Журнал «Вокруг Света» №3 за 2003 год

Феномен: Сады Нептуна

Коралловый риф напоминает великолепный сад, в котором рыбы самых причудливых форм и расцветок кружат у чашечек кораллов, словно колибри среди тропических цветов. По ветвящимся кораллам ползают красные морские звезды, лиловые офиуры, черные морские ежи, прозрачные рачки. Кругом пестреют россыпи ракушек, а в прозрачной воде висят, покачиваясь, большие скопления медуз… Но эти на первый взгляд гармоничная красота и безмятежное спокойствие в любую секунду могут быть нарушены – на коралловых рифах повсюду идет жестокая борьба за выживание. Среди их обитателей немало хищников, подстерегающих добычу. Полости коралловой плиты – излюбленное место обитания осьминогов. В узких расщелинах рифа водятся мурены – крупные рыбы со змеевидным телом, охотящиеся на крабов, рыб и каракатиц. В коралловых рифах встречается также морская щука – барракуда, крупная (до 2—3 м) агрессивная хищница, способная напасть даже на человека. Нередкие гости в рифах и акулы.

Мир кораллов необычайно сложен, своеобразен и до сих пор мало изучен. В нем обитает множество организмов, живущих в тесном переплетении и удивительной взаимозависимости. Первые кораллы появились на нашей планете около 500 миллионов лет назад, и ныне эти уникальные сообщества живых организмов поражают наше воображение богатством форм и грандиозностью своих построек.

Хотя коралловые полипы и распространены во всех морях мира, рифообразующие кораллы (около 600 видов) обитают только в тропиках – там, где температура воды никогда не опускается ниже 20°С, а соленость не превышает 3,5 промилле. Наиболее благоприятные условия для их жизни – это воды Мирового океана между 32° северной и 27° южной широты.

Рифы населяют сообщества животных и растений, живущих в таком тесном взаимодействии, что ни одно звено этого слаженного организма не может существовать отдельно. Являясь домом для многих морских обитателей, коралловый риф сам не может обойтись без некоторых своих «квартирантов». Для снабжения кислородом и углеводами, усиления обмена веществ, утилизации отходов жизнедеятельности коралл пользуется «услугами» зеленых одноклеточных водорослей – зооксантелл, которые всю свою жизнь проводят во внутреннем слое полипа, получая от него углекислый газ, азот, фосфор и другие соединения. Водоросли очень требовательны к свету, при его недостатке они погибают, а вслед за ними гибнут и кораллы. Еще одним важным источником кислорода являются зеленые нитчатые водоросли, растущие в порах известкового скелета и опутывающие живые кораллы. Существование рифов невозможно также и без кораллиновых водорослей, растущих на поверхности кораллов и между ними и формирующих прочную известковую корку, превосходно цементирующую кораллы. Миллиметр за миллиметром полипы возводят свои постройки, чтобы затем погибнуть и стать прочным фундаментом для следующих поколений.

Большой Барьерный риф – наиболее крупное коралловое образование на планете – отделен от материка глубоким морским проливом шириной 60—80 км и состоит из бесчисленных коралловых островов, рифов, отмелей, мелких проливов и заливов. Во время отлива взору открываются мелководья, покрытые ковром колоний живых кораллов. Внешний, растущий край рифа обращен в сторону Кораллового моря, он круто обрывается, уходя на большую глубину. Колонии кораллов Большого Барьерного рифа представлены самыми разными видами – от небольших кораллов-сердечек, действительно имеющих сходство с человеческим сердцем, до изящных «вееров Венеры» и черных кораллов. Путешествуя вдоль Большого Барьерного рифа, можно наблюдать под водой настоящие ботанические и зоологические сады, глубокие долины и пещеры в горах коралловых известняков, покрытых обильной морской растительностью. Здесь охотятся различные виды акул, привлеченные обилием рыб, обитают крупные скаты, многочисленные морские черепахи.

На Большом Барьерном рифе четко прослеживается присущая всем коралловым постройкам зональность. Каждый участок рифа по направлению в глубь океана – это свой особый мир, где обитают определенные виды коралловых полипов и сопровождающие их организмы. Верхняя часть рифа – это буйство красок, разнообразие форм, великолепие морской фауны и флоры. Здесь обитатели рифа подчиняются строгому ритму суточной активности. Спустившись ниже 20-метровой глубины, наблюдатель окажется в полутьме, где растут более неприхотливые кораллы. Владения дневного света заканчиваются на 30-метровой отметке, дальше подводный мир погружается во тьму. В таких условиях способны жить лишь немногие виды кораллов – колоний становится все меньше, они сокращаются в размерах, а еще ниже уже практически не встречаются.

Крупный барьерный риф окружает и остров Новая Каледония в Тихом океане. Длина этого кораллового сооружения достигает 1,5 тыс. км, а ширина – от 200 м до 1 км. Коралловые рифы Карибского моря – это фантастической красоты скальные формы, которые, словно ступени гигантской лестницы, сходят в глубь моря у берегов Кубы и образуют грандиозные вертикальные откосы, неповторимые каньоны и пещеры, покрытые кораллами.

Одним из самых удивительных творений коралловых полипов является атолл – кольцо коралловой суши, белоснежной оправой опоясывающей мелководья изумрудных лагун и окруженной снаружи большими океанскими глубинами. Атоллы встречаются исключительно в тропических и экваториальных широтах. Подчас полипы столь преуспевают в своем строительстве, что лагуна становится замкнутым водоемом и теряет связь с океаном. Риф, защищая лагуну от напора морской воды, создает своеобразный изолированный мирок – некий оазис среди громадных пустынных пространств океана.

Дмитрий Иванов

Несмотря на громадное разнообразие форм жизни, существующее в мире коралловых рифов, наносимый им в результате человеческой деятельности и глобального потепления урон угрожает тысячам видов животных и растений.

