Лисавета Иванна велела кланяться

— Простите, — покраснел Егор, — но вы меня не понимаете. Я вызываю вас. И вы не вправе мне отказать! Да, двадцать лет прошло; тогда дуэль не состоялась, тот человек убит — не вами, но… — и замолчал. Он окончательно смешался.

Офицер медленно прикрыл глаза и изменившимся голосом сказал:

— Вот оно что. Так вы от Анны Павловны. По ее просьбе. Но… Это явное недоразумение. В ту ночь… мы объяснились с Александром. Он извинился, а потом… на следующее утро мы вместе с ним вышли на площадь, потом…

Офицер встал и нервно заходил по комнате. Егор почувствовал, что уверенность покидает его, и потому торопливо воскликнул:

— И все равно я вызываю вас!

Офицер резко остановился и вопросительно посмотрел на Егора. Тот продолжал:

— Я должен, я обязан вас убить! Ведь вы прекрасно знаете: все из—за вас! На вас лежит печать! Вы не стареете! Вы прокляты! Не станет вас, и… и… — Егор запнулся, замолчал.

Офицер долго смотрел на него, потом тихо спросил:

— Так вы действительно считаете, что если убить меня, то… все вернется вспять?

— Да! Да, конечно! — с жаром воскликнул Егор. — Ведь если б вы тогда были убиты на дуэли, тогда бы ваша рота не сошла на площадь, и тогда…

— О, если б все было так просто! — печально улыбнулся офицер.

— Но почему вы не стареете? Вы ж так и замерли в том времени, в той злополучной ночи перед выступлением!

— Та ночь! — как эхо отозвался офицер. — Мечты! Друзья… — и резко выдохнул: — Мальчишка, что ты понимаешь!

— Я ничего не понимаю, только вижу, — зло, тихо ответил Егор. — Я вижу, что произошло с моей страной.

— А что с ней было раньше, ты хоть знаешь?!

Егор молчал. Офицер вернулся к столу, сел, помолчал, потом сказал задумчиво:

— Чубаров. Командирская. Вы, я полагаю, из новых?

— Да.

— Ну вот! — офицер усмехнулся. — Опять! Брожение умов, как выражались в Ту Пору… И много вас?

Егор пожал плечами.

— Да, — сказал офицер. — Это тоже знакомо. Четких идей, конечно, никаких. Один только сумбур. Зато решимости!.. И недовольство нами, так?.. Так? Что молчишь?!

— Ну, так…

— Еще бы! — оживился офицер. — Всё из—за нас! Всё мы! Но, дайте срок, посмотрим и на вас! Нет, это уже другие посмотрят, не мы. Нас—то уже, почитай, никого почти и не осталось. Теперь на нас можно валить всё, что ни попадя… А знаете, что я вам скажу? А ведь я ничего дельного не могу вам посоветовать. Я, знаете, за эти двадцать лет совсем не поумнел. Так и другие, из тех, что остались, я думаю, сейчас такие же. А какими мы были тогда? Мы что, искали для себя? Нет. Мы и так имели тогда все, что желали… Но если у тебя есть совесть, и ты видишь, что твой народ живет хуже скотов, что власть продажна, суд безнравственен… Я был представлен Обществу за год до выступления. Мы были молоды, восторженны, мы знали — армия на нашей стороне… Да мы и сами были армией! И всё казалось очень просто: царь отрекается, мы вводим конституцию, даруем землю, вольную торговлю — и уже через год, ну, может, чуть больше, наше многострадальное отечество вливается в содружество цивилизованных держав. И вот… Вот начинается! Штабс—капитан Петров с отрядом егерей берет под стражу государя императора. Вместе с наследником. И сделано это было чисто и четко, никто из государевой охраны не ушел, не доложил, не растрезвонил, так что столица ничего не знает. Только в Сенате паника: где государь? что с ним? как в воду канул! А государь у нас в казармах. Ему представлен манифест, в котором он все свои права на трон дарует народу. То есть никому. Но царь… вот этого мы как—то и не предполагали… царь отрекаться не желает — наотрез! И так проходит день, второй, вот и вторая неделя прошла, вот и третья… И я безвыездно при нем. Время идет, в столице слухи самые безумные; простой народ тоже волнуется. Ждать, понимаем, более нельзя, и ротмистр Гарков — с охраной — отправляется в Сенат. Он говорит: мол, так и так, в столь горький час, когда страна осталась без главы, гвардейские дивизии весьма обеспокоены создавшимся безвластием. Прискорбно, говорит Гарков, что государь исчез вместе с наследником, и, следовательно, правящая династия на них пресеклась. Но жизнь есть жизнь, продолжает Гарков, и чтоб придать уверенности огромной, трудно управляемой стране, ей срочно нужен новый государь, только на сей раз — Конституция. Вот ее текст. И представляет текст. Сенат ответствует: нам должно обсудить. Гарков уехал. А на третий день… нет, ближе к ночи, только Александр приехал… мы узнаем, что в столицу тайно введены надежные пехотные полки, и что назавтра Сенат обнародует манифест о злодейском покушении на императора и о временной передаче всей полноты государственной власти нынешнему председателю Сената, который в дальнейшем будет именоваться князь—регентом, хранителем императорской короны. То есть монархия, по сути, остается.

