— Так… А не тянет тебя сочинить что-нибудь в рифму?

— Нет, не тянет. Мне хочется написать пьесу. Я задумал сюжет комедии. Мне, как ты знаешь, недостаёт Скриба.

— Зачем тебе Скриб, когда есть целых два Дюма! Это надо обдумать, мой мальчик. Писать пьесы может не каждый. Я, например, не умею. Значит, надо познакомиться с Дюма. Кстати, это очень хороший писатель. Я люблю его.

— Я тоже люблю его, Барнаво.

— А Жанну?

— Об этом тяжело и трудно говорить, Барнаво. К ней я не пойду, никогда!

— Ого! И ты это не лжёшь?

— Не лгу, Барнаво.

— Ты можешь солгать мне, но избави тебя боже лгать самому себе! Страшнее этого нет ничего на свете. Что касается Дюма, то я тебя познакомлю с ним. Мне это нетрудно.

— Не хвастай, — рассмеялся Жюль. — Ты и в самом деле знаком с Дюма-отцом?

— Не имею чести знать, но хорошо знакомый мне Арпентиньи — друг и отца и сына. Я это устрою, Жюль. Жанна не будет сосать кровь твоего сердца.

— Ты волшебник, Барнаво!

— Я очень люблю тебя, мой мальчик! В следующее же воскресенье ты отправишься в Сен-Жермен во дворец к Дюма. Да, да, у него есть дворец. Во дворце есть полсотни слуг. Отсюда мои связи. Приготовь фрак, перчатки, бутоньерку.

— Как ты это устроишь, Барнаво?

— Ты веришь мне, Жюль?

— Безусловно! Верю и изумляюсь! Недоумеваю и верю! Верю и боюсь!

— Самая настоящая вера, мой мальчик! Когда человек чего-нибудь захочет, он добьётся своего. Тем более и тем скорее, когда этот человек носит одежду швейцара. У него и связи, и знакомства, и хорошее настроение.

Месье Арпентиньи знал весь Париж, и он знал всех в Париже. Этот человек был богат, имел собственные дома в Фонтенбло, играл в клубах и много, для шику, проигрывал, писал пьесы, которые пробовали ставить, но после первых двух репетиций раздумывали и обращались к месье с просьбой написать что-нибудь другое. Арпентиньи охотно покровительствовал молодым литераторам, с республиканцами держал себя по-республикански, крайне правых взглядов держался в разговоре с монархистами, подкармливал анархистов — на тот случай, чтобы они оставили его в покое, когда, возможно, эти молодчики никому покоя не дадут. Пробовал месье заняться политикой, но из этого ничего не получилось: политикой кропотливо занялась буржуазия, и месье брезгливо умыл руки после первой же попытки.

На следующий день после беседы Барнаво с Жюлем в кабачке неподалёку от Сорбонны происходила следующая сцена. Жан Батист, кучер собственного выезда Арпентиньи, сидел за столом, потягивал вино и напевал песенку, поглядывая в окно. Было одиннадцать часов утра. Дядюшка Батист только что отвёз своего барина к его родителям. Коляска, запряжённая парой превосходных вороных, стояла у дверей кабачка.

— Ваш друг запаздывает, — сказал сидевший за стойкой хозяин. — Вам одному скучно. Не хотите ли, я заведу музыкальный ящик?

— Спасибо, я предпочитаю слушать музыку издали, — отозвался кучер и расправил свои пушистые, густые усы. — Я не тороплюсь. Налейте, хозяин, ещё кружку. Кстати, и лошадки отдохнут.

— Насколько я понял, — сказал хозяин, ставя на стол перед Батистом новую кружку вина, — вашему другу придётся иметь дело с лошадками, не так ли?

— После полуночи, — ответил кучер.

— Тем более, — будет и темно и поздно. Я боюсь, что ваш друг устроит какую-нибудь катастрофу и тем подведёт вас.