После проведенных исследований ученые с кафедры эволюции экологии и организмов при Гарвардском университете обозначили 18 критических точек планеты, где организация заповедников сможет принести экосистемам моря максимальную пользу. «В результате сельскохозяйственной деятельности, вырубки лесов и все возрастающей урбанизации в прибрежные воды попадает большое количество грязи, пищевых отходов и вредных веществ, – сказал руководитель исследования Кэллум М. Роберте. – Помимо этого, поблизости коралловых рифов ловят слишком много рыбы, а в районах Индийского и Тихого океанов ее добыча с применением динамита и ядов буквально опустошила эти уникальные природные образования». Список из 18 предложенных зон возглавляет «горячая десятка», которая, хоть и покрывает только 0,03 % поверхности Мирового океана, но непосредственно влияет на состояние более чем трети всех коралловых рифов Земли и может спасти почти две трети нуждающихся в защите жителей моря.

Роберте и его коллеги изучили зоны распространения 3 235 видов рыб, кораллов, моллюсков и ракообразных и сравнили карту мест, где они встречаются чаще и реже всего, с местоположением коралловых рифов, подвергающихся наибольшим угрозам. «Мы нанесли на карты географические зоны распространения 1 700 видов коралловых рыб, 80Д вида кораллов, 662 вида моллюсков и 69 видов ракообразных», – отметил Роберте. Проделать эту работу им помогли собранные по всему миру многочисленные данные, которые в результате выявили особые таксоны, или группы морских обитателей. Оказалось, что богатство видов каждой группы, максимально представленное в так называемом «коралловом треугольнике», расположенном в Юго-Восточной Азии, быстро идет на убыль в восточном направлении, через Тихий океан и не столь быстро, но тоже снижается – в западном, через Индийский океан. Самые же богатые таксоны встречаются в Карибском бассейне.

Помимо этого, были определены и места обитания наибольшего количества уникальных видов морских животных, поскольку вид тем уязвимее, чем уже ареал его распространения. В результате выяснилось, что больше половины исследованных видов ракообразных, почти треть моллюсков и более четверти видов рыб «привязаны» к определенным и достаточно узким географическим регионам. На основе всех полученных в результате исследований данных уровень угрозы видам в каждой из 18 обозначенных учеными точек был классифицирован как низкий, средний или высокий. 10 наиболее уязвимых «горячих точек», отнесенных к высокому уровню угрозы, включают: Филиппины, Гвинейский залив, Зондские острова, Маскаренские острова, Восточное побережье Южной Африки, север Индийского океана, Южную Японию, острова Зеленого Мыса, западную часть Карибского моря и Красное море. 8 остальных точек, где уровень угрозы колеблется от среднего до низкого, это: Новая Каледония, Большой Барьерный риф, Калифорнийский залив, Гавайи, Западное побережье Австралии, остров Пасхи, острова Вознесения, Святой Елены и Лорд-Хау. При этом 14 из 18 изученных районов прилегают к континентальным «горячим точкам» биологического разнообразия, где вырубка лесов, расширение пахотных земель и строительство городов несут в себе не менее серьезную для окружающей среды угрозу.

Обратившись к более ранним своим исследованиям ресурсов Карибского моря, Роберте и его коллеги смогли констатировать, что создание на коралловых рифах морских заповедников и регулярная охрана постоянно живущей там рыбы привели к резкому повышению уловов в прилегающих водах, где рыболовство разрешено. Именно этот положительный опыт позволил ученым сделать заключение о том, что дальнейшее распространение практики создания морских заповедников – единственно верное решение проблемы по сохранению этих уникальных и чрезвычайно хрупких экосистем. Иначе человеческая деятельность может не только серьезно нарушить, но и навсегда изменить жизнь обитателей моря.

Большое путешествие: Пять времен года

Сложно представить себе народы более различные, чем немцы и русские, и тем не менее последние, приезжая в Баварию, чувствуют себя вполне комфортно, чего нельзя сказать о северных немцах, для которых Бавария подчас еще большая «заграница», чем для русских. Это противоречие легко объясняется, как только становится понятным, что Бавария – это не Германия.

Между севером и югом Германии – «дистанция огромного размера», но дело здесь не в географическом расстоянии: современный скорый поезд из Гамбурга в Мюнхен идет всего 6 часов. Традиции, образ жизни и даже язык баварцев и северных немцев настолько несхожи, что можно сказать: север и юг находятся «на разных полюсах» и географическая карта лишь символически подтверждает их противоположность. Жизнелюбивые, душевные итальянцы и австрийцы оказываются баварцам не только по карте, но и по духу ближе рациональных «пройсен». «Пройсен» (дословно «пруссаки»), в прошлом жители Королевства Прусского, никогда не вызывали у баварцев особой симпатии. Местами это отражается и в истории.

После успешного окончания Франко-прусской войны, когда баварцы, пруссаки и жители всех, тогда еще отдельных, немецких княжеств плечом к плечу сражались против общего врага, возникшие в народе стремления к объединению воплотились в мечту о кайзере, что и привело к провозглашению 18 января 1871 года прусского короля Вильгельма I кайзером Германии. Представитель баварского короля Людвига II, вынужденный присутствовать на этой церемонии, писал потом своему королю: «Мне больно было видеть наших баварцев склонившимися перед кайзером. Мое сердце готово было разорваться… Все здесь такое холодное, надменное, сверкающее, роскошное, кичливое, бессердечное и пустое…»

Это мнение, как говорится, официальное. Но и народное не лучше. «Пруссак знает все лучше, а чего он не знает, знает еще лучше», – гласит баварская пословица. Да, ушло в небытие Королевство Прусское, а «пруссаки» остались… Вообще сегодня баварцы называют «пруссаками» всех остальных немцев, живущих севернее Майна, хотя слово «пройсен» постепенно теряет и это вполне нейтральное значение. Оно все активнее используется как универсальное ругательство, позволяющее в выразительной, насыщенной и емкой форме передать всю гамму чувств.