Офицер замолчал и отложил погасшую трубку.

— Но вы, — нетвердым голосом сказал Егор, — вы первым двинули свою роту на площадь! За вами ринулась толпа…

— Любезный юноша! — печально улыбнулся офицер. — Ну, не я, так нашелся б другой. А само выступление… Все это было предрешено изначально. Да, мы желали конституции. Мы собирались провести судебную реформу, ликвидировать монополию в торговле, оживить капитал, отдать государственные мануфактуры в частные руки, устроить банковскую систему, даровать всему трудоспособному населению равные избирательные права… Но кто нас понимал? Зачем, к примеру, мужику свободная печать? Ведь он неграмотный! И мы учили так: волю — всем, всем — землю, все — равны! Мы думали: потом, уже взяв власть, откроем для них школы, просветим. А вышло что? Верные Сенату войска стояли на одной стороне площади, мы на другой. От нас прошел парламентер — не приняли. Прошел второй — исчез. Мы развернулись в боевой порядок. Они ударили картечью. Я…

— Вы первым крикнули: «За мной!»

— А вы б молчали?

— Я…

— Вот то—то и оно. Мы двинулись в атаку, за нами хлынула толпа, и… Всё перевернулось в один день.

Офицер отвернулся и, глядя в окно, продолжал:

— И если б даже мы не поднялись тогда, то вскоре нашлись бы другие. Страна веками жила в рабстве и бесправии, и накопила в себе столько зла, что все равно когда—нибудь произошел бы взрыв. Народ был обречен на кровь.

— А император? Что с ним?

Офицер нахмурился и нехотя ответил:

— Он… той же ночью. А с ним и наследник. Вот из—за него—то, я думаю, из—за того невинного мальчика, я и не старею.

— Так это вы…

— Нет—нет! Ни в коем случае! Приехал Александр, и я сменился. Мы с Александром говорили до утра. Мечтали… А цесаревич — он причем?! Ему всего—то было восемь лет.

Егор подавленно молчал. Офицер достал из стола пистолет и протянул его Егору со словами:

— Он заряжен.

Егор вскочил и отшатнулся.

— Но отчего же? — удивился офицер. — Ведь вы…

— Нет! Ни за что!

— Тогда… тогда… — офицер медленно встал из—за стола…

Но тут в комнату вбежал Лескей.

— Мажар! — крикнул он. — Убежал!

— Кто, кто? — не понял офицер. — Какой Мажар?

— Да староста, Михайла! — поспешно объяснил Лескей. — Он вот с этим приехал! — и, подступив к Егору, зло спросил: — Что, вынюхали, гады? Я… — и уже было замахнулся…

— Не смей! — воскликнул офицер.

Лескей немного отступил, сказал:

— Кончай его, старшой!

Однако офицер его не слушал.

— Пойдем, — сказал он Егору, и они торопливо вышли из комнаты.

Сойдя с крыльца, Егор увидел толпившихся во дворе мужиков. Они стояли полукругом, смотрели пристально, молчали. Потом один из них спросил:

— А этот почему остался?

— Он мой товарищ, из столицы, — мрачно ответил офицер. — Где староста?

— Ушел. Поел, утерся, и…

— Давно?

Мужик пожал плечами.

— Кто сторожил?

Молчание.

— Иван! — ткнул пальцем офицер.

Высокий и рябой мужик снял шапку, выступил вперед.

— Уходишь, — сказал офицер. — А остальным остаться.

Глава одиннадцатая. Под образами и на полотенцах

Егор и офицер стояли на помосте, устроенном вдоль внутренней стороны частокола на высоте человеческого роста. Привычным движением подхватив ружье, Егор перевел курок на первый взвод и оглянулся.

Посреди двора Иван с трудом удерживал под уздцы гнедого, звероподобного коренника. Коренник вырывался, беспокоил пристяжных. Мужики — все с ружьями за плечами — грузили на сани мешки. Возле саней стояла Матрена, а рядом с ней еще две женщины и маленький мальчик, до самых глаз укутанный теплым бабьим платком.

— Ну, хватит, — сказал мужикам Иван и повел тройку к воротам.

Сперва в сани посадили мальчишку, следом за ним сели и женщины. Ворота распахнулись, Иван наотмашь, с оттяжкой стеганул лошадей и вскочил в сани уже на ходу. Тройка вынеслась за ворота и вскоре скрылась в тумане, висевшем над болотом.