— Возможно, только вряд ли, — сказал кучер. — Услуга за услугу. Я не могу отказать человеку, который спас меня много лет назад. Ещё тогда я сказал ему: «Барнаво, я должен отблагодарить тебя; говори — чего ты от меня хочешь?» Он подумал и ответил: «Пусть твоя благодарность полежит на текущем счету, придёт время, и я воспользуюсь процентами». А вчера он пришёл ко мне за ними. Он сказал: «Дай мне твою коляску на завтрашний день». — «Что такое? — спросил я. — Ты хочешь вместо меня сесть на козлы?» — «Ты догадлив, — сказал Барнаво. — Именно так, я хочу сесть на козлы и взять в руки хлыст и вожжи. Мы уговорились о…» Мы поняли друг друга. Мой барин едет сегодня в Сен-Жермен к Дюма. Править лошадками будет Барнаво. Он берёт свои проценты. Я человек чести, я не могу отказать моему благодетелю.

— А вам известно, как он справляется с лошадками? — спросил хозяин кабачка.

— Барнаво всё знает и всё умеет. Меня страшит другое — как бы мой барин не заметил, что вместо меня на козлах сидит кто-то другой. Барин мой перепугается и прогонит меня. Этого я боюсь.

— Боюсь и я за вас, дядюшка Батист. Непонятно — зачем и для чего понадобилось вашему другу садиться на козлы? Нет ли здесь политического заговора?

— Это меня не касается. Пусть будет политический заговор, давай бог удачи, лишь бы коляска и лошадки не позже десяти утра стояли на месте в конюшне… А вот и сам Барнаво! — обрадованно произнёс кучер. — Здравствуй, дорогой друг! Садись!

Барнаво снял с головы форменную, в золотых позументах, фуражку, поклонился хозяину, пожал руку кучеру, сел на табурет, молча выпил кружку вина, отёр усы и бороду и знаком пригласил друга своего придвинуться ближе.

Разговор вёлся шёпотом. Хозяин тянул свою длинную шею, прикладывал рупором ладонь к уху, но чего-либо связного так и не услыхал. До него доносились отдельные слова, сказанные Барнаво, из них наиболее интригующими были карьера и миллион. Кучер, несколько раз произнёс одну и ту же фразу: благослови тебя бог и его ангелы.

Дядюшка Батист забрался на своё сиденье, щёлкнул бичом и уехал. Барнаво отправился на своё место у подъезда большого здания высших наук. В два часа он увидел Жюля, остановил его и сказал:

— Придёшь домой — ложись спать. В двенадцать, иначе говоря в полночь, переоденься, жди меня. Как твои дела?

— Всё хорошо, Барнаво, спасибо. Скучно мне…

— Потерпи, будет весело. Фрак и всё прочее добыл?

— Добыл, но…

— Не люблю этих «но».

— А я не люблю тех тайн, которые мне не хотят открыть! Кто тебя знает, что ты там придумал! Я опасаюсь неприятностей.

— Кто их боится, с теми они и случаются, мой мальчик. И ничего я не придумал, просто я действую. Для твоей пользы. Ты хочешь познакомиться с Дюма, Скрибом и Шекспиром, — отвечай, хочешь?

— Очень хочу! Только Шекспир давно умер.

— Будешь бояться да раздумывать, умрут и Дюма и Скриб!

— Мне хотелось бы познакомиться с Гюго. Я благоговею перед этим человеком.

— Всё в своё время, мой мальчик! Начнём с тех, кого ты только любишь. О Гюго я кое-что слыхал. Сегодня у нас Дюма. Повторяю: в полночь жди меня. Как следует выспись.

Ровно в полночь Жюль надел фрак, чёрные брюки в полоску, вдел в петлицу бутоньерку из живых цветов, купленную днём в магазине «Дары Ниццы», примерил перчатки — подарок матери — и подошёл к зеркалу.

Он увидел французского франта средней руки, какие обычно сидят в десятом ряду партера Большой оперы и толпятся в приёмных министерств, ожидая того чиновника, который должен говорить с секретарём по поводу заявления о приёме на службу, поданном три месяца назад.

— Ты похож на отца, — восхищённо сказал Барнаво, — на своего родного отца, когда ему было столько же, сколько сейчас тебе, а он в ту пору был красив, как его собственный отец, похожий на твоего прадеда. Садись, мой мальчик!

— Куда ты меня повезёшь?

— В Сен-Жермен, к Дюма.

— Мой бог! Да кто же меня познакомит с ним? И так поздно! Мы прибудем не раньше часа!