То, что для северного немца замкнутость, для баварца глубокая убежденность в том, что «словами делу не поможешь» и чем говорить просто так, ради «красного словца», лучше уж помолчать. Классическая сцена из жизни. Баварская семья за столом. Она: «Вкусно?» Он: « Если я ничего не говорю, значит, вкусно». В отличие от «пруссака», который, по словам героя знаменитой народной пьесы «Бранднер Кашпар», «озвучивает весь свой мыслительный процесс», баварец «объявляет только его результат».

Он не станет торопиться с выводами, он вообще никогда не спешит, тщательно продумывая любое решение и действие, не доверяет слишком быстрым новшествам и переменам, отдавая предпочтение старому, но «испытанному». И может быть, именно благодаря этим качествам – рассудительной «замкнутости», и в особенности неторопливому «упрямству», Бавария – один из старейших и наиболее экономически развитых регионов Европы.

В этом же, вероятно, кроется секрет того, почему баварцы столетиями сохраняли верность трону: династия Виттельсбахов без особых потрясений правила страной на протяжении 700 лет. Когда предпоследний из бывших на престоле Виттельсбахов, Людвиг II, признанный недееспособным за «бесполезную» растрату государственной казны на строительство своих сказочных замков, был фактически свергнут группой вероломных министров, простые баварские крестьяне встали на защиту своего короля. Знали бы тогда эти министры, какой огромный доход государству принесут уже в недалеком будущем сказочные замки «сумасшедшего» Людвига!

Людвиг II, Король Баварский, или Кини, как ласково называют его баварцы, среди многих прочих правителей единственный, чье имя заставляет чаще биться баварские сердца. Сказочный король, он и жил, как в сказке, которую сочинил для себя сам. Его окружала прямо-таки мистическая аура. Он был редкостно красив: высокий, прекрасно сложенный, по крайней мере, в молодости, с густыми, вьющимися волосами и необыкновенными глазами. Людвиг обожал искусство, казалось, он был вдали от земных забот, амбиций, откровенных притязаний на власть и тем не менее стоял поперек дороги Бисмарку, мешая политическим козням Пруссии. Его таинственная смерть до сих пор вызывает немало толков. На месте гибели Людвига II, недалеко от замка, в котором он провел последние месяцы своей жизни, в водах озера Штарнбергер-Зе, в 10 метрах от берега стоит деревянный крест. Глубина воды здесь по пояс, а плавать Людвиг умел превосходно…

Но как бы то ни было, Людвиг II оставил о себе хорошую память и заработал бессмертие. И каждый год у места, где стоит деревянный крест, собираются те, кто и сегодня тоскует по прошлому, сохранив в душе верность Баварской монархии.

Вероятно, на этой же самой верности или «упрямстве» держится власть консервативной партии, которая с конца второй мировой войны практически беспрерывно и безраздельно правит в Баварии. У этой партии – ХСС – даже был свой харизматический лидер, Франц Йозеф Штраус (его именем назван мюнхенский аэропорт), который, вылетая на встречи в качестве главы Баварского правительства, лично управлял самолетом. Кстати, по его же собственным словам, он был бы в состоянии сделать это и после четвертой кружки пива. Не удивительно, что он был так популярен среди баварцев.

Но при какой бы власти они ни жили, будь то монархия, демократия или всего месяц просуществовавшая Баварская Советская республика, у них не отнять их характера – того, что так отличает их от остальных немцев. Да и страна эта, и ее природа всегда останутся неизменно прекрасны…

Долина реки Изар

Даже северный немец не станет спорить с тем, что, несмотря на «непривлекательный» характер ее жителей, трудно найти места, сравнимые по красоте с Баварией, самой большой из земель Германии. И хотя по российским масштабам она не так уж и велика, немногим больше Московской области, тем не менее удивительно многолика. Мрачный, с развесистыми, поросшими мхом деревьями Баварский лес – на востоке и огромное, как море, Боденское озеро – на западе, равнины, плавно переходящие в покрытые виноградниками холмы Франконии, – на севере и начало величественных Альпийских горных хребтов – на юге. Эту многоликость к тому же подчеркивает особенное «лицо» населения каждого из этих регионов Баварии, жители которых придают огромное значение своей «региональной принадлежности» и не любят, когда их путают. Хотя это и не так-то просто уже по одной только причине: обилие и своеобразие диалектов таковы, что, к примеру, крестьянин с предгорий Альп не всегда понимает жителя Баварского леса.

Потрясающее разнообразие местности, языка, обычаев, архитектуры, легенд, исторических персонажей, праздников, костюмов, песен и танцев, напитков и блюд… Справедливо это или нет, но если среднестатистического россиянина, да и любого другого иностранца, спросить, как он представляет себе типичную Баварию, то он, скорее всего, «нарисует» пейзаж и портрет жителя именно ее горной части, так называемой Верхней Баварии. А сердце Верхней Баварии – расположенная в самом ее центре долина реки Изар. Она берет свое начало высоко в Тирольских Альпах и, оставив позади 283 км, впадает в Дунай у городка Деггендорф, пересекая всю южную Баварию.

В верхнем течении Изар пробивает свой путь в диком, сохранившем свою первозданную красоту горном краю. Это так называемый Изарвинкель, что приблизительно можно перевести как «отдаленное укромное место». Этот край, и вправду как будто укрывшийся подальше от посторонних, населяет и совершенно особая порода людей. Суровые, как окружающая их природа, настойчивые, подчас своенравные, в туристическом бизнесе они – неловкие, абсолютно «необоротистые» предприниматели.

