сеньор Филипп!

Это поспешал сюда с одышкой, с улыбающимися, но каким-то размытым лицом, директор Кеглиус:

- Господа, обстоятельства несколько осложнились, сдвинулись, и прошу без обид: я должен забрать у вас нашего маэстро…

- Что за дела? - возроптали актеры. - Он еще ничего путного не услышал! - И вообще… во всех ваших "обстоятельствах" актеры - на последнем месте! Мы ж специально пришли…

- На сей раз, господа, вопрос не подлежит обсуждению. Разговор о пьесе - если он еще нужен, конечно, - переносится. Следите за доской объявлений.

Обиженные актеры расходились, фыркая или играя скулами.

Только двое на прощанье братским жестом тронули Филиппа за плечо. А между тем перед ним выросла изрядная стопка разноцветных пластиковых экземпляров: больше они не нужны были, их сдавали…

- В чем дело? - спросил Филипп.

- Ноги ватные, - пожаловался толстяк. Бисер пота покрывал его унылую добрую физиономию. - Люди худеют от нервотрепки, а я - разбухаю… А дело в том, что ваша супер-актриса приехала не в час, а только что… в 11.20. Зачем, почему - не могу знать. Но приехала - по вашу душу… к вам!

21.

У директорского кабинета стоял тот самый капрал Орландо, который вез Филиппа в президентский машине. Покровительственно улыбнувшись, он запустил Филиппа одного, а хозяина кабинета попридержал.

Инфанта сидела в кресле и курила. Она показалась ему еще более миниатюрной, чем накануне. И отчасти жалкой, несмотря на вызывающий наряд: сегодня она была одета как хиппи. Некоторые мелочи, правда, были не отсюда, настоящий хиппи их не надел бы никогда, идейно не надел бы: они были от дорогих ювелиров, но у этой девчонки сама эклектика была, возможно, чем-то вроде идеи…

- Сеньорита?

- Салют. Я раньше времени, потому что я - не играть… То есть, не репетировать. Я по другому делу. Посоветоваться. Я плакала - это очень заметно?

Это, и впрямь, было заметно. И личико ее было бледней и словно меньше, чем вчера.

- Пожалуй, да… Что же стряслось?

- Я пошла у вас на поводу!

- ?

- Да, да: я - у вас! Потому что вы так высочайше отзывались о нем! Об этом Рикардо Делано… А он такую сделал мерзость… Ему руки отрубить надо! Потому что это покушение на меня… настоящее бандитское покушение! - ярость коверкала ее личико, но и оживляла его лихорадочным румянцем.

- Позвольте… но когда ж это могло быть? Вы что, сегодня утром ему позировали?

- Зачем? - злобно хохотнула она. - Еще позавчера было все готово, оказывается! Испек! Если бы кроме меня кто-нибудь увидел это… я не знаю, что было бы! Его приволокли бы в наручниках! Чтоб он языком слизывал эту гадость свою!

- Господи!… Что ж там такое нарисовано? - Филипп крепко тер себе лоб, заставляя себя вообразить "покушение" кистью. - И где сейчас этот портрет? Вы оставили дома?

- Вот вы уже за него испугались - да? Не надо. Я же говорю: пошла у вас на поводу! Вспомнила эти слова ваши: "Каливерния будет им гордиться…" И никому не показала пока. Пока - ясно? Пока вы мне не объясните, зачем он это сделал… за что меня так…

- Где же портрет?!

- Подождите! А если не сможете объяснить (если даже вы не сможете - при таком к нему отношении), то пусть он пеняет на себя… ваш гений! А пока получается, что я его от самой себя спасаю!… Ради вас… ну и немножко ради Каливернии. Да и то - потому, что для меня это сперва головоломка все-таки, а оскорбление - уже потом…

Она смахнула на пол какие-то программки и бумажки Кеглиуса, чтобы раскрыть на столе громадную черную папку, которая до этой минуты стояла, прислоненная к ее креслу. Филипп увидел замечательно написанного пса Вергилия и фигурку Инфанты почти без лица: художник сдирал, счищал лицо мастихином, а сверх того еще и поставил на нем размашистый крест или, вернее, большую букву "Х". Края самого холста говорили о том, что его грубо и нервно вырезали ножом.

- Послушайте… Но это ни о чем не говорит! Автор недоволен своим черновиком - только и всего… Он ищет!

- Что?! - девочка расхаживала по кабинету, как ее пантера в клетке.

- Как - что? Сущность вашего характера… идею вашего лица! Со своей стороны,я подтверждаю, что это не так-то легко найти…

- Да?! А вы не туда смотрите! Здесь он, и вправду, еще искал… - из-под холста она вытащила другой: в папке было два, оказывается. - А здесь - нашел уже!

Там был нарисован… скорпион!

Филипп молчал, обхватил себя скрещенными руками за плечи: ему стало зябко.

Потом он кинулся к двери, открыл ее и слегка успокоился: директорский кабинет имел входной тамбур, а там никого не было.

Затем он продолжал смотреть на злое насекомое, изображенное так памятливо и так беспощадно… Словно это сделал ученик Босха, по совместительству являвшийся энтомологом!

- Как он посмел, а? Почему вы молчите?! - разгневанность Инфанты сменилась вновь горькой обидой и слезами, которые прямо-таки брызнули. - Может быть, вы согласны?! Может, и по-вашему, я - скорпион?! Ну скажите, скажите мне еще раз, что он гордость Каливернии…