— Не хотите ли познакомиться с Гюго?

Жюль побледнел. Ему не хотелось верить, что это возможно. Познакомиться с Гюго.. Бог мой! Шутит он, этот легкомысленный, богатый де Кораль, и шутит неостроумно, зло…

— Вам необходимо познакомиться с Гюго, — сказал де Кораль.

— А вы с ним знакомы? — спросил Жюль, бледнея ещё больше.

— Я неизменный гость на его приёмах, — ответил де Кораль. — Если хотите, мы пойдём к нему в следующее воскресенье. В два часа.

Жюль произнёс только одно слово — самое короткое и самое энергическое из всех слов, какие только существуют на свете.

— О! — сказал Жюль, и на его широком лице бретонца пятнами проступила краска. Он был предельно взволнован.

— Разрешите сесть, — сказал он, опускаясь в кресло. — Это невозможно… — Жюль приложил руку к сердцу. — И не надо смеяться надо мною, не надо, пожалуйста! Оставьте меня с моими мечтами, они так дороги мне!..

— Вы, я вижу, очень любите Гюго!

— О! — воскликнул Жюль, закрывая глаза. — Если в вы только знали!

— В следующее воскресенье вы увидите мэтра, — просто и чётко проговорил де Кораль.

— Вто правда? Поклянитесь, это правда? Вы не шутите?

— Я не могу обещать вам свидания с господом богом, — ответил Кораль, — но познакомить с Гюго — это в моих силах.

Жюль кинулся де Коралю на грудь, припал к ней и едва не разрыдался.

— Через десять дней я буду представлен Гюго, — похвастал Жюль Аристиду Иньяру. — Невероятно! Ты веришь в это? Непредставимо!

— И даже очень, — поддакнул Иньяр. — Гюго живёт замкнуто, он в ссоре с правительством, его почти невозможно увидеть. И всё же я верю, что ты увидишь мэтра. Счастливец! Давно ли в Париже и уже знаком с самим Гюго!

О предстоящем визите к знаменитому писателю узнала и хозяйка Жюля.

— Вы родились не только в сорочке, но в сорочке с бантом, как говорят у нас в Пикардии, — сказала мадам Лярош. — Вы далеко пойдёте!

— Ну вот, мой мальчик, у тебя такие связи, каких нет и у премьер-министра, — сказал Барнаво. — Два Дюма, один де Кораль, месье Арпентиньи, музыкант Аристид Иньяр, а теперь прибавляется сам Гюго. В эту компанию так и просятся президент республики и португальский король. Не удивлюсь, если сам папа римский пригласит тебя на партию в бостон. Пора тебе начать стричь купоны, мой мальчик!

Виктор Гюго жил в доме № 37 по улице Тур д'Овернь. Дом стоял на высоком холме. Из окон своего кабинета Гюго видел (был солнечный, тёплый воскресный день), как к дому его приближались двое людей — в одном он признал де Кораля, другого не знал вовсе. Гюго пристально, насколько позволяло расстояние, вгляделся в незнакомца: на нём были светло-серые брюки, коричневый пиджак, чёрный, повязанный пышным бантом галстук. Трость с массивным набалдашником молодой человек нёс на плече, как ружье.

— К нам идёт де Кораль и с ним кто-то из провинции, — сказал Гюго своей жене. — Задержи их, пожалуйста, я хочу сегодня молчать и слушать, я утомлён…

Де Кораль и Жюль поднялись на второй этаж и остановились перед огромной массивной дверью; в неё была вделана медная доска с надписью:

ВИКТОР ГЮГО

Жюль благоговейно обнажил голову и присел на полукруглую мраморную скамью. Лицо его блестело от пота, светлые волосы торчали вихрами во все стороны. Элегантный, подтянутый де Кораль отлично понимал состояние Жюля и снисходительно поучал его, как вести себя у Гюго.

— Не робеть, быть самим собой, поменьше спрашивать, побольше слушать, ничем не хвастать, не читать своих стихов, не просить стихов у мэтра. Вы, наверное, увидите и Теофиля Готье — это поэт, добрый человек, но сноб, чуточку позёр, горячий спорщик. Не сцепитесь с ним, — вам достанется от него!

— Он спросит меня, мой дорогой Гюго: кто вы такой? — в сотый раз принимался Жюль за репетицию, предполагая, что Гюго начнёт именно с этого. — Я отвечу: «Студент юридического факультета Жюль Верн из Нанта». Он спросит меня: «Нравится ли вам учиться на этом факультете»? — «Нет, мэтр, мне не нравится учиться на этом факультете». Он спросит: «А почему?» Я отвечу…

— Гюго был адвокатом, — сказал де Кораль. — Я думаю, что он спросит вас о занятиях, о настроении молодёжи…

— К этому я не приготовился, — растерянно проговорил Жюль, обмахиваясь цветным в полоску платком. — Он спросит, что я делаю. Я отвечу: «Учусь писать пьесы…» Гюго улыбнётся и попросит прочесть что-нибудь. Я прочту «Мой Нант».