Для жителей Изарвинкеля вплоть до начала второй мировой войны главным средством связи с остальным миром была река Изар. Именно здесь появились люди особой профессии, характерной лишь для этих мест, – сплавщики леса. Работа их состояла в том, чтобы переправлять готовые бревна из высокогорных лесов в долину по стремительно бурлящим горным ручьям, при этом разница в высоте достигала порой 1 000 м. Для этого им приходилось часто с большим риском для жизни строить на горных потоках специальные, похожие на горки деревянные приспособления, по которым бревна как бы скатывали вниз в долину. Здесь их связывали в огромные плоты, на которых сплавщики спускались вниз по реке до Мюнхена, чтобы продать лес там. Многие смельчаки на этом не останавливались и плыли по Изар дальше, до места ее слияния с Дунаем, откуда – уже вниз по его течению, до Пассау (расположенного на месте слияния реки Ильц с Дунаем), Вены и даже Будапешта. Но и на этом их приключения не заканчивались, ведь надо было возвращаться назад… Рассказывают, что сплавщикам достаточно было 7 дней, чтобы пешком осилить расстояние в 400 км от Вены до родного дома, а затем снова пуститься в обратный путь…

В те же «славные» времена зародилось в этих местах и по сей день имеющее место явление, принесшее им «недобрую славу», – пресловутое браконьерство. Во второй половине XIX века охота была привилегией дворянства. Местные, отличающиеся особым свободолюбием, крестьяне с этим обстоятельством не могли, да и не хотели смириться, что в конечном итоге вылилось в настоящую локальную войну между королевскими охотниками и браконьерами.

Современный охотник уже не обязан, как прежде, настичь браконьера и схватить его с поличным на месте преступления. Теперь, услышав в горах выстрелы, достаточно, воспользовавшись роковым для браконьерства изобретением – мобильным телефоном, поставить в известность соответствующие органы, которые в свою очередь, тоже не без помощи мобильных, вплоть до вертолетов, средств отрезают браконьеру путь к отступлению, не оставляя ему практически никаких шансов.

Деревня с миллионами жителей

Когда в 1157 году герцог Саксонский и Баварский Генрих Лев далеко не мирным путем перенес из Оберферинга (пригород современного Мюнхена) в местечко Мюнихен (что значило – «у монахов») таможню, рынок и монетный двор, что и привело к основанию в 1158 году города, ни он сам, ни «осчастливленные» им жители даже представить себе не могли, что с течением столетий Мюнихен, Минга, Мюних, Монако превратится в один из прекраснейших городов Европы, крупнейший центр искусств, культуры и науки, сохранив при этом неповторимое очарование «деревни с миллионами жителей».

Не знаем, что стало с таможней и монетным двором, но рынок, знаменитый Виктуалиенмаркт, и поныне является частью центра города. Он давно уже стал такой же достопримечательностью Мюнхена, как и Фрауенкирхе, городская Ратуша на Мариенплатц, здание Резиденции, Старая и Новая Пинакотеки или замок Нимфенбург. Виктуалиенмаркт – обычный рынок, где продают и покупают самые разные продукты и товары как баварского производства, так и привезенные из дальних стран. Качество их всегда высочайшее, и цены вполне ему соответствуют.

Вообще Мюнхен сейчас – самый дорогой город Германии. Так он и выглядит, такова и цена жизни в нем. Для многих коренных мюнхенцев, особенно старшего поколения, цена эта часто оказывается непомерно высока, и они вынуждены перебираться в пригородные районы города, где жизнь гораздо дешевле. А на смену им приходят «новые мюнхенцы» – молодые, богатые немцы с территории всей Германии, не понимающие и не говорящие по-баварски, зато призванные составить славу нового Мюнхена – «немецкой Силиконовой Долины».

Человека, впервые попавшего в Мюнхен, будь то иностранец или «прусский» немец, поражает роскошь этого города, особенно если он движется в сторону центра по Леопольдштрассе, пересекая при этом знаменитый район Швабинг. В начале XX века здесь устраивали оргии представители мюнхенской богемы. И тогда же именно здесь, в атмосфере послевоенного разочарования, возникло единственное в истории Баварии социалистическое государство, в состав правительства которого входили одни журналисты и писатели. Баварская советская республика продержалась чуть больше месяца и была жестоко уничтожена объединенной армией. А чуть позже своими антисемитскими лозунгами обратил на себя внимание жителей Швабинга «непризнанный» австрийский художник Адольф Гитлер. Еще раньше здесь жил и творил великий Томас Манн, а в государственной библиотеке усердно работал над своими статьями Владимир Ленин.

Сейчас это квартал так называемых «шики-мики» – золотой молодежи и их родителей. В жаркие летние дни, устав от сидения в одном из многочисленных баров и кафе, многие из них перемещаются в английский сад, где разрешается располагаться прямо на ухоженной лужайке. В такие дни здесь можно всегда увидеть местную достопримечательность – любителей позагорать без одежды, к которым сами мюнхенцы уже давно привыкли.

Мюнхен сегодня – не город контрастов, это скорее симбиоз традиций и авангарда, фольклора и высоких технологий, белых сосисок и черной икры, обществ любителей национального костюма и общества «шики-мики»… Не так давно этот смешанный стиль получил свое название – «лэптоп и ледерхозен», что переводится как «переносной компьютер и баварские короткие кожаные штаны». Интересно было бы узнать, что испытал бы Генрих Лев, увидев, во что превратился основанный им когда-то город. Возможно, воскликнул бы в восхищении что-то вроде «Лепота!» или же задумчиво произнес «Все течет, все изменяется…»

Времена года города Мюнхена

Но меняется, слава Богу, не все. К примеру, пиво – баварский эликсир жизни, осталось таким же, каким было в Мюнхене в те далекие времена. Пиво для этого города больше, чем просто напиток. Это – одна из главных составляющих традиционно мюнхенского образа жизни.