Закрыв ворота, мужики один за другим стали подниматься на помост и становиться у бойниц. Двор опустел, лишь у крыльца стояли розвальни Михайлы.

Егор стоял, не шевелясь, смотрел вперед и ждал. Искрился снег. Холодное оранжевое солнце било прямо в глаза. Егор не выдержал и отвернулся, посмотрел на застывшего рядом с ним офицера. Тот, продолжая смотреть на болото, негромко сказал:

— Ну вот, опять! А я уж думал, кончилось. Болото. Глушь. Кто здесь найдет? — и офицер вздохнул, немного помолчал, потом опять заговорил: — В тот вечер, после взятия Сената, я еще смог их удержать. Ну а потом… Потом войска ушли. Меня определили в гарнизон. Ходили в караул для поддержания порядка. Грабежи, самосуды кругом. Замотался вконец… И вот на пятый день я выхожу на построение, командую… А мне кричат: «Ты кто такой?» Я им: «Ребята!..» А меня не слушают, свистят, кричат наперебой. Насилу успокоил, говорю: «Да объясните толком!» Выходит правофланговый Никифор Бровчик, говорит: «Желаем по домам, там землю раздают. В других полках еще вчера отставку объявили, и нам того же хочется» — «А ты присягу, — говорю, — давал?» А он: «Кому? Царю? Так вы ж его зарезали!» Тут я не выдержал и… Сбили с ног. И в крепость. Сижу на гауптвахте, требую полковника, а часовой смеется, говорит: «Полковник вас принять не может, он на фонаре» — «Как так?» — «А очень просто! Попили нашей кровушки, теперь не жалуйтесь» — «Так мы…» — «Молчи!» Пять месяцев сидел. Потом—таки бежал. Потом…

Вдали раздалась торопливая, беспорядочная стрельба, и вновь все стихло.

— Да, не успел Иван, — задумчиво проговорил офицер. — Похоже, обложили.

— Они по следу шли. За мной, — сказал Егор.

Офицер не ответил. Молчали долго. Ждали. Наконец из тумана послышался крик:

— Эй! Не стреляй!

Переглянулись.

Впереди, на болоте, шагах в двухстах от частокола, из—за бугра поднялся обер—вахмистр. По случаю важного дела он был в высоком картузе с малиновым околышем и в ярких рукавицах. Рядом с обер—вахмистром стоял Микита с белым платком на ружейном стволе. Обер—вахмистр стряхнул с шинели снег и крикнул:

— Эй, бунтовщики! Сдавайтесь! Не то не пощажу!

Никто ему не ответил, однако обер—вахмистра это не смутило. Набрав побольше воздуха, он продолжал:

— Открывайте ворота! Выходить по одному! Оружие в снег, руки за голову! — и, не дождавшись ответа, злобно махнул расписной рукавицей, вновь крикнул: — Ну, что притихли? Сдаетесь?

Молчали. Лишь только Лескей раздраженно воскликнул:

— Вот гад! Рукавицы, — помолчал и добавил: — Он их с Матрены снял. Вот только что. Небось, еще теплые были.

Обер—вахмистр тем временем повернулся к Миките и стал ему что—то раздраженно объяснять. Офицер не выдержал.

— Васятка! — крикнул он. — Васятка!

Обер—вахмистр оглянулся на крик.

— А, господин поручик! Здравия желаю! — обрадовался он. — Уж мы искали вас, искали! Прямо, не чаял встретиться.

— Васятка! — продолжал офицер. — До трех считаю; не уйдешь — пристрелю. Раз!

Обер—вахмистр плюнул в досаде и поспешно нырнул в туман. Вслед за ним скрылся и Микита. Вновь наступила тишина. Стыли пальцы, до боли впиваясь в ружье…

И — наконец — раздался первый выстрел. С болота. Пуля шлепнула, впилась в бревно, закурилась дымком, лизнула огнем… Вторая! Третья пуля! И от каждой — огонь! Ворота занялись пожаром…

А в поле — никого. Лишь снег да солнце да туман.

— Сдавайтесь! — крикнул обер—вахмистр. — Всех помилую!

— Ну—к, я его на голос, — пробурчал офицер и прицелился.

— Сдавайтесь!

И — выстрел в ответ. А за ним — как прорвало — открыли стрельбу остальные.

Один лишь Егор не спешил. Сдерживая волнение, он дождался, когда пластуны выбегут из тумана, а после, затаив дыхание, мягко нажал на курок — и тот, кого он выбрал, споткнулся, бросил ружье, схватился за руку…

Бежала к частоколу заметно поредевшая цепь пластунов. Обер—вахмистр, немного поотстав, размахивал саблей и кричал сорванным голосом:

— Давай! Давай!

Офицер тщательно прицелился, выстрелил…

— Вот черт! — воскликнул он. — Живучий! — и перезарядил ружье.