— Ради бога, не читайте вашего Нанта! — испугался де Кораль. — Сто сорок строк это очень бестактно для первого знакомства! Найдите что-нибудь покороче — строк на двадцать. И ни о чём не спрашивайте мэтра, займитесь разговором с мадам. Она большой знаток старинного фарфора и венецианского стекла, поговорите о чашках и бокалах шестнадцатого века — это её конёк. Вы очаруете её.

Жюль схватился за голову:

— Мой бог! Как трудно, как сложно! Фарфор! Чашки! Бокалы! Я ничего не смыслю в этом, ничего. Я не пойду к Гюго! Пусть мечта останется мечтой!..

— Глупости, пойдёте, — спокойно произнёс де Кораль. — Дышите, чёрт вас возьми, глубже! Вообразите, что ныряете в океане!

— Вообразил, — тяжело дыша, ответил Жюль. — Очень холодная вода, сударь! Я плохо плаваю! Акулы!..

Де Кораль потянул на себя ручку звонка. Дверь открыл старый слуга, седой и высокий, очень похожий на Авраама Линкольна.

— Мадам и месье просят подождать в приёмной, — с поклоном проговорил он.

Приёмная сверху донизу была обита тёмной кожей. Кресла с непомерно высокими спинками, рассчитанные на великанов, стояли вдоль стен. Портреты Шатобриана и Робеспьера[11] висели в простенках между окнами. Сотни безделушек из фарфора, нефрита и кости покоились на стеклянных полках в особых шкафах с зеркальными стенками.

— Я попал в музей, — сдавленным шёпотом произнёс Жюль. — И это только приёмная! А что же там? — Он указал на дверь, прикрытую тяжёлым занавесом.

Дверь открылась, и тот же слуга пригласил:

— Мадам и месье просят вас!

Жюль вошёл следом за де Коралем, и первое, что он увидел, был красный жилет — от самого подбородка, подпёртого тугим крахмальным воротником. «Кто это?» — спросил себя Жюль. Бесстрастное, каменное выражение лица этого человека поразило Жюля, — ему показалось неприличным и дерзким надевать на себя такой жилет. Костюм как костюм, но жилет… Человек этот в самой непринуждённой позе стоял посередине большой квадратной комнаты и курил длинную, тонкую трубку.

Жюль поклонился ему.

— Готье, — отрекомендовался человек в красном жилете и сделал глубокую затяжку.

Жюль в замешательстве назвал свою фамилию трижды. Готье пресерьёзно заметил:

— Поберегите ваши силы, сударь!

Де Кораль подвёл Жюля к хозяину дома и сказал:

— Мой друг Жюль Верн жаждет быть представленным вам, мэтр!

Вот он — Гюго! Знаменитый, любимый передовой Францией Виктор Гюго! Враг монархии, король поэтов, академик, драматург, романтик, публицист, друг обездоленных и защитник угнетённых, гроза болтунов из роялистических клубов, живое знамя республиканцев, человек несгибаемой воли, сорокасемилетний юноша, имя которого уже обросло легендами во Франции и за её пределами, будущий изгнанник, гордость мировой литературы, писатель, автограф которого на книжном рынке расценивается необычайно высоко, человек, ежедневно получающий приветственные письма и анонимки с угрозами, — вот он, Гюго!

Взволнованность Жюля достигла предела, сердце его колотилось где-то в висках и темени, а там, где ему полагалось быть, вдруг стало пусто и холодно. Вот он, Гюго! Мой бог! Бежать, провалиться сквозь землю, растаять, исчезнуть! Сейчас он начнёт задавать вопросы.

— Кто вы и откуда? — спросил Гюго.

Жюль поднял глаза и одним взглядом охватил Гюго. Среднего роста, коренастый, плечистый человек, чем-то очень похожий на Пьера Верна, с подстриженной полуседой бородой, крупным носом, — он, этот великий человек, приветливо улыбается, в его глазах неизъяснимый свет и доброта, высокий лоб весь перерезан морщинами…

— Студент юридического факультета, мэтр! Родом из Нанта. Мой отец — адвокат, но я…

Позволительно ли добавить то, о чём ещё не спрашивают? На выручку пришла дама — очень красивая дама в чёрном платье, она стояла подле Гюго и с улыбкой смотрела на Жюля.