Для уважающего себя мюнхенца стало уже своего рода ритуалом в полдень выпить пшеничного пива со знаменитыми солеными бубликами и обязательно съесть еще более знаменитые мюнхенские белые сосиски со специальной остро-сладкой горчицей. Кстати, белые сосиски появились на свет благодаря расслабленному подходу к жизни некоего Сепа Мозера, который, обнаружив, что ему не хватает необходимых ингредиентов для приготовления «классических» сосисок, просто взял то, что у него было под рукой. Новшество пришлось по вкусу посетителям пивной, а смелый экспериментатор вошел в историю как родоначальник самого известного мюнхенского фирменного блюда.

Что касается самого пива, то имя человека, впервые приготовившего этот «божественный напиток», история умалчивает. Кажется, однако, логичным, что с давних пор в Баварии искусством пивоварения владели в основном монахи. В 725 году Святой Корбиниан возвел монастырь Ордена бенедиктинцев в местечке Фрайзинг-Вайнштефан, в его окрестностях посадили хмель (который растет там и по сей день) и в 1040 году монастырь первым получил право варить и разливать пиво. Таким образом, баварская государственная пивоварня Вайнштефан является старейшей из ныне действующих пивоварен мира, а местечко Фрайзинг под Мюнхеном – настоящей Меккой для истинных любителей пива. Жизненный цикл Мюнхена, равно как и каждого отдельно взятого жителя города, лучше всего, на наш взгляд, отражен в известной пословице: «В Мюнхене есть пять времен года – зима, весна, лето, осень и время года крепкого пива». С начала марта в течение месяца, то есть во время поста, все мюнхенские пивоварни варят так называемое крепкое пиво, после употребления которого выпить нормального – все равно, что сделать глоток свежей воды.

Вплоть до начала XX века в Мюнхене существовал интересный способ проверки качества крепкого пива. Его выливали на скамью в пивной, на которую садились крепкие баварские парни в коротких кожаных штанах. Через некоторое время они все одновременно вставали, и если при этом скамья накрепко прилипала к штанам и не падала, значит, пиво было в порядке.

Однако вернемся к нашим монахам. Еще в XVII веке они мудро рассудили, что пить пиво во время поста – не грех, но, будучи благочестивыми и послушными воле Папы, все-таки решили испросить на это его разрешения. Один из монахов пешком отправился в Рим, неся на плечах огромную бочку с пивом для пробы. Для этого ему нужно было перейти через Альпы, поэтому путешествие было не только трудным и опасным, но и длительным, и, когда он наконец добрался до цели, пиво попросту скисло. Папа Римский, попробовав принесенный напиток, решил, что такую гадость можно пить даже в пост, и выдал необходимое разрешение. С тех пор все время поста мюнхенцы могут на вполне законных основаниях наслаждаться любимым напитком.

Мюнхенская осень

Чего так не хватает в Мюнхене осенью, так это спокойствия. В сентябре начинается знаменитый на весь мир Октоберфест. Это время, когда и сами баварцы, и пруссаки отрываются на полную катушку, позабыв про всякий орднунг (по-немецки «порядок»), вместе с миллионами туристов из разных концов света. Несколько литров пива, американская кантри-музыка вперемешку с народными мелодиями в исполнении баварских духовых оркестров, танцы на столах, аттракционы и удивительное и странное чувство, возникающее, когда несколько тысяч человек, собравшихся под крышей одного из многих пивных павильонов, одновременно встают, подняв вверх кружки с пивом и как один человек, в один голос считают «айнц, цвай, драй, гсуфа (дословно – „выпили“)»…

А началось все 12 октября 1810 года, когда кронпринц Людвиг (будущий Людвиг I) женился на принцессе Терезии из дома Саксен-Хильдбург. Тогда в честь этого знаменательного события на месте сегодняшнего проведения праздника были устроены бега. Число верноподданных зрителей, пришедших посмотреть на это, намного превышало 40-тысячное население тогдашнего Мюнхена.

В поощрение народных чувств к династии правительство постановило впредь каждый год в октябре устраивать большой праздник с пивом и каруселями. Позже начало праздника перенесли на сентябрь, может быть, потому, что в это время погода лучше и можно надеть красивые национальные костюмы.

И все же, в какое бы время года вы ни приехали в Мюнхен, что бы вы здесь ни увидели, чем бы ни занимались, вы наверняка однажды сядете на скамью и перед вами окажется еще не тронутое свеженалитое пиво в запотевшей кружке. И после первого же глотка и вкус пива, и шум людских голосов, и все вокруг запахи, и бело-голубое баварское небо над головой, и звуки духового оркестра – все явит вам воплощение совершенной гармонии. В состоянии полнейшей мудрой расслабленности вы легко и дружелюбно посмотрите на мир, и он покажется вам простым и радостным. И это совсем не значит, что вы опьянели, скорее наоборот – вы просто достигли того самого, хорошо знакомого каждому баварцу душевного состояния, которое они называют «гемютлихкайт». Это слово настолько баварское, что просто невозможно дословно перевести его ни на один из языков мира. Его значение можно лишь прочувствовать вышеописанным образом. А вот после этого вы уже совершенно точно будете знать о Баварии больше, чем способны рассказать самые лучшие путеводители и самые лучшие статьи в журнале.

Ирина и Михаэль Ротэрмель

Музеи мира: Империя стиля

Музей Виктории и Альберта, или V&A, находящийся в Лондоне, – единственный в мире, где огромные картоны Рафаэля могут вполне органично соседствовать со знаменитыми туфлями от Вивьен Вествуд на высоченной платформе. Это самый крупный в мире музей декоративно-прикладного искусства и дизайна. Здесь собрано более 4 миллионов вещей – фрагменты из истории искусства от античности до современности, от Китая до Америки: гипсовые слепки римских скульптур, итальянская пластика эпохи Возрождения, китайский фарфор, японские ширмы, арабская металлическая посуда, картины Джона Констебла, мебель от Уильяма Морриса, афиши Тулуз-Лотрека, современная фотография и мода.