— В час тридцать. Лошадкам нынче досталось. Днём они отвезли в больницу жену нашего сторожа и покатали его ребятишек. С Дюма тебя познакомит Арпентиньи, он уже там, я отвёз его. Он сидел с каким то человеком в очках: они всё время болтали, и я узнал кое-что полезное для тебя. Дело в том, что сегодня папаша Дюма празднует выход нового романа и десятое издание «Трёх мушкетёров». Прибыли депутации из Англии. Ты приветствуешь Дюма от Нанта.

— Ночью? — рассмеялся Жюль.

— В доме Дюма не спят круглые сутки; а отдыхают в колясках и в гостях у своих родственников. Там, кстати, и высыпаются.

— Но каким же образом этот Арпентиньи познакомит меня с Дюма, если он мою особу и в глаза не видел?

— Вот это меня не касается. Я добываю лестницу, забираться повыше ты должен сам, без посторонней помощи. Ну-с, всё готово, оделся? Идём, мои лошадки соскучились. Садись глубже, в середине есть продавленное место. Накрой ноги мехом, — становится холодно. Прими независимый вид. Не вздумай разговаривать со мною по дороге, не то я увлекусь и привезу тебя не туда, куда надо. Разрешите ехать, шевалье де Верн!

— Вперёд, мой храбрый д'Артаньян!

— Ого, мы уже вообразили себя Людовиком! Между нами, мой мальчик, — Дюма, по-твоему, гений или просто сочинитель?

— Он чудо, Барнаво!

— И я так думаю. Он отнимает сон и заставляет забывать о том, что ты ещё не обедал. Не каждый может. Попробуй-ка!

— Попробую; моё всё впереди, Барнаво!

— Аминь, сир!

Барнаво щёлкнул бичом, лошади пошли шагом. Барнаво щёлкнул ещё раз. Лошади побежали. Через полтора часа коляска остановилась у подъезда загородного дворца Дюма. Здание было ярко освещено. Много карет и открытых экипажей стояло под аркой и во дворе, просторном, как городская площадь.

— Прибыли, — сказал Барнаво. — Возьми эту визитную карточку и вручи её лакею. Иди смело. Вообрази, что ты пришёл навестить своих родителей.

— Воображу, Барнаво. Спасибо! Мне страшно нравится эта чертовщина!

— Очень рад. Желаю удачи. Но помни, что в шесть утра ты должен покинуть этот дом. Я буду ждать тебя вон у того фонаря, видишь? Я отлично высплюсь за это время.

И вдруг совсем другим голосом, печально и тихо, проговорил:

— Мой милый мальчик! Если бы ты знал, до чего мне нехорошо и грустно!.. Ещё год, полтора, два, и ты перестанешь быть мальчиком, превратишься в барина, известного человека, а я снова стану одиноким, бедным, никому не нужным… Не забудь меня, Жюль, мой мальчик!

— Барнаво! — с жаром прервал Жюль. — Что ты говоришь!

— То, что говорят все старики, мой мальчик. Никогда не забывай о том, что на свете много бедных, задавленных нуждой и страданиями людей! Поднявшись наверх, всегда помни о тех, кто внизу. Может оказаться, что как раз там и… Ну, ладно! Иди! Держи себя с достоинством!

Жюль порывисто обнял Барнаво и трижды поцеловал его.

— Спасибо, мой мальчик! — страстно, отечески произнёс старик и прижал Жюля к своей груди. — У тебя доброе сердце. Ты будешь счастлив.

Жюль поднялся по мраморным ступенькам широкой лестницы, вошёл в квадратный полутёмный подъезд; швейцар распахнул перед ним двери. Барнаво сел в коляску, закурил трубочку. Слёзы умиления и печали затуманили его взор. Некие героические мечтания Барнаво сбывались. Всё идёт хорошо. Жаль только, что нет в живых месье Турнэ, издателя и редактора «Нантского вестника»…

— Он получил бы отличный, первосортный материал на целую полосу, — пробормотал Барнаво, устраиваясь удобнее в коляске. Было очень холодно.