— Но вы не хотите быть адвокатом, — догадливо договорила она и протянула руку — не для пожатия, а для поцелуя: тонкие пальцы её трепетали у самых губ Жюля.

Он поцеловал эти пальцы, взял их в свою руку, пожал и выпустил. «Так ли это делается? — подумал он. — Дома всё это было проще…» Мадам Гюго милостиво склонила голову и, оправив платье, опустилась в кресло. Немедленно сел и Гюго. На краешке дивана, обитого чёрным бархатом, устроился Жюль. Де Кораль и Готье продолжали стоять, о чём-то тихо переговариваясь.

«Очевидно, так принято», — подумал Жюль, не зная, можно ли положить ногу на ногу, — сидеть с поджатыми под диван ногами было неудобно, но именно так сидел в своём кресле Гюго. Но вот он вытянул левую ногу, руки скрестил на груди, и Жюль облегчённо вздохнул, приняв ту же позу. Над его ухом клокотала трубка Готье.

— В своё время и я был адвокатом, — произнёс Гюго. — Я очень рад, что перестал быть адвокатом, — добавил он. — В сущности, мы все адвокаты, — я имею в виду защиту справедливости. Но есть адвокаты-профессионалы, служители официального закона, они защищают несправедливость, по большей части. Им за это платят, дают чины и награды.

— Награды дают очень редко, — вставил Жюль, вспоминая своего отца.

Гюго не обратил внимания на эту реплику и продолжал:

— Мы наблюдаем страшные вещи в нашей милой Франции. Ум, самостоятельность мысли и честное, свободное слово преследуются, поощряется казённое благодушие, популяризация низких истин и страстей, оторванных от народа. Вы, — Гюго посмотрел на Готье, — Совершенно напрасно защищали Дюшена…

Жюль подумал: «Ага, они уже тут о чём-то спорили. Очень хорошо! Значит, можно сидеть и слушать. Очень интересно!»

— Совершенно напрасно, — повторил Гюго. — Ваш Дюшен каждый день кричит в своей газете: «Мы процветаем!» Никогда никто не кричит, если он процветает, никогда и никто! В театрах у нас водевиль, в литературе… О нет, литература жива! Она жива, несмотря на то что её хотят превратить в балаганного плясуна! Литература должна учить, направлять, вскрывать зло, — писатель должен жить с высоко поднятой головой, да!

— Вы говорите о трибунах, — спокойно отозвалея Готье, — я имел в виду только себя и моих друзей.

— Вы и ваши друзья — это и есть литература! — загремел Гюго, и глаза его сверкнули гневом. — Кто-то, по-вашему, борется, а кто-то стоит в стороне и грызёт шоколадную конфетку!

— Вы суровы, мэтр, — спокойно возразил Готье, стараясь не смотреть на Гюго. — Вы действуете гиперболой, так нельзя — нельзя в данном случае. Нельзя всё переносить на Францию и её судьбы.

— Только Франция! — громко сказал Гюго, на секунду привставая. — Только её судьба! Отечество, отечество и ещё раз отечество! Прежде всего отечество! Потом литература, если в том есть надобность!

— Правда! Святая истина, мэтр! — воскликнул Жюль, хлопая себя по колену. — Я с вами согласен, мэтр!

Гюго увлёкся. Ему, чья жизнь, как он сам говорил приближалась к вершине горы, после которой все дни наши «катятся вниз, как камешки», приятно было видеть сочувствие своим взглядам от представителя молодёжи. Он улыбнулся Жюлю. Жюль привстал, хотел что-то сказать — и молча опустился на диван. Гюго нравился этот молодой бретонец, нарядившийся для чего-то столь нелепо и безвкусно. «Шуточки де Кораля, — решил Гюго. — Он любит иногда подвести простодушного человека, очень любит…» Гюго рассматривал своего нового гостя внимательно и пытливо, раздумывая о том, какой костюм больше подошёл бы ему: куртка рыбака или рубаха крестьянина?

— Расскажите, что вы делаете, — обратился Гюго к Жюлю.

Жюль взглянул на де Кораля — тот ободряюще кивнул и улыбнулся. Жюль перевёл взгляд на мадам Гюго. Она качнула головой, что означало: говорите вce, что вам угодно, чувствуйте себя как дома. Жюль поднял глаза на Готье: поэт ковырял крючком в своей трубке и чему-то насмешливо улыбался. Жюль посмотрел на Гюго. Необходимо ответить этому сосредоточенному на какой-то мысли человеку так, чтобы он на всю жизнь запомнил слова Жюля. Кроме того, следует ответить с максимальной ясностью и лаконизмом: ответы длинные скоро забываются, в памяти остаётся только то, что выражено скупо. Десять дней, с утра до вечера, репетировал Жюль предстоящий ему ответ.