Из дворца – в музей

Музей Виктории и Альберта не только самый большой, но и самый первый в мире музей прикладного искусства. Он был основан в 1852-м – на следующий год после того, как в Лондоне прошла знаменитая «Большая выставка изделий промышленности всех наций». Надо сказать, что это была первая в истории Всемирная выставка, после триумфального завершения которой аналогичные экспозиции стали открываться и в других городах Европы. Всего в течение XIX века их было проведено 40, включая Парижскую выставку в 1889 году, к которой, в частности, было приурочено возведение Эйфелевой башни. Проходят такие выставки и в наше время – под названием EXPO.

А тогда, в 1851-м, тысячи предметов прикладного искусства и дизайна были свезены буквально со всего мира и выставлены в специально построенном на территории Гайд-парка Хрустальном дворце (позже сгоревшем). Успех был ошеломляющим. Отныне именно в прикладном искусстве и дизайне рождались стили и направления – эклектика, модерн, Ар Деко. Небывалый успех выставки поразил и английское художественное сообщество, и в результате на берегах Туманного Альбиона началась широкомасштабная дискуссия о необходимости создания специального музея прикладного искусства разных эпох и стран. В ней отразились не только новая мода на дизайн, но и все возрастающая страсть людей второй половины XIX столетия к такому явлению, как музеи (первые публичные музеи появились в Европе в 20-е годы позапрошлого века), и к истории вообще. XIX столетие часто называют эпохой историзма или эклектики, временем, когда появились такие понятия, как неоготика, неоренессанс, неорюс, ориентализм. Европейские города достаточно быстро превращались в эклектичные по своей архитектуре мегаполисы – европеец чувствовал себя человеком мира, космополитом, с гордостью демонстрирующим свое знание истории прошлых эпох и вообще всего чужестранного.

Дискуссия длилась всего год, и вскоре – в продолжение Всемирной выставки (и на доходы от нее) был основан музей, который первоначально назывался Музеем мануфактур. Первыми его экспонатами стали те, что демонстрировались в Хрустальном дворце, а спустя 5 лет музей переехал в одно из своих нынешних зданий, получив новое название – Музей Южного Кенсингтона. Ну а далее начался длительный процесс пополнения коллекции и строительства новых корпусов. Наконец, в 1899 году королева Виктория заложила первый камень в основание нового здания, которое должно было опоясать старые корпуса общим фасадом. Главный вход в музей был сделан в виде портала средневекового собора, только вместо привычного изваяния Христа здесь разместилась статуя супруга Виктории принца Альберта. И тогда же музей получил свое последнее, современное название – как дань уважения к королевской семье, которая немало способствовала его становлению и развитию. Музей V&A создавался как демократическое собрание, открытое для всех, более того, одной из его главных задач было эстетическое воспитание рабочего класса. Первый директор музея Хенри Коул говорил, что музей должен быть прежде всего «общедоступной школой». Хотя при всем при этом его интерьеры с самого момента создания ассоциировались не столько с «общедоступностью», сколько с британским имперским шиком. Полы и стены вестибюля выложены мрамором разных пород, в экспозиции музея – множество предметов из драгоценных металлов и камней, много позолоты. Все это очень напоминает американский пятизвездочный отель или дорогой венский ресторан. Что ж, таков был стиль эпохи, в которую строился этот музей.

И надо сказать, что с тех пор V&A практически не изменился. Кстати, внимание государства к V&A заметно и сейчас – так, Попечительский Совет музея назначается лично премьер-министром Великобритании.

Несколько лет назад один из самых известных английских архитекторов-деконструктивистов, Даниэль Либескинд, выиграл конкурс на проект нового входа в музей, который будет реализован в 2006 году, а пока V&A реагирует на современность солидными и представительными выставками, устраивая большие ретроспективы Джанни Версаче или Вивьен Вествуд (последняя запланирована на 2004 год).

Квартал Южный Кесингтон

Музей V&A находится в Южном Кенсингтоне – одном из самых респектабельных районов Лондона. Здесь живет английская аристократия, здесь же она проводит свой культурный досуг. Рядом со станцией метро «Южный Кенсингтон» (South Kensington) – сразу несколько знаменитейших мест.

Ближе всего аукционный дом «Кристи». Выходя из метро, я встретил чету пожилых англичан с фирменным пакетиком «Кристи», которая неторопливо брела со своей покупкой домой – в тот день на «Кристи» был книжный аукцион (кстати, на торги, проходящие здесь почти ежедневно, пускают всех желающих, и вовсе не обязательно покупать произведения искусства, можно просто посмотреть, как это делают другие). Подобную парочку здесь может встретить любой, потому как это – типичные южно-кенсингтонские персонажи.

Далее от метро нужно идти по Выставочной улице (Exhibition Road), которая приведет к Королевскому Альберт-холлу, самому большому концертному залу в Лондоне, а также к знаменитому Гайд-парку. Почти в самом начале этой улицы находятся три музея – Музей Виктории и Альберта, Музей естественной истории и Музей науки. Эти три гигантских музея, расположившихся в трех огромных зданиях, построенных в конце XIX века, символизируют величие и мощь Британской империи времен королевы Виктории. Сегодня каждый из них представляет собой многоэтажный выставочный комплекс, с тысячами экспонатов в постоянной экспозиции и регулярно проводящимися представительными и порой очень неожиданными выставками. Судите сами, в Музее науки я обнаружил экспозицию высокотехнологичных вещей из фильмов про Джеймса Бонда, а в Музее Виктории и Альберта – попал на выставку платьев и костюмов от Джанни Версаче. И при этом понял, что V&A – единственный, пожалуй, музей в Европе, где выставленные произведения «портняжного» искусства под маркой далекого

от академизма итальянского кутюрье смотрятся более чем органично и не вызывают ни малейших нареканий даже со стороны снобствующей художественной общественности.