Глава третья

Причуды месье Дюма

Мраморные лестницы в цветах и пальмах. Большой любитель и поклонник Востока, Дюма превратил вестибюль и площадки лестницы своего дворца в подобие сказки из «Тысячи и одной ночи». Разбогатевший романист и драматург голову потерял, подсчитывая все свои доходы, — их хватило бы на безбедное существование всех его потомков до скончания веков.

Потомки обступили Дюма и заявили: «Дай!» Дюма нанял секретаря — специалиста по потомкам. Работать этому человеку приходилось с утра до позднего вечера; значительно легче было литературному секретарю: за него работал сам Дюма. Привольно жилось лакеям — и тем, что служили в доме на улице Мира, и тем, которые жирели на хозяйских хлебах в загородном дворце. Друзья и благожелатели романиста предупреждали его:

— Богатство — вещь ненадёжная, тем более писательское. Сегодня вы можете купить всё, что угодно, завтра вы отправитесь обедать к своему соседу по мансарде. Не надо чудить, дорогой Дюма, — не бросайтесь деньгами, поберегите их!

— Какая глупость! — возражал Дюма. — Через два месяца я заканчиваю новый роман, деньги поплывут ко мне! Кроме того, я задумал ещё один роман, мне пока что не хватает…

— Времени?

— О нет!

— Документов?

— Пожалуй. Именно. Вы угадали. Я не знаю, как назвать новый роман. Когда я придумаю название, я уже отлично обойдусь без документов. Название поможет сочинить их, а там — поди проверяй! И кому, скажите по совести, нужны документы? Человеку, лишённому таланта и воображения!

Романы следовали один за другим. В Париже они выходили десятками изданий. Лондон, Лиссабон, Мадрид, Амстердам, Нью-Йорк, Лейпциг, Берлин, Петербург и Вена не успевали переводить творения Дюма. Он и сам точно не знал, сколько у него денег. Месье Арпентиньи советовал нанять специального секретаря, умеющего подсчитывать прибыли, падающие с неба. Дюма отвечал:

— Не будем подсчитывать. Я суеверен. Будем работать и тратить то, что есть.

Он работал утром, днём и вечером. Денежный шторм иногда сменялся устойчивой, тёплой погодой мелких гонораров по перерасчётам и позабытым платежам. В такие дни ему служил опытный специалист по финансовым затруднениям, умевший получать и те двадцать франков, о которых Дюма забывал в периоды денежного прилива.

Сегодня он праздновал выход нового романа и энное количество переизданий «Трёх мушкетёров» во всех странах мира. Специалист по реализации причуд Дюма, Поль Круазе, ранее работавший дрессировщиком попугаев в Марселе, напридумал кучу остроумных номеров, способствующих увеселению гостей. В штате прислуги имелись опытные распознаватели и психологи, на их обязанности лежало размещение посетителей соответственно их желаниям — тайным и явным. Дюма любил посетителей, являвшихся к нему с намерениями тайными. Круазе, наоборот, боялся таких людей и потому учредил особую отборочную комиссию, в натренированные руки которой и попал Жюль, едва лишь достиг площадки второго этажа.

Здесь его встретил человек, одетый во всё красное. Движением автомата он шагнул, остановился и, поклонившись, вопросительно произнёс:

— Месье?..

«Что ему надо? — подумал Жюль. — Ах да, визитную карточку!» — и протянул её.

— Пожалуйста!

Человек поднёс её к глазам, потом оглядел Жюля с ног до головы.

— Месье? — повторил он.

Жюль растерялся. Что нужно этому красноштанному, краснофрачному, красночулочному дураку? На нём даже парик цвета спелого помидора, а глаза как у кролика.

— Месье?.. — настойчиво произнёс он и чуть прикрыл дверь, скрытую за драпировкой.

— На карточке сказано, кто я, — нерешительно пролепетал Жюль, совсем не зная того, что именно стояло на карточке; Барнаво, правда, что-то говорил по этому поводу, но мало ли что и о чём говорил Барнаво…

— Месье?.. — настойчиво и даже устало произнёс красный человек.

— Жюль Верн, депутат от Нанта, — сказал Жюль. — Я прошу позвать месье Дюма, он…

Красный человек открыл дверь и с порога крикнул:

— Месье Жюль Верн, депутат от Нанта!