— Я делаю далеко не то, что мне хотелось бы, мэтр, — произнёс Жюль.

Молнией сверкнула мысль: «Только бы он не перебил! Иначе я собьюсь!..»

Гюго молчал.

— Я хочу заняться литературной деятельностью, литература тянет меня, — проговорил Жюль. — Я очень люблю всё, что имеет отношение к науке. Люблю физику и астрономию. Может быть, можно писать романы о науке, мэтр, я думаю об этом. Только не знаю, как это сделать… — Он развёл руками. — Я ещё ничего не знаю, мэтр, и Ваш вопрос очень труден для меня. Сказать по совести, дома я приготовил ответ, но вижу, это совсем не то, не так. Простите меня, мэтр!

Гюго откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза рукой, потом выпрямился, снова скрестил руки на груди. «Отец, живой отец мой», — подумал Жюль и заложил ногу на ногу.

— Сейчас я должен писать всё что угодно, для того чтобы существовать, — сказал он, уже нисколько не робея.

— Что вы называете существованием? — резко спросил Гюго, и кресло скрипнуло под ним.

К такому вопросу Жюль не был подготовлен, однако он быстро нашёлся:

— Существованием я называю ежедневную суету и хлопоты, нечто бесцельное и скучное, мэтр! Для того чтобы делать то, что мне нравится, к чему я чувствую призвание, необходимы время и средства.

— Так, — сказал Гюго, поднимая голову и глядя в упор на Жюля. — Ежедневную суету можно превратить в интересную, полезную для себя и людей работу. Суетится только тот, кто не знает, чем ему заняться. Непременно пренебрегите всем во имя задуманного. Живите деятельно, не суетясь.

— Я очень люблю науку, — перебил Жюль и тотчас побледнел, дивясь своей бестактности.

— Очень хорошо, — одобрил Гюго, меняя интонацию. — Служите науке, она нужна народу. Но прежде всего для этого необходимо образование. Надо много знать, чтобы дать что-то народу.

— Вот я и ищу себя, — теряя всё своё самообладание, произнёс Жюль, следуя расписанию домашних репетиций. Он любил эту фразу настолько, что даже перестал видеть в ней смысл.

Гюго вложил в неё тот смысл, о котором Жюль и не подозревал:

— Вы ищете себя? О, как мне это знакомо! И до какого же возраста, приблизительно, намерены вы искать себя?

— Год, два, три — я не знаю, — потерянно и смущённо ответил Жюль.

— Так. Ну, а кто будет вашим оповестителем? — спросил Гюго так строго, что Жюль кашлянул, закрыв глаза. — Я хочу сказать, мой дорогой юноша, — кто же шепнёт вам на ухо утешительную весть: ты нашёл себя! Кто? И как, наконец, узнать, что вы нашли себя, а не кого-то другого?

— Я это почувствую, мэтр!

— Ага! — ядовито процедил Гюго. — И что же тогда вы скажете себе, что будете делать? Думайте, думайте, не торопитесь! Я подскажу, если вы ошибётесь.

— Наверное ошибусь, мэтр, — со вздохом сказал Жюль. — Подскажите сразу!

— Хорошо, подскажу, — оживился Гюго. — Не себя надо искать, совсем нет, но то дело, в котором вы с предельной полнотой сможете служить родине своей и народу. Обществу, людям, будущему!

Гюго щёлкнул пальцами.

— Ищите себя в прогрессе, в науке, — продолжал он. — Сама литература есть наука — её область, самая увлекательная и доступная всем. Если только, само собою, она талантлива. Литература неталантливая вредна!

— Спасибо, мэтр! — задыхаясь проговорил Жюль, привставая с дивана. — Почти то же самое говорил мне и мой сосед Блуа. Он говорил… Простите, я вас слушаю!

— Будет дурно, если вас будут читать только избранные, — сказал Гюго, искоса посматривая на Готье, который вдруг насторожился. — Мы живём и работаем не напрасно, когда нас любят внизу. Вы понимаете?

— Понимаю, мэтр! Я счастлив! — Жюль встал и поклонился Гюго.

Совершенно неожиданно заговорил Готье.

— Искусство есть форма, — начал он холодно и бесстрастно. — Прекрасны все темы: и наука, и люди, и вот эта трубка. Я предпочту хорошо изображённую — словом или красками — трубку бездарному портрету человека. Талант, произведение искусства, оценка тех, кто понимает! Вот круг!

— А я предпочту портрет, пусть и посредственно написанный, — вмешалась мадам Гюго. — Это вызовет соревнование. Трубка соревнования не вызовет. Цель искусства — человек, а не то, что он держит в зубах!