Руины истории

В глубинах первого этажа музея расположилось собрание гипсовых копий. Мода на них зародилась в Британии во второй половине XVIII века, когда молодые английские джентльмены отправлялись в Италию для получения классического образования. По возвращении на родину они, предаваясь ностальгии по солнечной стране, возводили в своих усадьбах копии римских руин, а дома украшали гипсовыми слепками античных и ренессансных статуй. В XIX веке залы гипсовых слепков появились во многих европейских музеях и предназначались они в первую очередь для обучения студентов-историков и искусствоведов. Такие залы были созданы и в Музее изящных искусств в Москве, и в Музее Виктории и Альберта в Лондоне. В них размещались примерно одни и те же скульптуры – микеланджеловский «Давид», порталы итальянских церквей эпохи Возрождения, итальянские ренессансные надгробия, иногда – копии греческих рельефов. Но в V&A есть уникальный слепок, какого нет, кажется, больше нигде в мире, – точная гипсовая копия Колонны императора Траяна в Риме, но (для удобства осмотра) разделенная пополам.

Залы слепков в V&A поражают своим величием и масштабом. Огромное пространство под высоченным стеклянным потолком заполнено множеством прославленных произведений. Здесь тесно: словно ты находишься не в музее, где экспозиционеры точно просчитали расстояния между экспонатами, а на настоящих древних развалинах. Это – фрагменты античности, руины, на которых было воздвигнуто здание истории стилей.

Пенсне короля Якова

Один из экcпонатов – самое обыкновенное пенсне в футляре XVIII века, однако к нему приложено письмо, рассказывающее необыкновенную историю.

Король-католик Яков II правил Англией всего 3 года и в 1688 году был изгнан из страны протестантом Вильгельмом. Его сын, также Яков (в Англии его называли Претендентом, поскольку отец перед смертью объявил именно его законным королем), с детства жил в изгнании, в основном в Риме. Один из его придворных, некий Джон Хей, был женат на миссис Марджери Мюррей. Так вот, в письме говорится, что Яков Претендент подарил этот футляр с пенсне миссис Мюррей со словами: «Той, с которой я был так близок», – с явным намеком на то, что она была его возлюбленной.

После смерти мистера Хея его вдова жила в Авиньоне, на юге Франции, и подарила футляр с очками навестившей ее виконтессе Доу Примроуз, а та в 1770 году передарила их своему слуге Уильяму Уокеру – автору письма. После исследования письма специалисты пришли к выводу, что его можно датировать не ранее чем 1780 годом, из чего следовало, что его автором действительно мог быть Уильям Уокер, последний владелец очков. Футляр же по своим стилистическим признакам датируется началом XVIII века, то есть действительно мог принадлежать Якову. Проблема в том, что пенсне появилось в Европе лишь в середине XVIII века и носить его Яков никак не мог. Следовательно, история, рассказанная в письме, правдива лишь отчасти. Но можно лишь поблагодарить слугу, который, положив в старый футляр новые очки, придумал столь трогательную легенду.

Быт английской аристократии

И все же основная часть музея посвящена искусству Великобритании. В так называемых Британских галереях (2-й и 4-й этажи) экспонируются произведения прикладного искусства XV – XIX веков, от времен Тюдоров до Викторианской эпохи. Здесь – макеты вилл, гобелены, целый музыкальный салон, перевезенный в музей из особняка XVIII века, зеркала, книги, посуда и большая витрина с заварочными чайниками. Некоторые предметы – уникальны. Например, обтянутая кожей шкатулка для письменных принадлежностей короля Генриха VIII.

Мне же больше всего запомнились две витрины. В одной из них – деревянные раскрашенные куклы в париках из человеческих волос, в шелковых и льняных одеждах. Оказывается, в XVIII веке куклы были игрушками для взрослых. В английских дворцах нередко строились целые кукольные домики, а некоторые аристократы заказывали кукольные изображения самих себя. Куклы в этой витрине – это «портреты» лорда и леди Клэфам. Другая витрина посвящена пьесе «No-body and Some-Body», написанной в 1592 году. Ее герой – толстяк по имени No-body, буквально «лишенный тела» (ноги у него растут прямо от шеи), стал популярнейшим персонажем аристократических забав. Спустя 100 лет появилась целая серия его фарфоровых фигурок – с курительной трубкой или с бокалом вина.

По всем этим предметам, а их в Британских галереях тысячи, можно реконструировать жизнь и быт английской аристократии, прославившейся своей экстравагантностью и эксцентризмом. А в специальном кинозале демонстрируется фильм-экскурсия по существующим и сейчас английским усадьбам.

Колониальный стиль

Одни из самых красивых залов в V&A – это залы восточного искусства – индийского, корейского, китайского, японского и арабского. Каждый из них отделан в стиле той или иной культуры. Так, японский зал напоминает интерьер японского дома с перегородками и ширмами, а в китайском экспозиция помещена под условными сводами пагоды.

Мода на экзотику возникла в Англии еще в XVIII столетии, но в XIX веке – в эпоху расцвета британского колониализма – приобрела масштабы поистине огромные. Из Индии, Америки, Китая и арабских стран англичане привозили не только колониальные товары, но и многочисленные произведения местного искусства. Во многих усадьбах строились копии китайских пагод и индийских ступ, интерьеры домов украшались экзотическими предметами. Произведения искусства, привезенные английскими колониалистами, а сейчас выставленные в залах V&A, – это бытовые и культовые предметы, одежда, настольные игры, мебель, ковры, оружие, украшения, книги с удивительными по красоте иллюстрациями, и даже целый фарфоровый камин.

Кстати, тем, кто особенно заинтересуется восточной экзотикой, рекомендую после посещения V&A отправиться в сады Кью (Kew Gardens) – один из самых больших и старинных зоологических парков в мире. Там не только экзотические растения (бамбуковые рощи, например), но и многочисленные сооружения в восточных стилях, построенные еще в XVIII веке. Например, огромная ярко-красного цвета китайская пагода. А если останется время, можно также отправиться на юг страны, в курортный городок Брайтон, где до сих пор сохранился большой дворец в индийском стиле.

Вместе с произведениями искусства, привезенными из английских колоний, в V&A оказались предметы странные, а иногда и опасные. Например, несколько коротких и вроде ничем не примечательных стрел, переданных в музей из Этнографической коллекции британской Ост-Индской компании еще в 1880 году.

В каталоге Этнографической коллекции было записано, что стрелы эти, возможно, отравленные. Их отправили на экспертизу – и ужаснулись результатам анализа: стрелы действительно были отравлены, причем яд их столь силен, что может действовать 1300 лет. Как выяснилось, такие стрелы часто использовались в Бирме и Малайзии для охоты – достаточно было попасть в жертву, как она почти сразу умирала (яд поражал центральную нервную систему), при этом ее мясо было абсолютно безвредно для еды.

Всего же в собрание V&A из Этнографической коллекции бывшей Ост-Индской компании было передано около 1,5 тысячи предметов.

Музей стиля и музей моды

Экспозиция музея размещается в 145 залах, рассредоточенных на шести этажах. Музей, надо сказать, действительно огромен – чтобы только обойти его целиком, мне понадобилось 3 дня. Основная часть экспозиции построена по географическому и хронологическому принципу: европейское искусство – от Средневековья до XIX века, британское искусство, искусство Японии, Китая и так далее.

Самые же, пожалуй, интересные и запоминающиеся – так называемые европейские залы. Хотя тем, кто привык ходить в художественные музеи, представленная в них экспозиция может показаться несколько странной и даже сумбурной. Взять, к примеру, зал второй половины XVIII века. Рядом друг за другом экспонируются: платья, ружья, кинжалы, графины, статуэтки, веера, игрушечная прялка, соусники, подсвечники, каминные часы, скульптурные бюсты (в том числе скульптурный портрет Екатерины Великой работы Федота Шубина), стулья, бюро, декоративная урна, целиком украшенная бисером и полудрагоценными камнями, живопись и рисунки. Все эти разнородные предметы, от которых поначалу голова просто идет кругом, пусть и не сразу, но при ближайшем рассмотрении складываются в достаточно ясную и уж, безусловно, яркую и показательную картину эпохи – именно так воссоздаются в этом музее стиль и образ жизни тех людей, которые жили во второй половине XVIII века.

Отдельные и, кстати, самые большие залы – почти весь 6-й этаж – отданы керамике. Здесь – километры стеклянных шкафов, в которых в несколько рядов выставлены тысячи предметов – от крошечных фарфоровых фигурок до гигантских напольных ваз. И ходить в этих залах нужно с известной долей осторожности – некоторые экспонаты стоят не в витринах, а прямо на полу, так что можно ненароком и наткнуться. Есть залы, отданные стеклу, металлу, скульптуре, костюму. В тех, где выставляются костюмы, наличествуют не только манекены, наряженные в платья разных эпох, но и, например, монитор, по которому можно посмотреть фильм, повествующий о зарождении моды на мини-юбки, вошедшие в нашу жизнь в 60-е годы прошлого столетия.

Каждый из представленных здесь предметов сам по себе вполне может быть отнесен к шедеврам, но дело в том, что в экспозиции нет установки на шедевр – как в большинстве других музеев, например в Лувре, где «шедевральную» картину принято отгораживать от всех других, выстраивая тем самым определенную иерархию художественных ценностей. Здесь зрителям показывают не отдельные, хоть и уникальные, вещи, а единое культурное поле, в котором каждый следующий предмет дополняет предыдущий. Так, при выходе из зала, посвященного истории костюма, как будто невзначай натыкаешься на огромные картоны Рафаэля – живописные эскизы для гобеленов. Эти семь картин, с 1623 года принадлежащие британской королевской фамилии (в музей они были переданы в 1865-м), считаются одними из лучших творений Рафаэля. Но в V&A они выставлены не столько как шедевры живописи, сколько как ранние образцы промышленного дизайна. И ты, совершенно неожиданно для себя, начинаешь понимать, что, с этой точки зрения, не такая уж и большая разница между Рафаэлем и, например, Версаче, между картиной – и платьем, между скульптурным бюстом – и кинжалом, между соусником – и стулом. И именно такова цель V&A – музея, посвященного прежде всего истории стиля, или, если угодно, истории моды на стиль.

362 дня в году

Сохранив демократические идеалы XIX века, музей Виктории и Альберта работает 362 дня в году – это единственный музей в мире, где практически не бывает выходных. Открыт он и по понедельникам, когда большинство музеев закрыты, и в дни так называемых «банковских каникул», когда в Великобритании не работают не только банки, но и практически все учреждения и большинство магазинов. Закрыт V&A бывает только на протяжении трех рождественских дней – 24, 25 и 26 декабря.

В обычные дни музей открыт с 10 до 17.45, а по средам и каждую последнюю пятницу месяца – до 10 вечера.

До недавнего времени V&A был платным, что вызывало справедливое возмущение англичан, ведь в Великобритании все государственные музеи, включая Национальную галерею, галерею Тейт, Британский музей, – бесплатные. Такова британская культурная политика – музеи не должны превращаться в коммерческие предприятия, так как предназначены для обучения и просвещения. И это возымело свое действие – с 22 ноября 2001 года вход стал бесплатным и в Музей Виктории и Альберта. Результат превзошел все ожидания: публика потекла буквально рекой – в прошлом году посетителей было на 111% больше, чем в 2001-м, а именно около 2,5 миллиона человек. Таким образом, V&A стал одним из самых популярных музеев Великобритании.

Следуя педагогическим задачам, положенным в идеологию музея, сегодня в V&A работает множество образовательных программ. В нескольких его залах разместилась самая большая в Великобритании Национальная библиотека книг по искусству.